Полночное кафе

      Ханджи стояла, согнувшись, и никак не могла отдышаться. Хотя не в дыхании даже было дело: грудная клетка работала как надо, опускалась и поднималась, и лёгкие принимали воздух, но где-то в глотке всё ещё стоял удушающий вкус, мерзкий и маслянистый. Вкус тёмной воды будто продолжал душить её и здесь, в безопасных стенах кафе, и чувствовала она себя так, будто в очередной раз провалилась в болото с головой и не успела задержать дыхание. Она сглотнула, но вкус не ушёл — застрял где-то на корне языка.       Внутри всё дрожало, как тот самый камертон. И первое, что ощутила Ханджи, когда гадкое ощущение во рту её отпустило, — ликование. Безумное, почти истерическое: она вспомнила! Она действительно вспомнила, и это не было иллюзией, не было всё-таки трюком уставшего мозга. Это было вполне себе реальным. Тем, что существовало до кафе, а значит, до кафе вообще что-то существовало, и это была не пустота, не вакуум, не дыра. Это был лес. Мёртвый, конечно, чёрный, бесконечный, страшный, но лес. Но даже мёртвый и бесконечный лес во сто крат лучше, чем ничего.       Рядом с ликованием она почти сразу нащупала ужас. Потому что восемьдесят лет, как оказалось, она брела через этот лес, захлёбывалась, тонула, выбиралась и снова шла. И если это было правдой — а это было правдой, она знала это, она это видела своими глазами и откашливала собственным горлом, — то что это говорило о ней? Кто она вообще такая?       Ханджи тряхнула головой. Слишком много. Даже несмотря на то, что она сама хотела вспомнить, сама просила, сама подошла к этому старику — всего было слишком много. А ей, помимо всего прочего, за эти ценные знания предстоит заплатить. Что ж, платить ей и правда было нечем, кроме собственной жизни, которая то ли была, то ли нет — проверить можно только одним способом, который ей был не по вкусу. Но Сэм совсем не похож на кровожадного маньяка. Не похож ведь? Старик с книжкой и чашкой чая. Что он сделает — зафилософствует её до смерти? Очень вряд ли. Так что о цене она решила подумать позже, гораздо позже. Когда-нибудь. Сейчас важно совсем другое.       Она подняла глаза на Сэма. Он смотрел на неё всё с той же чуть рассеянной улыбкой, будто ничего не произошло. Будто он не выцарапал из её головы только что то, что и в страшном кошмаре не приснилось бы.       — Как вы это сделали? — спросила она и поморщилась. Вкус болота всё ещё сидел на языке.       — Я ничего не делал, юная леди.       — Но…       — Всё это было в вас, — он чуть склонил голову к плечу. — Там, — он легонько коснулся её виска, — откуда вы всё это время пытались это достать. Я лишь… как бы верно выразиться… помог вам вспомнить то, что вы позволили себе временно не помнить. Моей заслуги здесь нет.       И вдруг Ханджи стало так легко, что она едва не расхохоталась. Мысли, которые терзали её все эти дни (или недели, или циклы, или сколько их там было), вдруг отступили. К чему были все переживания? К чему было мучить себя, пытаясь решить загадку, которая изначально была ей не по зубам? И не потому, что она глупая, а потому что катастрофически не хватало данных, инструментов, кого-то, кто мог бы просто взять и помочь. Она мучилась, злилась, кричала, хватала Леви за рубашку, а ответ всё это время сидел за барной стойкой и переворачивал страницы.       И если Сэм смог открыть ей это — то, что было до кафе, — значит, он сможет и больше. Если было что-то до кафе, значит, почти наверняка было что-то и до леса. До мёртвых деревьев. До чёрной воды. Кем она была? Откуда пришла? Почему оказалась там, а не где-то ещё? Сэм знает, Ханджи в этом уверена, и если он помог ей сейчас — поможет и дальше.       Ханджи выдохнула и почувствовала, как отпускает напряжение в плечах. Болотный привкус всё ещё держался, но теперь он не пугал. Он был, скорее, напоминанием о том, что она на верном пути.       — Если я смогла вспомнить лес, то смогу вспомнить и то, что было до него. Верно?       Сэм ожидаемо улыбнулся. Ни «да», ни «нет» не прозвучало, но Ханджи это уже не волновало. Она получила больше, чем надеялась, и это было только начало.       Глядя на старика, она чувствовала, как внутри всё зудело от нетерпения. Ей очень хотелось спросить: кто он? Как он это сделал? Почему он вообще сидел здесь, с этой книгой, с этим фантиком, с этой дурацкой улыбкой? Но что-то в самый последний момент её остановило. Может, интуиция или опыт, или какое-то чутьё, которое сказало: не надо.       — Ладненько, — пробормотала она, поправляя очки. — Не буду спрашивать, кто вы и как вы это сделали, хотя мне очень этого хочется.       — Вы удивительно понятливы для человека, который ещё вчера едва не обрушил потолок, — заметил он.       — Я и сегодня могу это сделать, если понадобится, но сейчас не об этом, — она опёрлась локтями о стойку и подалась вперёд. — Почему вы мне помогли?       Сэм ласково провёл ладонью по обложке книги.       — Всё очень просто: я помог, потому что вы попросили о помощи. А тот, кто о ней просит, всегда её найдёт — если, конечно, отыщет того, кто будет в силах её оказать.       Ханджи ухмыльнулась.       — Помогать вы мастак, я посмотрю. Хоть и не бесплатно.       — О, пока что совершенно бесплатно. Счёт я выставлю позже.       — Вот как. И что же вы потребуете?       — А вот это, — он поднял на неё глаза, — мы с вами обсудим, когда придёт время. Если оно, конечно, придёт. А пока — вы, кажется, хотели спросить меня о чём-то ещё, я прав?       Ханджи моргнула. Действительно. Она о стольком хотела его спросить, что вопросы теснились в голове, как пассажиры в переполненной повозке, и каждый порывался выскочить первым.       — Давно вы здесь? — выпалила она.       — О, весьма и весьма давно, — Сэм откинулся на спинку стула. — Я был здесь до того, как пришёл Леви. До того, как пришёл предыдущий хозяин, чьё имя, увы, уже стёрлось из моей памяти. До того, как эти стены стали тем, чем они стали. До того… — он замолчал и посмотрел куда-то в потолок, — …впрочем, это уже неважно. Или, вернее, важно, но не для сегодняшнего разговора.       — То есть вы здесь целую вечность, — подытожила Ханджи. — И зачем?       — Зачем? — Сэм переспросил, и в голосе его прозвучало неуловимое недоумение, будто вопрос был настолько простым, что он растерялся, прежде чем смог найти на него ответ. — Зачем человек сидит в кафе, юная леди? Пьёт чай. Читает книгу. Наблюдает. Разве этого недостаточно для того, чтобы… — он сделал паузу, подбирая слово, — …пребывать?       — Нет. То есть да, но это как-то странно. Если вас послушать, то можно подумать, что вы сидите здесь без причины и цели. Так, получается?       — Вы задали вопрос и сами же на него ответили. Это прекрасный навык, юная леди, берегите его.       Ханджи шумно выдохнула через нос. Ладно, зайдём с другой стороны.       — Это место вообще реально? — она обвела рукой зал. — Кафе, стены, чашки, чай. Или это всё… ну, не знаю… декорация? Сон? Галлюцинация?       — А что есть реальность? — Сэм приподнял бровь, и Ханджи вдруг захотелось треснуть его книгой по голове. — То, что вы видите? То, что вы помните? То, что можно потрогать? — он постучал пальцем по стойке. — Это дерево, безусловно, настоящее. Во всяком случае, на ощупь. И чай, который заваривает наш дорогой хозяин, тоже вполне реален — вы пили его и, заметьте, ни разу не жаловались. Но если вы спрашиваете, существует ли это место в том смысле, в каком существуют улицы, города, поля и леса… — он выдержал паузу, и в ней тихо звякнула ложечка о чью-то чашку, — …я бы сказал, что оно существует иначе. По своим собственным законам. Как сон, который снится сразу нескольким людям, и каждому по-разному, и всем одновременно.       Ханджи нахмурилась. Ответ был красивым, несомненно, но совершенно бесполезным.       — Значит, и да, и нет, — сказала она.       — Именно.       — Прекрасно, просто замечательно. Тогда следующий вопрос: я была права насчёт смерти?       — А вы сами как думаете?       — Я не думаю — я знаю. Гэри получил пулю в лоб и собрал свои мозги обратно, а живые так не делают, в этом я точно уверена, просто я хочу услышать ваше мнение.       Сэм кивнул.       — Вы наблюдательны. Это прекрасное качество.       Ханджи переминалась с ноги на ногу от нетерпения, от того, что энергия, которая до этого таилась где-то внутри, теперь искала выход и находила его в самых дурацких движениях. Она переступила с левой на правую, с правой на левую, одёрнула рукав, хотя он не нуждался в одёргивании, и прижала ладони к бёдрам, потому что они сами собой сжались в кулаки.       — Так я всё-таки права? Все здесь мертвы?       — Мертвы — слишком грубое слово, юная леди. Оно подразумевает, что жизнь и смерть — это два полярных состояния, не так ли? Как свет и тьма, как «включено» и «выключено». А это, боюсь, упрощение, — он снял очки и протёр их платком. — Скажем так: никто из здесь присутствующих не жив в том смысле, в каком вы или я привыкли понимать жизнь. Они ушли, но ещё не дошли. Понимаете, о чём я?       Ханджи нахмурилась.       — Не совсем.       — Это как… — он задумался, подбирая слово, — …как зал ожидания. Все здесь уже покинули одно место, но ещё не прибыли в другое, и будут сидеть здесь до тех пор, пока что-то не сдвинет их с мёртвой точки.       — А я? — спросила она тихо. — Я тоже в этом… зале ожидания?       Старик отложил очки на стойку и, прищурившись, окинул её оценивающим взглядом.       — Вы ещё не решили.       — Не решила «что»?       — Стоит ли вам идти дальше. Это, знаете ли, иногда вопрос выбора. Не куда идти — это как раз предрешено, а когда. Мёртвые не возвращаются, юная леди, но они могут... задержаться. Некоторые, увы, навсегда.       Ханджи почувствовала, как по спине пробежал холодок. Ответ ей не понравился, но она не могла понять, чем именно. Сэм, кажется, только что открыл ей самую важную вещь в её жизни — впервые говорил почти прямо, как есть, без дурацких метафор. И именно это, наверное, её испугало.       — Значит, отсюда можно уйти? — она не унималась.       — Можно попытаться.       — Я десять раз пыталась и десять раз возвращалась обратно.       — Значит, вы ещё не готовы.       — Не готова к чему?!       — К тому, что ждёт вас снаружи.       Ханджи сжала кулаки, едва не подпрыгнув на месте.       — А что ждёт снаружи?       — У каждого своё, — Сэм пожал плечами. — Кто-то возвращается в болото. Кто-то — в лес. Кто-то — в пустоту. А кто-то — в объятия тех, кто ждал его целую вечность. Мне, признаться, неизвестно, что ждёт снаружи вас. И — простите мне эту прямоту — я не уверен, что вы сами хотите это знать. По крайней мере, сейчас.       Ханджи открыла рот, чтобы возразить, но тут же закрыла, потому что он был прав. Ей бы очень хотелось узнать — и одновременно не хотелось. Лес и болото она уже видела, хлебнула сполна, и если снаружи её ждало то же самое, или что-то похуже, или — кто знает? — что-то такое, о чём она даже не догадывалась, готова ли она к этому прямо сейчас?       — Вы невыносимы, — сказала она.       — Вы слишком строги ко мне, юная леди.       Ханджи выдохнула и попробовала ещё раз. Она сыпала и сыпала вопросами: почему посетители повторяли одни и те же слова? Почему Леви не такой, как они? Крыс — он вообще кто? Что это за комната в конце коридора? Почему часы показывали чушь? И с каждым вопросом Сэм улыбался всё шире, и с каждым вопросом его ответы становились всё более обтекаемыми, двусмысленными, абстрактными — он уворачивался, как уж на раскалённой сковороде, и делал это так виртуозно, что Ханджи даже не сразу замечала, что ей ничего толком и не сказали.       — Часы? Ах, часы. Они показывают время — просто не то, к которому вы привыкли.       — А какое?       — Другое.       — Какое?!       — До вашего появления стрелок было меньше.       Или:       — Комната в конце коридора существует. Или не существует. Это зависит от того, кто туда идёт и зачем.       — Я туда не ходила.       — Знаю. И, поверьте, это было мудрое решение.       Или:       — Крыс — это крыс. Он здесь, и этого достаточно. К чему усложнять?       И постепенно, слово за словом, ответ за ответом, энтузиазм Ханджи начал гаснуть. Она смотрела на Сэма, на его улыбку, на его аккуратно сложенные руки, на его фантик, торчащий из книги, и чувствовала, как внутри закипает что-то похожее на обиду или даже на разочарование. Он помог ей — только что, вот только что, он открыл ей то, что она не могла открыть сама. А теперь? Почему он вдруг перестал? Почему снова эти загадки, эти улыбки, эти увороты?       — Послушайте, — сказала она, опираясь руками на стойку. — Вы ведь уже открыли мне мои воспоминания. Вы так сильно мне помогли — я не знаю, как это работает, но вы очень-очень мне помогли. Так помогите ещё! Я заплачу всё, просите любую цену, терять мне всё равно нечего.       Улыбка слетела с его лица мгновенно, будто кто-то смахнул её тряпкой. Он придвинул книгу ближе к себе, распахнул её не глядя, где-то в середине.       — Это огромное заблуждение, юная леди, — сказал он тихо.       — Что именно?       — Что вам нечего терять. Все так говорят и все ошибаются, потому что не осознают: терять, даже мёртвому, есть что. Иногда даже больше, чем живому. У вас всё ещё есть какая-то память, надежда, вы сам. Не стоит разбрасываться такими словами.       Ханджи готовилась возразить, но старик уже на неё не смотрел. Казалось, он вовсе забыл о её существовании и о том, что она, вообще-то, стояла прямо напротив него и сверлила взглядом. Он нашёл нужную ему страницу, провёл по ней пальцем и погрузился в чтение. Или сделал вид.       Она уже хотела развернуться и уйти, хотя уходить здесь особо было некуда, — когда услышала шаги. Из коридора вышел Леви и направился к кухне. Прошёл мимо неё, не глядя и даже не кивнув, и скрылся за дверью. За ним, мелко перебирая лапками, семенил Министр, но на кухню он не пошёл — свернул к угловому столику, где Гэри и Джо как раз заканчивали очередной виток своего бесконечного спора (теперь, кажется, о том, что лучше — масло или маргарин, хотя кто их разберёт), и одним ловким прыжком взгромоздился на столешницу. Выудил откуда-то из складок шерсти мятую сигарету, прикурил и вальяжно затянулся.       Ханджи перевела взгляд с Министра обратно на Сэма. Он, кажется, окончательно исключил её из списка людей, заслуживающих его внимания. Что ж. Она найдет другого собеседника. Поправив очки, она направилась к кухне. Дверь противно скрипнула, и Ханджи поймала себя на мысли, что ей нравится этот звук, она начинала к нему привыкать, и это пугало: привыкать к чему-то в этом месте значило принимать его правила, а принимать правила она не хотела.       Леви стоял у дальней столешницы спиной к двери и даже не обернулся. Перед ним на разделочной доске снова лежало что-то круглое и оранжевое, и он размеренно нарезал это тонкими ровными кружочками. Нож ходил вверх-вниз, вверх-вниз, ни на секунду не сбиваясь с ритма. Ханджи на секунду засмотрелась.       — Проваливай, — произнёс Леви, не поворачивая головы.       — Я тихонечко тут посижу, — виновато пробубнила Ханджи и, не дожидаясь разрешения, уселась на край стола. — Готовь себе на здоровье, я мешать не буду. Ты меня даже не услышишь.       — Уже слышу. Без странных подарков пришла, я надеюсь?       — Сегодня с пустыми руками, честно, — она нервно хихикнула.       Леви что-то буркнул себе под нос — кажется, про то, что некоторые люди не понимают, даже когда их посылают прямым текстом, — но с кухни не выгнал.       От волнения, которое бурлило внутри и требовало выхода, Ханджи задрыгала ногами. Ей не терпелось ему рассказать, именно ему, потому что больше в этом дурдоме ей поговорить было не с кем. Сэм уже всё знал, он был первым, кому она всё выложила, но Сэм это… Сэм. Он раздражающе улыбался, кивал и говорил загадками, а ей нужно было, чтобы кто-то не просто выслушал, а отреагировал, проявил подлинный интерес. Чтобы кто-то нахмурился, или огрызнулся, или — в лучшем случае — поверил. И из всех людей в этом странном месте она выбрала для этого самого замкнутого и самого колючего.       — Зна-а-ешь, — протянула она, подбирая слова. Всё не понимала, как подступиться и сказать это правильно, — я тут кое-что узнала про себя. Точнее про то, что со мной было до кафе.       Нож в руках Леви на секунду замер, но почти сразу задвигался снова — вверх-вниз, вверх-вниз.       — Если тебе есть что сказать, то говори кратко и по делу, — сказал он. — У меня ещё тесто не замешано и чай не заварен, а после твоего последнего визита на кухне до сих пор штукатурка из щелей лезет.       Ханджи усмехнулась. Кратко и по делу — значит, кратко и по делу. Это лучше, чем ничего. Он её не послал — и это уже было маленькой победой.       — Я ходила по мёртвому лесу, — начала она. — Очень долго, лет так восемьдесят. Там были чёрные деревья, пустое небо и болото, в котором я то и дело захлёбывалась. А потом я увидела свет, дошла до кафе и, как только я вошла внутрь, то обо всём забыла напрочь, будто всего этого и не было никогда.       Замолкнув, она сглотнула. Леви продолжал резать что-то оранжевое. Он дёрнул плечом, но не обернулся.       — И откуда ты всё это знаешь?       — Мне Сэм помог, — ответила Ханджи. — Ну, как помог… сказал, что ничего особенного не сделал, что всё это было во мне самой, я просто забыла, как вспоминать. Но это он скромничает, на самом деле он… неважно. Важно, что я вспомнила. И там, — она коснулась пальцами виска, — там больше не пусто, теперь там есть лес и болото.       Леви отложил нож. Взял тряпку, протёр каждый палец по отдельности и только потом повернулся.       — Это чушь, — сказал он ровным тоном. — Полная чушь и бредятина. Такого не может быть.       Его лицо было, как и всегда, непроницаемым: ни удивления, ни интереса, ни даже раздражения.       Он смотрел на Ханджи: на её довольное лицо, на её болтающиеся ноги, на её дурацкие очки, которые она то и дело поправляла, и внутри у него что-то загорелось — искры, крохотные огоньки, которые прыгали под грудной клеткой и никак не хотели униматься. Потому что это было почти то же самое, о чём он думал последнюю ночь. Кто он? Почему он здесь? Зачем? Что было до кафе — и было ли вообще? У него было столько вопросов, сложных, тяжёлых, слишком неподъёмных для такого человека, как он.       С её слов, она ходила по болотам целых восемьдесят лет (Леви не понимал, много это или мало, но временно решил, что достаточно). Может, и он ходил по болоту, но тоже забыл? Может, и у него было что-то до — не просто ничего, а что-то настоящее, реальное, что он однажды взял и стёр из памяти?       И ещё — ей помог Сэм. Леви ощутил неприятный укол глубоко внутри.       Он ведь столько раз спрашивал. А Сэм всё говорил загадками, всё улыбался своей глупой улыбкой и никогда — ни разу, чёрт возьми, — не ответил ни на один вопрос так, чтобы это имело смысл. А эта… эта девица, которая здесь всего ничего, которая ещё вчера орала на него и трясла за грудки, — она уже знала столько, что подумать страшно.       — Бред это всё, — повторил он уже резче. — Приснилось, с кем не бывает.       — Мне не приснилось, — ответила Ханджи спокойно. — Я не сплю, ты же в курсе? Я точно знаю, что всё это было взаправду, потому…       — Ничего ты не знаешь, — грубо перебил Леви. — Сидишь тут, болтаешь ногами, несёшь какую-то околесицу про болота. Что ты ко мне прицепилась?       — Я понимаю, что это звучит как бред. Сама до сих пор не до конца верю, но это правда. И… — она помедлила, — …я подумала, что тебе тоже стоит знать.       Ханджи выглядела довольной. Вроде бы даже не злой, не раздражённой, не готовой снова хватать его за рубашку и устраивать землетрясение, а просто довольной.       — Ладно, — сказал он наконец. — Допустим. Допустим, ты вспомнила. Дальше что?       Ханджи уронила голову набок.       — А ты? Ты знаешь что-нибудь о себе? Было ли у тебя что-то до кафе?       — Нет.       — Что «нет»?       — Не было ничего. Не помню. И думать об этом не собираюсь.       Леви соврал и был уверен, что она это поняла, просто решила не настаивать. Он развернулся обратно к столешнице, взял нож, посмотрел на горку нарезанных кружочков и отставил доску в сторону. Достал миску для теста, муку, дрожжи. Привычный порядок действий всегда успокаивал — мука в ладонях, тёплая вода, щепотка соли. Он так увлекся тестом, что почти забыл о сидевшей на столе Ханджи. Всего лишь почти, потому что всего его внимания требовало тесто. Мука уже была просеяна, дрожжи растворены в тёплой воде, и теперь нужно было долго месить, до тех пор, пока масса не перестанет липнуть к пальцам. Леви на несколько минут просто перестал думать. Мука, вода, соль. Надавить ладонями, сложить, перевернуть, снова надавить. Духовка тихо гудела, вода капала в раковину… а потом за спиной раздался удивлённый и неожиданно громкий голос Ханджи:       — Что за чертовщина? Почему она пустая?       Леви обернулся.       Она по-прежнему сидела на столе, но теперь уже не болтала ногами. В руках у неё был его дневник, и она листала его неаккуратно, небрежно, зажимая страницы пальцами где придётся, оставляя заломы на уголках. Она хмурилась, подносила книгу ближе к глазам, переворачивала вверх ногами, будто это могло что-то изменить. Леви смотрел на это и внутри закипал.       — Положи, — сказал он.       Голос прозвучал глухо, но Ханджи то ли не услышала, то ли сделала вид, что не услышала. Перевернула ещё одну страницу — так же небрежно, — и Леви увидел, как край листа пошёл крошечной трещиной.       — Я сказал: «положи».       Он бросил ложку, она звякнула о край миски и упала на пол, но он этого уже не заметил. В два шага пересёк кухню и схватился за книгу обеими руками — прямо поверх пальцев Ханджи, грязными от муки ладонями. Мука осыпалась на страницы белой пылью, на её рукава, на пол.       — Отдай.       Ханджи подняла на него недоумевающие глаза.       — Это твоё? Ты здесь что-то пишешь?       — Тебя не касается, — отрезал Леви и потянул книгу на себя.       Но Ханджи не разжала пальцев, наоборот — вцепилась крепче. Он смотрел на неё в упор, она смотрела на него, и в этом взаимном напряжении было что-то такое, от чего воздуха на кухне стало меньше.       — Отпусти книгу. Сейчас же.       — Почему ты так за неё держишься? — спросила Ханджи. Она больше не выглядела растерянной, теперь в её глазах горел интерес. — Там же нет ничего, она пустая. Но ты… ты что-то в ней видишь?       — Это не твоё дело, — повторил Леви медленно, почти по слогам. — Это моя личная вещь, и трогать её тебе не позволено. Поняла?       Он резко рванул книгу на себя, но Ханджи продолжала держать. Пальцы у неё оказались на удивление цепкими, и дневник даже не сдвинулся.       — Это просто вопрос, я же тебя ни в чём не обвиняю, — сказала она почти миролюбиво, но рук не разжала. — Чего ты так разволновался? Да и вообще, она возникла рядом со мной буквально из воздуха, я ничего не сделала.       — Я не разволновался. Мне нужно, чтобы ты отдала мне книгу. Это так сложно?       — Сложно — не сложно, какая разница. Ты ведёшь себя так, будто я украла у тебя что-то жизненно важное, а это просто пустая книга!       — Ты ведёшь себя как идиотка!       Леви дёрнул ещё раз, и Ханджи, не удержав равновесия, соскользнула со стола. Книга вывернулась из её пальцев и с глухим шлепком упала на пол. Страницы разметались веером, обложка ударилась о плитку. Они оба замерли на секунду, а потом одновременно присели, чтобы поднять — и столкнулись лбами.       Боль от удара была резкой, и перед глазами у Леви вспыхнуло белым, а в ушах гулко ухнуло. Он отшатнулся и схватился за лоб. Ханджи напротив вскрикнула и тоже отпрянула, зажимая лицо ладонями — кажется, удар пришёлся ей в переносицу. Между её пальцев сочилась кровь, очки слетели и шлёпнулись на пол, а она всё зажимала нос рукой, и кровь текла по запястьям, по рукавам, капала на муку, рассыпанную по полу, и смешивалась с ней в розоватое месиво.       — Твою мать… Ханджи… прости, я не… — Леви протянул к ней дрожащую руку.       Но дотронуться до неё он не успел: яркая вспышка ударила в глаза. Белый и ослепительный свет в одно мгновение заполнил всё пространство: стены, потолок, мебель. Даже звуки в нём исчезли, остался только протяжный звон в ушах да резкая, скручивающая тошнота, точно пол ушёл из-под ног, и желудок подскочил куда-то к самому верху.       Леви попытался позвать хоть кого-нибудь. Ханджи, Министра, Сэма, но голос не слушался. Остался только белый свет, только звон, и чей-то далекий голос, пробивающийся словно сквозь толщу воды.       — Ханджи?       А потом свет погас, но темнота не наступила — наступило что-то другое. Не тьма, не пустота, а сплошное, вязкое ничто, в котором Леви потерял верх и низ, право и лево, собственное тело и всё, что к нему прилагалось. Его крутило, выворачивало наизнанку, и лёгкие болезненно сжались прежде, чем он успел хотя бы вдохнуть.       Тошнота была нестерпимой, и Леви согнулся пополам, хотя даже понять не мог, стоит он или лежит, есть ли под ним пол, есть ли вообще хоть что-то. Его мутило так, как не мутило никогда в жизни. Перед глазами плыли разноцветные пятна — грязные, смазанные, как будто кто-то растёр все цвета радуги по стеклу.       Дальше вернулись звуки. Сперва как плотный шум, который закладывал уши. Потом в этом шуме прорезались отдельные ноты: чьё-то дыхание, стук, далёкий гул, похожий на пчелиный рой. Леви попытался поднять голову и не понял, получилось ли. Тело ощущалось чужим, как будто его собрали заново из неподходящих частей и ещё не успели настроить как следует.       — …ви?       Зрение всё ещё барахлило, но теперь Леви хотя бы различал свет и тень — и прямо перед ним была тень, сидевшая за столом, и свет падал на неё откуда-то слева, и в этом свете проступали очертания лица.       — Леви? Тебе плохо? Мне послать за лекарем?       Голос стал чётче, и Леви заставил себя поднять глаза: перед ним, сложив руки на столе, сидел мужчина с портрета.