Отогрей

В самом большом зале одного из самых элитных питерских клубов-ресторанов привычно шумно, многолюдно и роскошно, только музыка из колонок хуярит какая-то чересчур уж попсовая и безвкусная. Карина наконец сбрасывает на пол неудобные, осточертевшие за последние полчаса шпильки, которые, на самом деле, терпеть не может еще со студенчества, однако надевает практически каждый день — раньше таскала в силу профессии, теперь просто ради соответствия контингенту, — и тянется за высоким бокалом игристого, заказанного в баре из вежливости исключительно потому, что на подобных светских мероприятиях не пить — неприлично, а пьянеть и творить хуйню, подобно остальным гостям, желания совершенно нет. Еще Карина каждый день лучезарно улыбается знакомым, которых презирает всей душой, регулярно трахается с человеком, который видит в ней зеркальное отражение погибшей первой любви, и искусно лжет окружающим о том, какой чертовски счастливой сама себя чувствует, пусть даже одна мысль о возвращении домой вызывает моментальный приступ тошноты. Она взвешивает в голове все «за» и «против», закидывая затекшие ноги на подушку, и решает, что, впрочем, пить шампанское на вечеринке в честь дня рождения бывшей в каком-то смысле даже приятнее, чем снова и снова ловить на себе пустые взгляды ненавистного супруга, ведь здесь ее хотя бы не преследует перманентное ощущение собственной ничтожности. Громкие тусовки, кстати, Карина тоже не любит, потому что заканчиваются они, как правило, скандалами, битьем посуды под громкие рыдания глубоко несчастных женщин, а иногда вовсе кровавым убийством какой-нибудь «шишки» — как пару месяцев назад на «Белой вечеринке» в мэрии, — однако благодарно принимает все приглашения, очаровательно смеется в ответ на откровенно тупые комплименты откровенно тупых мужчин и с энтузиазмом выслушивает грязные сплетни ради сплетен, лишь бы не выглядеть белой вороной. Она медленно подносит бокал к губам, чтобы сделать глоток, и едва не давится, когда позади вдруг раздается непривычно хриплое: — Улыбнись хотя бы ради приличия, — Илона возникает из-за спины неожиданно, с неизменной томной полуулыбкой на покрытых темно-фиолетовым губах, грациозно опускается на противоположную сторону небольшого диванчика — так, чтобы взгляды оказались на одном уровне, — тянет с наигранной обидой: — У меня праздник, в конце концов. У Илоны Вагнер огромные медово-карие глаза, обезоруживающее природное обаяние и удивительная способность материализоваться из ниоткуда в самые неподходящие моменты. Еще вечно горяченные руки, испачканные в крови после убийства собственного мужа, тонны непроработанной животной агрессии и нервные срывы стабильно по несколько раз в неделю. Штерн чуть склоняет голову набок, усмехается едва-едва: — Не привыкла подыгрывать лицемерным женщинам, — окидывает виновницу торжества открыто скептическим взглядом — на Илоне дорогущий черный костюм и такие же дорогущие черные шпильки, которыми, кажется, при желании можно запросто череп пробить. — И я уже поздравила, кстати. Карину уже почти физически выворачивает и от въедливого запаха спирта вперемешку с самыми разными, преимущественно приторно-трупно-цветочными женскими духами, и от увлеченно танцующих парочек, маячащих где-то на периферии зрения, и от комичности ситуации в целом — Илона вальяжно закидывает ногу на ногу, обхватывает пальцами учтиво предложенный стакан с разбавленным колой виски, мягко-мягко улыбается: — Сидит самая искренняя, — выдыхает, делая маленький глоток, и медленно проводит языком по губам, слизывая янтарные капли. — Как у вас с мужем? Штерн смеется теперь уже вслух и впервые за весь вечер по-настоящему искренне жалеет, что заказала шампанское вместо коньяка. Остаться наедине с выпившей Илоной Вагнер, будучи трезвой — все равно что абсолютно обезоруженной зайти в клетку к обезумевшей от голода тигрице. — Ахуенно, — безотчетно копирует чужую нарочито расслабленную позу, несильно сжимая пальцами ткань черного коктейльного платья с колючими пайетками, недоверчиво щурится. — Илона, тебя отсюда никто не слышит. Можешь расслабиться. Они не заговаривали нормально, кажется, чуть больше двух лет — исправно присылали друг другу цветы с отпечатками помады на конвертах на все праздники, появлялись на одних и тех же званых приемах, безукоризненно изображая закадычных подруг, потому что этого хотели надоедливые журналисты, но дальше слащавых интонаций, воздушных поцелуев в обе щеки при встрече и редких объятий напоказ перед жадно глазеющей публикой никогда не заходили — обеим это ни к черту. Карина понятия не имеет, в какой момент Вагнер решила переключиться на тупых молоденьких девочек, вроде нынешней Аниты (третьей по счету), но в личную жизнь не лезла, хоть время от времени и позволяла себе искрометные шутки про «птичек», «котяток» и как-там-еще-она-их-обычно-зовет, — поэтому сейчас может лишь поддерживать этот странный спектакль одного актера — пусть от не сходящей с губ дежурной улыбки уже начинают болеть скулы. Илона как-то нервно сглатывает, будто про себя жалея, что вообще начала этот дурацкий разговор, но затем набирает воздух в легкие и выдает с придыханием: — Здесь — не могу, — привычная липко-паточная интонация исчезает внезапно, сменяется хорошо знакомой хрипотцой, и Штерн от неожиданности даже прислушивается. — Камеры на каждом углу. — Ну наслаждайся, — хмурится театрально, проводя короткими ярко-красными ногтями по бархату спинки дивана, чуть дергает уголком губ. — Тебе же нравится, когда все вокруг глазами жрут. У Карины порой складывалось ощущение, что полжизни в актерском отпахала не она. Илона на публику играет куда лучше — и удовольствие от процесса получает самое настоящее; старается, завлекает зрителей, потому что не умеет по-другому. Потому что нутру своему животному, дикому и избалованному, не умеет сопротивляться от слова «совсем». — Смешно слышать от бывшей порноактрисы, — последнее слово выходит тише, но с такого расстояния все равно слышно, и Карина учтиво поправляет: — Эскортницы, — не то, чтобы ей теперь есть хоть какая-то разница, впрочем. — Чего ты хочешь? — Курить, — у Илоны заметно севший голос, почему-то потекшая тушь под глазами и слегка подрагивающий стакан в правой руке. — Не привыкла в одиночестве. Она сегодня вообще какая-то подозрительно тихая — и «птичка» ее ненаглядная, которую, видимо, в честь праздника ненадолго выпустили полетать на волю из золотой клетки, уже больше часа не мелькает поблизости. Карина, за три с половиной года совместной жизни научившаяся крайне точно распознавать чужие «тонкие» намеки, думает о чем-то несколько секунд, затем допивает шампанское практически залпом и, вернув пустой бокал на столик, ныряет носками в гребаные туфли. — Точно перебрала, — заключает в явно снисходительной форме, но все же встает с места, кое-как удерживая равновесие на каблуках, услужливо протягивает женщине руку. — Ты же почти год держалась. Вагнер ядовито усмехается, чуть прикусывает губу: — А ты выходила замуж по любви, — пожимает плечами. Она действительно пыталась бросать — с переменным успехом, — откровенно заебавшись слышать от Аниты замечания о том, что целоваться после сигарет ей, видите ли, неприятно, однако выдержки хватило от силы на пару месяцев. Карина раздраженно закатывает глаза, аккуратно разглаживает невидимые складки на юбке, однако чеканит абсолютно ровно: — Птичка точно разочаруется, когда поймет, какую змею пригрела, — железную хватку не теряет ни на секунду, впивается острыми когтями в кожу, смотрит, как умеет — свысока, насмешливо, гордо, будто проводит заточенным лезвием по открытым участкам кожи. — Прошу. Илона, если честно, до сих пор не до конца понимает, под какими запрещенными веществами находилась почти пять лет своей жизни, потому что клюнуть на эту невыносимую язву можно исключительно в наркотическом трансе или предсмертном коматозе, но тяжело вздыхает, делает последний глоток виски и все-таки сжимает чужую протянутую ладонь — руки у Карины, в отличие от Илониных, грубые и холодные. Сердце у Карины, в отличие от Илониного, горячее и все еще целое. Она выпрямляется, глядя прямиком в бездонные темно-карие напротив, шепчет вкрадчиво-вкрадчиво одними губами: — Не притворяйся, что тебе жаль.

***

В Петербурге даже по ночам оживленно, промозгло и страшно. Карина скорее рефлекторно набрасывает на чужие плечи свою тонкую кожаную куртку и тянется в скрытый карман маленькой сумочки за пачкой таких же тонких вишневых сигарет, выщелкивая себе одну, вторую молча протягивает женщине. Илона встает рядом, опираясь поясницей на высокую побеленную ограду, и с неимоверным удовольствием понимает, что дышать наконец становится чуть-чуть легче. — Спасибо, — выдает, принимая из рук сигарету, и Карина даже задумывается на секунду — за что конкретно ее благодарят, — цокает: — Мне, кстати, правда жаль, — без эмоций вообще, обхватывает губами фильтр и прокручивает железное колесико, чиркая зажигалкой. Карина, кстати, все еще отлично помнит, что Илона ненавидит закрытые помещения и мерзнет даже при плюсовой температуре. — Мы могли просто на балкон выйти. Там теплее. Вагнер глубоко затягивается, молчит какое-то время, а потом флегматично пожимает плечами: — А мне последние два года постоянно холодно, — с усмешкой, будто отрезав. — Не привыкать. У Илоны в сердце температура выше минус сорока уже не поднимается, кажется. У Илоны из горячего только язык на чужой бледной шее по ночам. Карина все еще помнит, как этот самый горячий язык настойчиво по ее накрашенным губам. Она думает о чем-то, очень хорошо им обеим известном, несколько секунд, все-таки не сдерживается: — Даже так, — нарочито удивленно вскидывает левую бровь, неотрывно наблюдая за тем, как Вагнер по привычке заправляет за ухо идеальное платиновое каре, и продолжает на полтона ниже, нежно-нежно, медово-тягуче: — А что такое? Птичка твоя охрипла? Голоском сердечко уже не греет? Карина маленьким неопытным девочкам с большими, полными чистой наивности глазками-пуговицами заведомо не доверяет, убеждалась неоднократно: такие, как Анита, еще до конца не осознают, чего хотят от жизни, и ни разу не слышали о таком явлении, как верность собственным принципам, так что обязательно переметнутся на более выгодную для себя сторону, как только их поманят пальчиком, даже не задумавшись о том, какие необратимые последствия может повлечь за собой подобный по-детски импульсивный поступок. Такие, как Оля, поиграются и выбросят, будто беспомощного слепого котенка на помойку. Илона медленно выдыхает блекло-сизый дым, сглатывает больно вставший поперек горла ком и произносит хрипло, сдавленно: — Ты не меняешься, — выплевывает, кажется, даже без упрека, впервые за весь вечер искренне, улыбается как-то надломлено. — Язва. Штерн вдруг поднимает глаза к черному, практически полностью скрытому тучами небу, хмыкает самодовольно: — Могу себе позволить, — и морщится, когда случайно раскусывает кислый сигаретный фильтр. — Честная, в отличие от некоторых. Илона растягивает губы в улыбке — до такой степени, что уголки начинает жечь, — демонстративно бросает тлеющий окурок на мокрый асфальт и несдержанно фыркает, когда тот оказывается раздавлен острой шпилькой: — Скажи об этом своему супругу, — цедит сквозь плотно-плотно сжатые зубы и думает о том, как же, черт возьми, хочется сцеловать с чужих губ эту блядскую самодовольную ухмылку. — Он, наверное, все еще думает, что ты его любишь, Кариш? Вкрадчивое «Кариш» — как клеймо, высеченное бархатно-сексуальным шепотом на оголенной коже. Карина никогда не корила себя за роман на стороне — ведь не имеет абсолютно никакого значения, с кем они оба спят вне супружеской кровати, прилюдно оставаясь самой примерной и самой любящей семейной парой — не придерешься, — так что любые попытки подстегнуть либо пресекала на корню, либо просто-напросто игнорировала, однако сейчас смотрит, не моргая, прямо в непроницаемые карие напротив, а спустя полминуты внезапно выдает: — Когда-нибудь, Вагнер, твоя ручная канарейка включит мозги и сбежит к Оленьке, — делает один-единственный шаг ближе и тянет руку, чтобы едва ощутимо провести ледяными кончиками пальцев по чужой скуле — хочет наклониться, вместе с вызывающе вульгарной темной помадой стереть еще и жалкие остатки пьяной самоуверенности, но вместо этого лишь скалится: — А ты приползешь ко мне. Потому что никто больше твои раны не залижет, даже если попросишь. — Дорогая, не кипятись. Мне не нравится, когда ты такая, — Илона чувствует, как резко сбивается дыхание, рефлекторно опускает пристальный взгляд на чужие губы и думает, что зализывать раны в одиночку ей, в целом, тоже не привыкать. — Поцелуешь? Штерн застывает, как вкопанная. А еще, судя по всему, трезвеет, потому что только сейчас осознает, что и с кем хотела сделать буквально секунду назад. У Илоны воспаленные от слез глаза, искусанные на нервах губы и излишняя закрепощенность на фоне количества выпитого алкоголя, и Карина, пусть все еще не до конца понимает, что на нее нашло, примерно представляет, чем именно для них обеих это может закончиться. Осторожно убирает руку, отступает, дышит часто, ощущая, как начинает тяжелеть без того свинцовая голова, с трудом заставляет себя выпрямиться — докатились, блять. — Ты бы не пила больше, — роняет на выдохе, крепко обхватывая кожаный ремешок сумки, ловит открытое недоумение в карих глазах. — И в зал вернулась. Шабаш без главной ведьмы — неинтересно. Илона встряхивает головой и скорее машинально подносит ладонь к губам, видимо, собираясь что-то сказать, но не успевает — Карина бросает абсолютно дежурное «с днем рождения», легко разворачивается на высоченных шпильках и направляется в сторону оцепленного охраной здания клуба — про куртку, все еще красующуюся на чужих плечах, если и помнит до сих пор, то не считает нужным возвращать.

***

На расколотом пополам сердце непривычно пусто, но все так же холодно, противно липко и мерзко. Илона складывает руки на коленях, устало прикрывая глаза, и, наверное, в сотый раз за день чертовски жалеет о том, что выбросила когда-то все свои сигареты, потому что убийственный сизый дым в легких все же ощущается приятнее убийственной, поглощающей изнутри пустоты. Разумеется, она понимала, что иллюзия полного контроля над ситуацией рано или поздно разрушится, однако не представляла, что вместе с этой иллюзией рассеется и другая, куда более хрупкая, — иллюзия ее собственной целостности. — Не драматизируй, — сил на то, чтобы повернуть голову, не осталось, однако Вагнер и так слишком живо представляет застывшую на чужих губах расслабленную полуухмылку — ту, которую стереть хочется порой с красивым лицом вместе. — Своими низкими поступками Анита заслужила все, что с ней произошло. Она громко сглатывает, раздумывая о чем-то несколько секунд, а затем медленно, хрипло, с паузами произносит: — Ты была права, — простые слова выдавливает с адским трудом, перекатывает на языке, наконец поворачиваясь, и сразу же убеждается в собственном предположении: Карина, что стоит буквально в паре шагов, курит и улыбается — без тени злорадства. — Ты знала. Ты же давно все о ней знала, да? Штерн делает последнюю короткую затяжку и подходит ближе, а Илона даже удивляется — на ней совершенно повседневный макияж и обыкновенный спортивный костюм вместо привычных дорогущих шмоток. Без масок перед друг другом. Впервые за два года обнаженные. — Если ты о наркотике, то нет, — у Карины все тот же острый темно-карий взгляд и хорошо знакомый пряно-медовый парфюм — Илона почти уверена, что губы на вкус у нее до сих пор такие же остро-пряно-медовые. Она осторожно опускает ладонь на чужое плечо, без спроса садится на лавочку рядом и выуживает из кармана открытую пачку классических ментоловых сигарет. Вагнер кривится: — Не строй из себя идиотку, — огрызается, цедит сквозь зубы и хочет даже по щеке врезать, но осекается вовремя — с дерзкой Кариной у нее так точно не получится. Дерзкая Карина дерьмовое отношение к себе терпеть больше не станет. Дерзкая Карина, в отличие от зашуганной Аниты, гораздо сильнее ударит ее в ответ. — Ты знала, что Анита спала с этой тварью. По имени назвать еще раз язык просто-напросто не поворачивается, но Карина, конечно же, понимает — и усмехается странно, по-змеиному как-то даже, скалится, будто прыскает ядом: — Не знала, — вскинув левую бровь, закидывает ногу на ногу — ей, на самом деле, Ольга вместе со своими неумелыми аферами вправду уже давным-давно неинтересна. — В клубе просто мозги вправить хотела. Но это Оля — так что не удивлена, если честно. Илона, кстати, только их разговор возле клуба ярко и запомнила — все остальное из того вечера, включая девочек-эскортниц, на которых она внезапно сорвалась, непонятно откуда взявшиеся слезы и свое выступление с брошенным прямо в до жути перепуганную Аниту микрофоном — смутно, урывками, будто и не с ней вовсе. Потом даже жалела — недолго, конечно, но жалела — и все порывалась набрать заученный наизусть номер, хотя понятия не имела, что в этой комично-страшной ситуации вообще можно сказать. Она молчит, по ощущениям, минуты две, а потом вдруг двигается ближе и произносит обреченно: — Это подло, — беззвучно, одними губами, будто признавая собственную ошибку. — Под-ло. — Увы, дорогая, люди вообще существа подлые, — Карина легко пожимает плечами и тянется в карман свободной кофты за зажигалкой, чтобы закурить, но в конце концов передумывает — сигареты ей сейчас вряд ли помогут. — И самые мерзкие поступки совершают почему-то те, кого ближе всего подпускаешь. Илона не отвечает. Если от таких, как Крутова, предательства ждешь априори с самого начала, потому что фонит от них — вседозволенностью, неискренностью и циничностью, — то на таких, как Анита — светлых ангелочков с большущими глазами и пушистыми крылышками за спиной, — хочется надеяться, верить в них хочется, черт возьми, оберегать от всего подряд и не задумываться, в какой момент тебе под ребро вгонят заточенный нож. — Что делать, если сердце болит? — шепчет тихо-тихо, обдает чужие губы горячим дыханием и смотрит в глаза — пристально, без вызова, ждет чего-то. — Постоянно болит, Карин. У Илоны правда постоянно болит. Скоро гноиться начнет, разорвется, превратится в одну огромную кровоточащую рану. Штерн отмирает наконец и тянет руку, чуть наклонившись, заправляет за ухо короткую платиновую прядь, улыбается едва-едва: — Радоваться, что оно пока не заледенело, — хрипло, но совершенно серьезно, ведет холодными пальцами ниже по скуле, мягко берет за подбородок. — Значит, в тебе еще что-то человеческое есть, и это отогреть можно. — Сука, — Илона фыркает, осторожно обхватывая ее тонкое запястье, и тянет на себя — от Карины вблизи пахнет восточными пряностями, кедровым гелем для душа и, кажется, совсем отдаленно еще чем-то алкогольным. — Ну отогрей, раз пришла. Она едва ощутимо трется щекой о щеку, неловко задевает аккуратный нос в липкой пудре, оставляет быстрые короткие поцелуи по линии челюсти. Затем наглеет и цепляет нижнюю губу, невзначай проводит языком по верхней, смазывая матовую помаду, все-таки толкается прямо в приоткрытый рот, наконец целует. Проводит сначала по нижнему ряду зубов, дышать окончательно забывает, затем аккуратно толкается глубже — оплетает шершавым языком чужой и машинально хватается за ткань капюшона, чтобы стянуть через горло. Собственное учащенное сердцебиение отдается оглушающим гулом в ушах, болью в грудной клетке и приятным теплом внизу живота. Карина тут же перехватывает руку, цепляя зубами массивную золотую серьгу, обжигает дыханием мочку уха: — Ну отогрею, — с усмешкой, будто в подтверждение собственных действий, роняет. — Если попросишь.