Пока галстук желтый, мы учимся дышать

В багажнике его старого пикапа действительно лежала лопата. Полноприводная машина, ржавеющая по кромкам колесных арок, не была бы настоящей машиной без этого набора: трос, топор, небольшая канистра с водой, ящик с инструментами и, конечно, сама лопата. Складная, армейского образца, с какой-то землей, засохшей в зазубринах лезвия. Разве может быть иначе для человека, выросшего в глуши Хоукинса, а теперь мотающегося по забытым богом дорогам этого места? Мало ли что. Занесет в канаву после дождя, нужно будет костер окопать или выкопать яму для… Да для чего угодно. Лопата в багажнике такая же неотъемлемая часть американской дороги, как реклама «Макдональдса» на выезде из города или билборды с улыбающимися политиками. Патрульная машина, притаившаяся в тени огромного дуба на обочине, включила проблесковые маячки. Уилл тяжело вздохнул, свернув на грунтовую полосу и заглушив двигатель. В зеркале он увидел, как к его машине неспешно, расправив плечи, идет шериф. Не молодой коп из дорожного патруля, а именно шериф, мужчина за сорок, в аккуратно отглаженной хаки форме, с усами и длинной бородой, но с уверенным взглядом человека, который знает каждый холм и каждую машину в этом округе. — Добрый вечер, сэр, — кивнул шериф, его глаза бегло скользнули по очень грязным номерам, по пыльному кузову. — Не могли бы Вы показать Ваши права и регистрацию? Уилл молча протянул документы. Шериф долго изучал их, подняв бровь, когда увидел в правах штат Калифорния. — Далёкий путь, мистер Байерс. По делам или, может, на отдых? — спросил он, возвращая обратно документы. — И то, и другое, — скромно ответил Уилл. — Понимаю. Видите ли, тут участок дороги очень опасный, — шериф указал пальцем куда-то за спину Уилла, — а знак ограничения в сорок миль в час, прямо скажем, сильно заржавел. Его вон та ива наполовину закрывает. Многие его не замечают. Вы, я смотрю, тоже не заметили. Шестьдесят пять по радару, если быть точнее. Внутри Уилла ничего не дрогнуло. Ни злости, ни раздражения. Только холодная, тяжелая усталость от этого диалога. Он видел знак. И видел ветку. И видел машину шерифа, припаркованную в самом низу холма, в идеальной позиции для радара. — Но, нарушение есть нарушение, — продолжил шериф, понизив голос до доверительного, возможно отеческого тона. — Босс у нас строгий. Штраф, судебные издержки… Легко в сорок пять долларов выльется. А еще можно решить всё по-доброму, без бумажной волокиты. Фонд нашего округа по благоустройству дорог всегда рад пожертвованиям! Это и вам дешевле выйдет, и для нас будет меньше мороки. Уилл посмотрел в лицо шерифу. В его глазах не было алчности. Была лишь усталая практичность человека, который собирает «донативы» на новую крышу для церкви или ремонт местного мемориала ветеранам. Это была не взятка, а местный налог на чужаков, негласный закон глубинки. — По-доброму, значит? — переспросил Уилл, уже доставая потертый кожаный бумажник. — Именно так, сэр. Мы ценим сознательность. пятьдесят пять долларов перешли из рук в руки быстро и незаметно. Напряжение в воздухе растаяло. Шериф даже улыбнулся. — Куда путь держите, если не секрет? Рыбалка на местном озере? — Нет, — пробормотал Уилл. — Ищу одно старое место. Лагерь «Тихий Крик» (Whippoorwill Creek). Детский лагерь, который тут был лет десять-пятнадцать назад. Может, слышали? Лицо шерифа изменилось. Приветливая маска сползла, обнажив настороженность и недоверие к человеку. — Тихи-ий Крик? — он протянул слова, будто пробуя их на вкус. — Да, был такой. Метрах в пяти милях отсюда, вверх, прямо по ручью. Только он уже лет пять как не лагерь. Купили какие-то местные инвесторы, Огородили, поставили ворота, камеры. Строить что-то собирались, да, видно, деньги кончились. Теперь просто стоит. Охрана есть. Частная собственность… — Я понимаю, — кивнул Байерс,— Просто… такая ностальгия! В детстве, летом постоянно там был. Хотелось просто взглянуть что с ним сейчас. Шериф легонько прищурился, его взгляд на мгновение скользнул к багажнику, словно рентгеном видел лежащую там лопату, а потом вернулся к грубоватому, небрежно-бритому лицу Уилла, к его рукам, слишком сильным для обычного офисного работника. — Ностальгия, говорите? — Он помолчал. — Хорошо… Видите старую грунтовку за мостом? Поворачивайте туда. Она идет параллельно ручью. Километра через три будет завал из упавших древесин, ну а дальше на машине не проехать! Но если пройти пешком еще милю на север, через лес, вы выйдете на старую служебную дорогу. Она упирается в задний забор той территории. Камер там, кажется, нет. Но это уже на Ваш страх и риск. — Огромное Вам спасибо, — сказал шатен, и в его голосе впервые прозвучала искренняя нотка. Он поехал дальше, оставив машину шерифа в зеркале позади. Пейзаж за окном был одновременно знакомым и чужим. В детстве, когда его везли в лагерь на продымленном желтом автобусе, здесь по обе стороны дороги тянулись бескрайние кукурузные поля и голые пастбища. Теперь поля сменились участками с табличками «Продается! Звоните по номеру … », заборами из сетки-рабицы и новыми большими коттеджами в псевдовикторианском стиле. Лес отступил, съёжился. Горизонт, когда-то такой безграничный и чистый, теперь был сильно изуродован острыми крышами и мачтами сотовой связи. Байерс свернул на грунтовку, и асфальт с гулким стуком сменился ухабистой колеей. Пикап часто подпрыгивал на кочках. В багажнике громко и зловеще загремела лопата, как живое, нетерпеливое существо, рвущееся наружу. Уилл почти ничего не помнил о той дороге в лагерь. Он помнил запах горячего пластика сидений, пыли и детского неприятного пота. Помнил, как не пел вместе со всеми идиотскую песню «Every Breath You Take », так как понимал, что песня вовсе не романтичная. Он смотрел в окно, на мелькающие стволы сосен, чувствуя себя чужаком в этом вагоне шумного, ликующего детства. Отец отправлял его туда со словами: «Научись быть нормальным, Уилл. Заведи друзей. Все пройдет». Друзей он не завел. Ну, почти не завел. План, как и дорога, рассыпался на глазах за несколько секунд. Частная охраняемая территория, заколоченные ворота, камеры, датчики движения. Днем приближаться было просто безумием. Нужно ждать ночи. Конец сентября, рабочие из-за холода должно быть давно разъехались, персонала быть не должно. Один-два сторожа, максимум. Уилл добрался до завала из берез, заглушил мотор. Тишина, густая и звенящая, резко обрушилась на него. Только стрекот цикад, да и далекий крик ястреба. До темноты оставалось несколько часов. «Лагерь Тихий Крик..», — подумал парень, откинувшись на сиденье. Подъём под горн, ранние линейки у флагштока, запах хлорки бассейна, приторный вкус зефира, пережаренного на костре. Он ненавидел всё это. Почти всё. Потому что было одно лето… Один вожатый. Не такой, как все! Вожатый, который мог молча сидеть с ним на старом причале, болтать ногами над мутной водой ручья, и в этой тишине не было капли одиночества. Его звали… Майк. Майкл. Это имя уплывало, как последний луч солнца за холм, оставляя лишь чувство остроты, как боль от старой, плохо сросшейся кости, и теплое, как тот самый далекий вечерний воздух. Он исчез в самом конце смены. Просто не пришел на отъезд. Никто ничего не знал. Никто об этом не сказал! Байерс закрыл глаза. Он приехал сюда не за ностальгией. Он приехал за правдой. За артефактом из прошлого, который, вроде как, все еще был здесь. Зарытый под корнями той самой старой ивы на окраине лагеря. Их «общая капсула времени» — жестяная коробка от печенья из столовой, в которую они сложили свои тогдашние секреты. Но то, что он отчетливо помнил, так что там есть две записки с обещанием быть друзьями навсегда. Он найдет эту коробку. И, быть может, в ней, помимо детских сокровищ, он найдет ключ к тому, что случилось потом. К тому, почему его единственный близкий друг исчез как призрак. И почему сам Уилл, спустя столько лет, все еще чувствовал его отсутствие как незаживающую рану, как пустоту, которую не могли заполнить ни годы, ни расстояния. Сквозь листву уже проглядывал тусклый свет приближающихся сумерек. Скоро. Совсем скоро он пойдет в этот чертов лес, чтобы встретиться со своим и еще чьим-то прошлым. С тишиной ручья. И с эхом давно умолкшего мальчишеского смеха.