Пока галстук желтый, мы учимся дышать

Но, затормозив у знакомого поворота, Уилл увидел то, чего опасался больше всего. Где-то в глубине души теплилась слабая надежда, что найдет хотя бы намек на прежнюю жизнь…. Вместо этого его встретило окончательное, бесповоротное запустение. Деревянная арка с выжженной надписью «CAMP WHIPPOORWILL CREEK» покосилась, одна ее опора очень глубоко ушла в землю, пытаясь сбежать от позора саморазрушения. Надпись, когда-то выкрашенная в ярко-синий и белый цвета лагеря, теперь была почти нечитаема, съедена заживо плесенью. За аркой тянулась ржавая цепная ограда, но во многих местах ее просто перекусили болторезами или вырвали с корнем. Главные железные ворота, когда-то внушительные, теперь лежали в высокой траве, похожие на скелеты гигантских птиц, а от калитки осталась лишь одна скрипучая петля. Сторожевая будка, маленький бревенчатый домик, в котором когда-то сидел сторож, была почти не узнаваема. Крыша провалилась внутрь, окна зияли черными дырами, а с облупившейся двери свисал потрескавшийся, выцветший щит с едва видным силуэтом птицы-бекаса, тотема лагеря. Байерс тяжело выдохнул, прислонившись к горячему капоту пикапа. Он знал, что такое происходит. Видел, как в его родном Хоукинсе зарастали полыньей военные базы. Но это знание было абстрактным. А вот это место… «Тихий Крик» было не просто точкой в его мыслях. Это было солнечное пятно в его памяти, выжженное, болезненно-яркое. Именно здесь двадцать пять лет назад он оставил часть себя, ту, что была способна на наивную веру, на доверие. И сейчас, глядя на эту руину, он чувствовал, как та часть окончательно умирает, осыпается, как краска с этих бревен, превращаясь в прах. Бодрость, с которой он шел по лесной тропе, испарилась. Ее сменила густая, липкая тоска, идеально гармонировавшая с тяжелым предгрозовым воздухом и первыми редкими каплями, застучавшими по листьям. Вернувшись к машине, Уилл переобулся в тяжелые желтые ботинки, достал из багажника свою армейскую лопату и перекинул ее через плечо. Парень переступил через валяющиеся створки ворот и шагнул на территорию летнего лагеря. *** Каждый шаг вперед был шагом назад во времени, прыжком в полустершееся прошлое, в то смутное, щемяще-счастливое время, когда он впервые в жизни… чувствовал. Под ногами хрустел немного битый асфальт тротуара, лес вокруг гудел от надвигающегося дождя, а в памяти вспыхивали обрывки: солнечные зайчики на сосновых иголках, беготня по главной аллее, смех, который был не его, а чьих-то детей. Он остановился у развилки. Налево уходила дорожка к столовой-массе-холлу, направо- едва заметная тропа к недостроенному корпусу для старших отрядов, а прямо вела широкая, теперь почти исчезнувшая, Аллея Первопроходцев! Вокруг валялись обломки скамеек, но возле полуразрушенного каменного цветника, в самом центре перекрестка, уцелел небольшой ровный участок. «Ведь это же было здесь! Да, конечно, на этом месте!» — мелькнуло в голове Уилла, и уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. Именно на этом месте той ночью, пока весь лагерь спал, Уилл пытался нарисовать мелом букву «М». Тогда, на следующее утро, ребята, идущие на завтрак, ломали голову над странным контуром на асфальте. Дерек из второго отряда первым сообразил: — Это же яблоко, ребят! — С каких это пор яблоки начинаются на М? МаКинтош? — предположила Эрика. — Сама ты МаКинтош! MН55 это! — парировал Дерек и, глядя на Эрику, захохотал. — МН55! —А Эрика вдруг покраснела. Никому и в голову не пришло, что вместо контура яблока должно было быть нарисовано сердце. Уилл, услышав в ночной тишине знакомые шаги, так смутился, что рука дрогнула, и получилось то, что получилось: корявое яблоко. Поддел носком ботинка осколок асфальта, Уилл огляделся. Время не пощадило ни аллею, ни цветник. Повсюду валялись ржавые железные балки от каркаса для вьющихся растений, сгнившие доски, осколки кирпича. Кирпича. Он поднял самый острый осколок и присел на корточки. Твердым, уверенным движением он выцарапал на сером камне большую, с завитками, букву «М» и заключил ее в сердце. Снова в кривое и неровное, но его, Байерса, сердце. Циничный взрослый Уилл подавил саркастическую усмешку и мысленно кивнул себе юному - пусть то, что должно было остаться здесь когда-то, наконец останется. Воспоминания понесли его дальше по «Аллее Первопроходцев». Вдали виднелась широкая, в три ступени, лестница, ведущая на главный плац — Флаг-поляну. Запустение здесь напоминало старое кладбище. Он бродил среди могил прошлого: из зарослей папоротника и ежевики, словно надгробия, торчали замшелые постаменты и обломки статуй. Когда-то их было семь, фигуры легендарных скаутмастеров, исследователей и первых поселенцев. Когда-то Уилл, как и сотни других ребят, знал их имена и истории, взятые из учебников и лагерных легенд. Спустя два с лишним десятилетия он забыл даже лица, с трудом узнав лишь одного Стива Харрингтона. Уилл шел дальше. Определить, что здесь когда-то был аккуратный гравий, можно было лишь по редким серым пятнам среди буйной травы. Он шел мимо разрушенных постаментов и с холодным сожалением смотрел на гипсовые руки, ноги и головы, торчащие из-под чертополоха. Его встречали безжизненные, почерневшие туловища с торчащей арматурой и потрескавшиеся бронзовые таблички с именами. Табличек сохранилось всего три: Мюррей Бауман, Джим Хоппер, Скотт Кларк. А вот в конце аллеи, у подножия лестницы, уцелела Доска Почета. Когда-то она была защищена стеклом, сейчас осколки торчали, как клыки. Но благодаря небольшому козырьку над ней некоторые надписи можно было разобрать, и даже сохранились три поблекшие цветные фотографии. *** «Смена № 1, июнь 19__ года. Достижения и Заслуги», — прочитал Уилл вверху. Значит, вот когда был последний сезон. Получается, лагерь проработал всего несколько лет после того, как он был здесь в последний раз? Поднимаясь по ступеням к плацу, Уилл чувствовал, как сердце сжимается от нахлынувшей тоски. Не страшно, когда старое заменяют новым. Страшно, когда старое просто бросают и забывают. Но еще хуже было осознание, что он сам все это забыл и бросил, а ведь когда-то давал клятву у костра быть верным дружбе, помнить кодекс скаута. Но все эти клятвы были фоном, пылью. Главное, что он нарушил — это собственное, тихое обещание, данное единственному человеку, который тогда имел значение. «М». Почему он нашел дорогу сюда только сейчас? Уилл споткнулся об обрывок выцветшего баннера с надписью «Наше светлое будущее в Наших ру…». — Да не очень-то оно светлое, и уж точно не прекрасное, — буркнул он, переступая на последнюю ступеньку. Сердце лагеря выглядело так же плачевно, как и все остальное. Флаг-поляна была завалена ветками и опавшими листьями, сквозь трещины в асфальте пробивалась буйная поросль. В центре, среди каменных обломков, валялся обезглавленный памятник основателю лагеря, капитану …. Уилл узнал его по характерной форме и выругался себе под нос, жаль было даже каменного человека, вложившего душу в это место. Он хотел бы поставить статую вертикально, но не мог. Из отбитых в ступнях креплений торчала ржавая арматура. Байерс прислонил торс к граффити-испещренному постаменту, поставил рядом голову и обернулся, чтобы взглянуть на единственное, что устояло на плацу — голый флагшток, который так же, как и двадцать пять лет назад, гордо устремлялся в серое небо. Впервые Уилл попал в «Тихий Крик» в одиннадцать, и лагерь поразил его воображение. Отец, отправляя его, надеялся, что сын «станет нормальным». И первые пару лет Уилл пытался. Он обожал это место: походы, костры, изучение следов. Но с каждым сезоном возвращение приносило все меньше радости. Здесь ничего не менялось: те же пройденные вдоль и поперек тропы, те же вожатые с те же самыми активностями и те же ребята, живущие по неумолимому расписанию. Все как по шаблону. Секции: скалолазание, гончарное дело, изобразительное искусство, спортивные игры и «юные натуралисты». Озеро - температура воды не ниже семидесяти градусов по Фаренгейту. Макароны с сыром на обед в среду от поварихи Викки Данн. Даже шлягеры на дискотеке из года в год был одним и тем же. И тот последний сезон начался как обычно- с утреннего сбора у флагштока.

***

Отряды выстраивались на плацу, занимая свои места. В утреннем воздухе, еще прохладном, кружила пыльца. Ребята стояли счастливые, окликая старых друзей. Вожатые командовали своими группами, их строгие взгляды иногда смягчались улыбкой. Директор лагеря важничал - за зиму удалось отремонтировать три спальных корпуса и почти достроить новую лодочную станцию. И только Уилл был снова не таким, как все. Ему одному за эти годы осточертел этот лагерь, ему одному не хотелось веселиться. Даже обидно как-то стало, и отвлечься не на что. А нет, кажется, нашлось на что. Справа от флагштока, окруженный кучкой ребят из четвертого отряда, стоял новый вожатый. В синих шортах, в коричневой рубашке с эмблемой лагеря и в желтом галстуке. Студент, наверное, даже первокурсник, самый молодой из вожатых и оттого кажущийся напряженным. Легкий ветерок шевелил его темные, аккуратно подстриженные волосы. На бледных, почти не загорелых ногах краснели свежие комариные укусы. Его сосредоточенный взгляд скользил по макушкам детей, а губы беззвучно шептали: «…Десять, одиннадцать, двенадцать… Три… Тринадцать?» Кажется, его звали Майкл — Уилл уловил это имя возле автобуса. Раздался резкий звук горна, руки взметнулись в скаутском приветствии, на импровизированную сцену-платформу поднялось руководство. Воздух наполнился словами приветствия, зазвучали заученные речи о духе сообщества, товариществе и ценностях скаутинга, повторенные тысячу раз, которые Уилл мог бы пересказать слово в слово. Он старался не хмуриться, но ничего не получалось. Он не верил ни в широкую улыбку главной вожатой, ни в ее горящие энтузиазмом глаза, ни в пламенные слова. Ему казалось, что ничего настоящего в них нет, иначе зачем повторять одно и то же? У настоящих чувств всегда найдутся новые слова. Уильяму вообще казалось, что все вокруг живут по инерции, по старой привычке произносят лозунги, дают клятвы, но в глубине души не чувствуют ровным счетом ничего. Что все это - огромный спектакль. Что настоящий, живой, чувствующий здесь только он один. А другие, особенно этот Майкл, — просто запрограммированный робот. Ну разве такой экземпляр мог быть живым человеком? Идеальный со всех сторон, умник, эталонный студент-отличник, будто выращенный в лаборатории! Ну правда, как с плаката о летнем отдыхе, высокий, подтянутый, чистенький, с ямочками на щеках, кожа буквально светилась. «Вот только с шевелюрой неувязочка вышла, — злорадно подумал Уилл, — не блондин». Ну и ладно, зато причесан безупречно, не то что его, Уилловы, вечно взъерошенные вихры. «Робот и есть робот, — окончательно убедил себя Уилл, смущенно проводя рукой по голове, — у нормальных людей от ветра волосы встают дыбом, а у этого только ложатся еще аккуратнее. Пойти что ли, в кружок робототехники записаться?» Уилл так глубоко задумался и так уставился на Майкла, что едва не пропустил самое главное — подъем флага. Хорошо, что сосед толкнул его локтем. Он и на флаг взглянул, и клятву верности проскандировал как положено. Только после слов «…and justice for all» снова уставился на Майкла и простоял как вкопанный, пока четвертый отряд не начал расходиться. Вожатый, хмурясь, ткнул себя в переносицу и зашептал: «Двенадцать… Черт! Тринадцать… Трина…» — и пошел вслед за своей недоверенной группой ребят. *** Уилл мрачно покачал головой, еще раз окинув взглядом Флаг-поляну. Время не щадит ничего, вот и это место, такое родное, потому что именно здесь он впервые увидел «М», зарастало лесом. Пройдет еще несколько лет, и сюда уже не пробраться сквозь заросли клена и ежевики, а случайного туриста напугают выглядывающие из-под лиан гипсовые конечности «Первопроходцев». Или будет хуже, застройщики доберутся и сюда, лагерь сровняют с землей, а на этом месте вырастут претенциозные особняки. Уильям побрел в западную часть плаца, к тропинке, по которой вожатые уводили младшие отряды. Дорога вела дальше, к озеру, но он замедлил шаг, выискивая глазами почти исчезнувшую тропку.Ориентируясь больше на память, чем на зрение, он нашел развилку: слева угадывались очертания спортивных площадок и корта для волейбола, а справа, чуть поодаль, виднелись покосившиеся крыши спальных корпусов для младших ребят. Но Уилл развернулся и пошел в другую сторону, к амфитеатру и помещению для кружков. Он шел, озираясь по сторонам, и ему казалось, что все вокруг какой-то странный, болезненный сон. Он вроде бы узнавал эти места: вон там, на пригорке, стояли хозяйственные постройки, а если пройти дальше, можно было выйти к кладовым. И, воскрешая в памяти эти картинки, он испытывал щемящее, теплое чувство. Но к нему тут же примешивалась горечь: сейчас все здесь было чужим и мёртвым. Вскоре он вышел к амфитеатру, месту, где началась их история. Короткая, но такая яркая, что ее свет согревал все последующие годы. Огороженная низким, почти упавшим бревенчатым забором площадка с полукруглыми скамьями и деревянной сценой когда-то была украшена флагами штатов и плакатами с девизами вроде «Be Prepared!» и «Leave No Trace», старыми даже для того времени. Под ногами валялся порванный, выцветший баннер с отрывком из скаутской клятвы. Наступив на него, Уилл разглядел слова: «…to keep myself physically strong, mentally awake…» — и отвернулся. Справа от сцены все еще висела одна из копий расписания дня. Единственная уцелевшая строчка сообщала, что 16:30 — время для «общественно полезных работ». Слева, на самом краю амфитеатра, все еще стояла его наблюдательная вышка, величественная трехствольная яблоня. Когда-то увешанная тяжелыми плодами и гирляндами лампочек для вечерних посиделок, теперь она была высохшей, искривленной и полумертвой. Взобраться на нее было бы невозможно, рухнет. Впрочем, Байерс и тогда с нее падал, двадцать пять лет назад, когда по поручению вожатой вешал на ветви те самые гирлянды. Это и было его первым заданием в том самом сезоне. Уилл даже опомниться не успел.

***

После утреннего сбора он заселился в свой корпус, затем присутствовал телом, но не духом на первом собрании отряда, а после ланча отправился на спортплощадку — посмотреть на новых ребят и поискать знакомых с прошлых лет. Из динамиков на столбах доносился приветственный голос, передавали новости, прогноз погоды (осадков не обещали) и пожелания хорошего отдыха. Уилл сразу узнал низкий, хрипловатый голос Эдди — тот играл на гитаре и пел у костра, и в прошлом году тоже вещал из диспетчерской. Среди новых лиц мелькнуло несколько старых. У сетки для волейбола щебетали Стэйси, Анджелы и Чеда. Уилл заметил их еще на плацу, снова все вместе, уже который год подряд. Он помнил их еще сопливыми десятилетками, с самого начала между ними и Уиллом возникла неприязнь. Теперь они выросли, расцвели, стали настоящими девчонками-подростками… Но даже это не заставило Уилла проникнуться к ним симпатией. Он упрямо продолжал недолюбливать эту болтливую троицу сплетниц. Лукас и Дастин ребята из его отряда, его закадычные, в общем-то, приятели, синхронно помахали ему. Он кивнул в ответ, но подходить не стал — сразу засыплют вопросами о том, как прошел год, а Уиллу совсем не хотелось отвечать, что «как обычно, не очень», а потом объяснять, почему. Он знал их с детства. Единственные, с кем он более-менее общался. Лукас и Дастин были скромными ботаниками, немного прыщавыми и смешными. С девчонками у них не ладилось, зато Уилла они уважали. Он заслужил это уважение, делясь сигаретами, которые они вместе тайком курили, сбегая с тихого часа и прячась за лагерной оградой. Оди тоже стояла неподалеку, растерянно оглядываясь. Уилл знал ее уже четыре года. Она соперничала с Анджелой и ее компанией, была высокомерной и на Уилла всегда смотрела свысока. Зато в прошлом году она неплохо общалась с Макс. А вот Макс была замечательной. Она даже нравилась Лукасу. Он дружил с ней и даже пару раз приглашал ее на танцы. И что самое главное- она ни разу не отказала! А вот Уиллу нравился ее заразительный, звонкий смех. И еще Макс была одной из немногих в прошлом году, кто не отвернулся от него после того случая… Байерс отогнал мысль, не желая даже вспоминать о том, что произошло и как ему потом пришлось извиняться. Он снова оглядел площадку, надеясь увидеть знакомую Макс, но ее нигде не было. И на сборе он ее не заметил, и, судя по потерянному виду Оди, которая озиралась в поисках подруги, надежды не было никакой. Спросив у Оди об Макс и получив в ответ лишь пожимание плечами и «Похоже, не будет», Уилл сунул руки в карманы, нахмурился и пошел по тропинке вверх, в сторону леса. Он думал об Макс. Почему она не приехала? Жаль, что они в прошлом году подружились только к концу смены. Потом разъехались, и все: Макс осталась единственным светлым пятном в воспоминаниях о лагере. Она рассказывала, что у ее отца какие-то проблемы с бизнесом… Говорила, что очень хочет приехать снова, но не уверена. И вот, не приехала. Видимо, не получилось.