Пока галстук желтый, мы учимся дышать

Лёгкий ветерок донёс со стороны заброшенной стройки удушливый запах горелой солярки. Он казался настолько чужеродным для этого места, что хотелось от него спрятаться. К тому же дождь, до сих пор лишь накрапывавший, усилился. И Уилл немедленно направился к зданию кружков. Не будь этого едкого запаха и холодного дождя, он всё равно свернул бы туда, ведь это место было наполнено воспоминаниями о том лете больше, чем любое другое. Клуб-хаус стоял рядом с амфитеатром — он служил и театром, и местом для кружков, и танцзалом в дождливые вечера. Высокое деревянное здание сохранилось на удивление хорошо, только большие окна зияли чёрными дырами с торчащими осколками. Ступеньки крыльца скрипели точно так же, как и двадцать пять лет назад, в тот первый вечер их знакомства. В глубине души Байерс даже порадовался этому скрипу — как часто услышишь нетронутый временем звук из детства? Вот бы ещё услышать песню на старом пианино: ту нежную, глубокую. Это здание всегда ассоциировалось у Уилла с музыкой: и тогда, когда она звучала здесь каждый день, и сейчас, когда в клубе царила мёртвая тишина. Но почему это место даже в безмолвии продолжало её напоминать, Уилл не понимал. Снаружи дом выглядел сносно, а внутри — плачевно. На окнах висели плотные, изъеденные молью шторы. Утеплённую дверь выбили, и из проёма в полумрак зала падал столб дневного света. Он освещал ряды зелёных плюшевых кресел, всё ещё стоявших ровными рядами. Ложился на голую стену, подчёркивая фактуру облупившейся краски. Выхватывал из мрака грязный, потрёпанный пол. Взгляд Уилла скользнул по выщербленным паркетным доскам, и он вдруг понял, почему именно музыка стала такой яркой ассоциацией. Россыпь коричневых брусков лежала то кучей, то ровной линией — точь-в-точь как клавиши выбитого пианино. Сцена. Слева, на том самом месте, где в тот памятный вечер сидел Майкл, теперь росло деревце — тонкая молодая берёзка пробилась сквозь фундамент, выломала истлевшие доски и тянулась к свету, к дыре в потолке, через которую в тёмный зал падали косые лучи. Необычайно пушистая крона лишь подчёркивала пустоту справа. Эта пустота резала Уиллу глаза — он отчётливо помнил, что там стояло старое коричневое пианино. Ступая по доскам, словно по клавишам, Уилл направился к берёзке. Коснувшись чуть пыльных листьев, он понял: уходить отсюда не хочется. Вот бы остаться здесь до темноты, смотреть на это деревце и ждать, когда тяжёлый занавес отодвинется и актёры выйдут на сцену. Он прислонил лопату к стене, опустился в ветхое кресло — оно жалобно скрипнуло. Уилл улыбнулся, вспомнив, как в вечер первой репетиции пол под ним стонал, когда он нерешительно топтался у той самой двери, теперь валявшейся на крыльце. Как же он тогда злился на Робин Бакли!

***

«Ну Робин, ну Бакли, ну зачем мне этот дурацкий театр?» Настроение у Уилла было отвратительное. Его отругали при всех и выставили идиотом. Чёрт бы побрал эту Клаудию Хендерсон вместе с её нравоучениями! Весь день Уилл злился, обижался и искал предлог, чтобы не идти на репетицию. Но отвертеться не получалось — он понимал, что если не пойдёт, то подведёт Робин Бакли, которая за него поручилась. Но злость-то никуда не делась! Уилл даже собирался хлопнуть дверью, чтобы все поняли, что он думает об этой самодеятельности. Но едва занёс руку, едва ступенька под ним жалобно скрипнула, как замер на пороге. Майкл был один. Сидел на краю сцены слева, что-то читал в блокноте и грыз яблоко. Рядом стоял портативный кассетный магнитофон, из которого, прерываясь шипением, пытался звучать «Me and Michael». Майк, слыша, что помехи перебивают музыку, не отрывая глаз от текста, нащупывал рукой антенну и поправлял её. Уилл обомлел — таким Майкл показался ему простым и даже уязвимым. Без следов бравады, сосредоточенный и слегка ссутулившийся, консуэллер сидел прямо на полу, болтая ногой. Он хрустнул яблоком, задумчиво прожевал, чуть не поперхнулся и вдруг тряхнул головой — похоже, в тексте что-то ему не понравилось. Нахмурился. «Ещё бы не нахмурился», — мысленно съязвил Уилл и кашлянул. Случайно. Он бы ещё постоял и понаблюдал, но Майкл поднял голову, отложил блокнот, рефлекторно потянулся пальцем к переносице, но передумал и аккуратно, со слегка надменным видом, потер лоб. — Привет. Уже вернулся с полдника? Уилл кивнул. — А где это яблоки раздают? В столовой нет ничего… — Меня угостили. — Кто? — автоматически спросил Уилл. Может, это кто-то знакомый, тогда можно было бы выпросить или выменять. — Оди. Она у нас музыкант, скоро придёт. Хочешь? — он протянул не надкушенную половину яблока, но Уилл покачал головой. — Не хочешь — как хочешь. — Так, и что я тут буду делать? — поинтересовался Уилл, поднявшись на сцену и скрестив руки на груди. — Сразу к делу? Хороший подход, мне нравится. Действительно, что же ты будешь делать?.. — Майкл встал и задумчиво уставился в потолок. — Смотрю сценарий, думаю, какую тебе дать роль. Но, знаешь, нет для тебя — такого здоровяка — подходящей роли. — Как это нет? Вообще? — Вообще. — Майкл посмотрел ему прямо в глаза. — Может, дерево… или, не знаю, медведя. В любом детском спектакле есть либо дерево, либо медведь! — Дерево? — Майкл усмехнулся. — У нас будет сцена с поленом-тайником, но это реквизит, а не роль. — Подумай ещё. Уж что-что, а полено я сыграю профессионально. Показать? Не дожидаясь ответа, Уилл лёг на пол плашмя и вытянулся в струнку. — Ну как? — спросил он, приподняв голову и глядя на Майкла снизу вверх. — Не смешно, — сухо отрезал тот. — Ты чего-то не понимаешь. У нас не комедия, а серьёзная постановка. Даже драма. У лагеря в этом году юбилей — сорок лет со дня основания. Клаудия Хендерсон говорила на утреннем сборе. — Ну, говорила, — подтвердил Уилл. — Так вот. Лагерь назван в честь Стива Харрингтона, первого скаутмастера в этих краях. Ты, конечно, знаешь. А то, что самой первой постановкой здесь была пьеса о его жизни и наследии — это, думаю, для тебя новость. Вот именно его мы и поставим на юбилее. Так что, Уилл, полено в этот раз не подходит. Майкл говорил вдохновенно, с видом человека, затевающего нечто важное. Но Уилла это не проняло. — Фу, — скривился он. — Скучно.. Майк сначала нахмурился, потом оценивающе посмотрел на него и наконец сказал: — Скучно точно не будет — по крайней мере, тебе. Раз роли нет, будешь мне помогать с актёрами. Кроме меня, тут всего один взрослый — Оди. Она, кстати, из твоего отряда. Остальные — младшие отряды. Если с девочками проблем нет, они сами по себе организованные, то мальчишки — просто ураган. За ними нужен глаз да глаз, нужен авторитет. — Пф… Пусть Оди с ними нянчится, я что, мамочка? — Оди не справится: мальчишкам нужен авторитет, а не девушка. У меня нет времени, чтобы… — И с чего ты взял, что я соглашусь? Майкл тяжело вздохнул: — Согласишься. Потому что выбора у тебя нет. — Серьёзно? — Ага. На твоём месте я бы лучше занялся своей дисциплиной… — А то что? — А то, что если ещё что-то натворишь, тебя просто отправят домой! — Майкл повысил голос, в нём прозвучали сердитые нотки. — Я не шучу. Знаешь, как сегодня Робин отчитали из-за той гирлянды? И, кстати, Клаудия Хендерсон просила напомнить тебе, что это было последнее предупреждение. Уилл даже не нашёл, что сказать. Он вскочил и зашагал по сцене. Потом остановился, задумался. Скучно ему в лагере? Да. Уезжать хочет? Не особо. Честно говоря, Уилл сам не знал, чего хотел. Но быть отправленным домой с позором… Ладно он, а Робин Бакли? С выговором в личном деле? Нет, такого он не хотел. — Поручились, значит, а теперь шантажируете? — проворчал он, начиная злиться то ли на них, то ли на себя. — Никто тебя не шантажирует и не хочет выгонять. Просто веди себя прилично, слушайся вожатых, помогай. — Слушаться? — прошипел Уилл. Он чувствовал себя загнанным в угол. Казалось, все сговорились против него, ищут повод досадить, проникнуть в его мысли, задавить… Только приехал, а на него уже набросились, обвиняют, читают нотации. Это несправедливо! Не соображая, что говорит, Уильям будто взбесился. Хотелось выплеснуть накопившуюся злость, крушить всё вокруг. — Да кто вы такие, чтобы я вас слушался? Ха! Я вам покажу! Спектакль, говорите? Я вам такой спектакль устрою, мало не покажется! — Грозится ещё, — хмыкнул Майкл. Его совершенно не тронула эта тирада. — Ну и устраивай. Тебя отправят домой, и дело с концом. А кого накажут за срыв спектакля? Тебя? Нет, меня! А я-то тут при чём? Только сказал правду. Будто ты сам не знал, что ты у администрации как бельмо на глазу. Непонятно, как тебя вообще сюда пустили. — Я ничего плохого не делал! — выпалил Байерс и вдруг скис. — Всё это… оно само: и тарелки эти, и гирлянда… я не хотел! И насчет Робин не хотел… — Ясное дело, что не хотел, — Майкл произнёс это так искренне, что Уилл удивлённо на него посмотрел. — В смысле? — Я верю тебе, — кивнул он. — И другие поверили бы, если бы репутация Уилла Байерса была не такой… специфической. После твоей прошлогодней потасовки сюда проверяющие наведываются как на работу. Клаудия Хендерсон только и ждёт повода тебя сплавить. Так что, Уилл… Будь мужчиной. Робин за тебя поручилась, теперь и я отвечаю. Не подводи нас. На сцене справа стояло пианино, а в центре — деревянная резная фигура орла, символа лагеря. От досады Уиллу захотелось швырнуть её на пол, но он попытался взять себя в руки. Подошёл к орлу, прислонился лбом к прохладному дереву и печально посмотрел на Майкла. — Раз уж ты такой честный, скажи… Вы не даёте мне роль, чтобы я не позорил лагерь своей физиономией на публике? — Что за чушь? Роли нет, потому что я пока ничего не придумал. Актёры-мальчишки у нас все мелкие, ты среди них будешь смотреться как Гулливер в стране лилипутов, а Гулливера у нас в пьесе нет. — Он улыбнулся. — Лучше скажи, что вообще умеешь? Петь, танцевать? Играть на чём-нибудь? Уилл покосился на пианино, в груди неприятно кольнуло. Он нахмурился и уставился в пол: — Ничего не умею и не хочу, — солгал, прекрасно понимая, что обманывает сейчас не столько Майкла, сколько себя. — Понятно. Значит, возвращаемся к началу — будешь мне помогать, заодно подтянешь дисциплину и исправишь репутацию. Разговор зашёл в тупик. Они помолчали. Уилл сдувал пылинки с резного крыла орла. Майк снова уткнулся в блокнот. Время шло, полдник кончился, в клуб начали подходить участники студии. Первой пришла Оди. Улыбнувшись Майклу и проигнорировав Уилла, она грациозно прошла к пианино и села за него. Уилл пристально на неё посмотрел — за год Оди сильно изменилась. Вытянулась, похудела, отрастила волосы. Сидела теперь с прямой спиной, вся такая из себя взрослая и утончённая. — Людвиг ван Бетховен, — объявила она негромко. — Соната для фортепиано № 14 до-диез минор, опус 27 № 2, — и, взмахнув волосами, коснулась клавиш. Уилл закатил глаза — «Лунная соната»! Неужели нельзя было выбрать что-то оригинальнее? Эта вещь у всех уже в печёнках сидит. Как бы он ни ворчал, ему стало немного завидно, ведь не на него, а на Майлка Оди бросала робкие, полные обожания взгляды, и не для него, а для Майка играла.