Цветущая вечность

Вечер в их доме всегда был временем тишины, но сегодня эта тишина казалась натянутой струной, готовой лопнуть и полоснуть по горлу. Мелантори сидела в тени, наблюдая, как Рикер возится у камина. В свете пламени он казался воплощением жизни, но Ри видела то, чего не видел отец: за его спиной будто дрожал воздух, наполняясь тяжелым, маслянистым ароматом меда. — Рикер, — позвала она, и её голос прозвучал как хруст сухого листа. — Отойди от огня. Жар только... ускоряет это. Брат обернулся. Его улыбка была прежней, но на губах запеклась странная желтая пыльца. — Глупости, сестренка. Мне просто нужно согреться. Внутри... как-то зябко. Будто я проглотил кусок льда, и он начал пускать корни.Отец, сидевший за столом, резко поднял голову. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. В этом доме «корни» были запретным словом. — Иди спать, Рикер, — глухо произнес Эрик. — Завтра тяжелый день. Рикер хотел возразить, но вместо слов из его груди вырвался звук, который Мелантори не забудет до конца своих дней. Это не был кашель. Это был звук рвущейся плоти и хруст сухих веток. Рикер согнулся пополам, хватаясь за край каминной полки. Его пальцы, привыкшие держать тяжелый молот, внезапно стали слабыми и тонкими. — Рикер! — Мелантори вскочила, но замерла, пригвожденная к месту собственным ужасом. Она видела, как под его кожей, в районе ключиц, что-то начало бешено двигаться. Бугры перекатывались под эпидермисом, стремясь наружу. Лицо брата начало стремительно бледнеть, приобретая оттенок воска. — Не подходи! — хрипел Рикер, глядя на отца, который уже сорвался с места. — Отец, назад! Мел... беги... Но болезнь, которую они называли «Цветущей вечностью», не знала пощады. Для неё любовь Рикера к сестре была самым питательным бульоном. Внезапно Рикер вскрикнул — тонко, по-детски. Ткань его плотной рабочей рубашки на груди лопнула, и наружу, пробивая кожу и мышцы, вырвался первый бутон. Ранункулюс. Ослепительно золотой, пышный, многослойный. Но его лепестки не были нежными — они были острыми и жесткими, пропитанными густой, темной кровью. То, что последовало дальше, было симфонией разрушения. Тело Рикера начало меняться. Его кожа побледнела, стала тонкой, почти прозрачной, и под ней проступили изящные зеленые линии, напоминающие прожилки листьев. Мелантори видела, как привычные контуры его мышц сглаживаются, уступая место чему-то новому. Отец подбежал к нему. — Нет, нет, только не ты! — кричал Эрик, пытаясь удержать Рикера. — Папа, отпусти! — закричала Мелантори. — Твоя любовь... она только ускоряет это! Но Эрик не слушал. Он крепко обнимал сына, не в силах поверить в происходящее. В этом доме, где любовь всегда была фундаментом, она становилась ядом. Рикер затих. Его тело перестало дрожать, а глаза, еще недавно полные страха, стали стеклянными и неподвижными. Трансформация завершилась. Вместо его прежнего облика перед ними стояло нечто, состоящее из переплетенных стеблей и золотых бутонов, напоминающее человеческую фигуру. Запах меда в комнате стал невероятно густым и давящим. Отец медленно отстранился. Его руки и одежда были покрыты тонкой золотой пыльцой. Он посмотрел на Мелантори, и её сердце сжалось от боли и страха. На его лице, там, где он прикасался к Рикеру, проступили те же тонкие зеленые линии. — Это ты... — прошептал Эрик, и в его голосе не было злости, только опустошение. — Ты принесла это. Он пошатнулся, схватившись за лицо. — Уходи, Мелантори. Уходи сейчас же. Мелантори не нуждалась в повторении. Она выбежала из дома, оставив позади запах меда и призраки прошлого. Она знала, что теперь она одна. Тёмный Цветок. И её одиночество только начиналось.