Цветущая вечность

Лес не был тихим. Для Мелантори он выл сотнями голосов, каждый из которых напоминал хруст ломающихся ребер Рикера. Она нашла убежище в старом охотничьем домике. Гнилые доски, запах плесени и заброшенности — это место было идеальным зеркалом для её души. Мелантори сидела в углу, обхватив колени руками, и смотрела в непроглядную темноту. У неё не было сил развести огонь. Да и зачем? Свет только покажет ей то, чего она так боялась увидеть. — Ты снова злишься на меня, Рикер? — прошептала она в пустоту. Тишина качнулась. В углу, где скопилась самая густая тень, ей почудилось движение. Знакомый силуэт, слишком высокий, слишком неподвижный. — Я не злюсь, Ри, — отозвалось эхо в её голове. — Я просто прорастаю. Чувствуешь, как мои корни щекочут твою память? Мелантори зажмурилась и зажала уши ладонями, но голос не исчез. Он звучал изнутри, из самой крови. Ей казалось, что лепестки золотых лютиков теперь забивают не только его легкие, но и её собственные мысли. Воздух в домике стал приторно-сладким, медовым, удушающим. — Убирайся! — вскрикнула она, вскакивая на ноги. — Ты мертв! Я убила тебя! Слышишь? Я! Она начала метаться по тесному пространству, натыкаясь на трухлявую мебель. В её глазах вспыхнул опасный, лихорадочный блеск. Безумие подкрадывалось мягко, как мох к стволу дерева, и теперь оно окончательно захватило её разум. Внезапно Мелантори замерла перед разбитым окном. Лунный свет упал на её руки, и ей показалось, что под бледной кожей на запястьях шевелятся не вены, а тонкие, жадные зеленые черви. Болезнь. Она была там, она пульсировала, она смеялась над ней — Чистота... мне нужна чистота, — пробормотала она, и на её губах заиграла странная, пугающая улыбка. Её взгляд упал на старый, зазубренный охотничий нож, брошенный на пыльном столе. Мелантори схватила его. Ржавое лезвие тускло блеснуло в лунном свете, словно оскал хищника. Шепот в голове стал невыносимым, он превратился в гул тысяч пчел: «Выполи сорняки, Ри. Мы засели глубоко. Мы пустили корни в твои кости». — Я вырву вас... всех до одного, — прошипела она. Она резко закатала рукав своего серого платья, обнажая мертвенно-бледную кожу предплечья. Ей казалось, что прямо сейчас, под тонким слоем эпидермиса, она видит движение. Как будто тонкие, извивающиеся стебли ползут вверх, к самому сердцу. Мелантори прижала холодную сталь к коже. Рука не дрожала — её вела лихорадочная, безумная уверенность. Одним резким, рваным движением она полоснула себя по запястью. На мгновение реальность отступила. Боль не отрезвила ее, скорее, она принесла извращенное облегчение. Ей казалось, что вместе с кровью она избавляется от чего-то чуждого, поселившегося внутри. Но вскоре острое, жгучее ощущение пронзило руку до самого плеча, вырывая ее из пелены безумия. Холодный воздух ударил в легкие. Нож со звоном выпал из ослабевших пальцев. Мелантори застыла, глядя на то, что она сделала. Тишина домика внезапно стала оглушительной. Разум возвращался медленно, принося с собой осознание ужаса. Не было никаких стеблей под кожей. Были только рваные раны, нанесенные ее собственной рукой. — О боже… — выдохнула она, оседая на пол. Она начала судорожно рвать подол платья, чтобы перевязать руку. Ее трясло в ознобе. Безумие отступило, оставив после себя лишь выжженную пустыню и осознание того, что она — свой собственный худший враг. — Значит, так... — прошептала она, затягивая узел на импровизированном бинте зубами. — Любовь — это почва. Боль — это вода. А я... я просто садовник в аду. Она поднялась, пошатываясь. Ее взгляд стал пустым и стеклянным. Если она не смогла вырезать болезнь, она вырежет в себе все человеческое. Чтобы больше никто и никогда не захотел коснуться ее руки. Мелантори шагнула к двери и толкнула ее, выходя в равнод ушную темноту леса.