i (don’t) care about u

Воздух в номере отеля был густым и застойным. Словно кто-то выкачал кислород и залил свинцовую пыль. Финн не зашёл в номер, он вполз как раненный. Усталость сковала его тело, не давая мышцам свободного движения. Тишина, в которую он вошел, не была покоем. Эта была тишина закрытой коробки. Духота давила на мысли, хранящие воспоминания о съемках, свете софитов, криков режиссеров, постоянной смене кадров, пересъемке одного и того же момента. Он снял толстовку, в которой пришёл сегодня на съемку. Она пахла дымом от его кожи, потом и усталостью. Он стоял посреди номера, босой и в одних замызганных спортивках, продолжая дышать этим мёртвым воздухом, чувствуя, как под реками колоться эхо съемочного дня. Как он проводил детей через “мертвые” тела, искусственных демогоргонов. Все это оставило какой-то след в нем. Свет ванной был приятно искусственным. Но он все равно поморщился, ступая ногами на холодный кафель. Отражение в зеркало не желало лучшего. Волосы спутались, были в искусственной пыли и пепле, мерзко липли ко лбу. Вулфхард поморщился. Кипяточные струи душа расслабляли. Смывали грим с лица, всю грязь с тела, позволяя впервые, за четырнадцать часов, расслабится. Он стоял под шквалом воды, пытаясь выжечь из мышц остаточную дрожь и унести остатки чужой жизни. Вытираясь чистым полотенцем наспех, он натянул чистые боксеры и пижамные штаны, но чувство тяжести оставалось и в голове крутились мысли, как его заглушить. Он вышел из душевой, направляясь в другой угол номера, к минибару. Дверца открылась с характерным щелчком. Финн просканировал глазами холодильник. Он почти машинально взял среднюю бутылку виски. На один стакан должно хватить. Он распечатал бутылочку, взяв с полочки чистый стакан. Финн осторожно насыпал туда лед, выливая виски полностью. Золотистая жидкость обволокла прозрачные куски, после оседая на дне стакана. Он поднес его ко рту. Первый глоток был обжигающим, невыносимо горьким и резким. Все же нужно было разбавлять. Но алкоголь приятно прожигал горло и разливался в груди теплом. Вулфхард подошёл к окну, распахивая шторы и открывая балконную дверь. Холод ударил по голой коже груди, как плетка. После духоты номера, это был словно глоток свободы. Финн обошёл два пластиковых кресла, примерзших к бетонной плите и наклонился к парапету, облокачивания локти, от чего кожа покрылась мурашками. Перед ним была ночная и шумная Атланта. Город иногда оживал ночью, люди гуляли, отдыхали и пили в барах. Финн переодически делал глотки виски, согревая свое тело так. Вулфхард уже не чувствовал ни холода, ни тяжести стакана в руке. Он смотрел вперед, а ветер задувал в уши, заглушая происходящее вокруг. Дверь в номер закрылась за Ноа с тихим щелчком. Он сбросил сумку, вздохнул, и тут же уловил запах – сладковатый, резковатый. Виски. В темноте его взгляд наткнулся на пустую бутылочку у мини-бара, а затем, как по лезвию ножа, скользнул к балконной двери. И к фигуре за стеклом. Финн. Стоял спиной. В одних спортивках. В руке полупустой стакан с алкоголем. Внутри Ноа всё сначала обрушилось в ледяную, немую пустоту. Потом эта пустота наполнилась. Медленно, густо, как тяжёлый туман. «Опять. Сука, опять. Сам со своим стаканом. Сам со своим пиздецом. А я? Я, блять, что? Мебель? Декорация к его великой драме?» Он не двинулся с места. Стоял и смотрел, как ветер треплет волосы Финна. Ярость поднималась по позвоночнику, горячая и едкая. Но вместе с ней – жгучий, унизительный стыд. Стыд за эту ярость. «Он же, наверное, еле стоит. А ты злишься. Ты конченый эгоист». Но другой голос внутри, обиженный и острый, шипел в ответ: «А он не эгоист? Где он был, когда я после дубля искал его глаза? Где он сейчас? На своём личном, блять, кресте распяться вышел. Без меня. Всегда без меня, когда по-настоящему хреново». Внутрянняя буря кипела беззвучно. Его лицо в темноте было неподвижной маской. Он снял свою толстую, поношенную худи, сжал её в руках. Потом, без единого звука, босиком, подошёл к балконной двери. Открыл её. Ледяной воздух впился в кожу, но он его почти не почувствовал. Он вышел. Ветер оглушил. Он шагнул к Финну, который, казалось, даже не дышал. И тихо, так тихо, что это было страшнее любого крика, начал натягивать на него худи, засучивая рукава на закоченевшие руки. — На, - произнёс Ноа. Одно слово. Плоское, как лёд. Финн вздрогнул, наконец заметив его. Ноа взял его за руку с этим дурацким стаканом, разжал пальцы один за одним. Забрав бокал, он небрежно отставил его на пластиковый столик, расплескивая остатки виски. — Красиво, - сказал Ноа, всё тем же ровным, безжизненным тоном. Он обхватил Финна сзади, не для тепла, а чтобы зафиксировать, пригвоздить к месту, - Очень атмосферно. Один на один с вселенной. Со стаканом, как с лучшим другом. Тронуло до слёз. Он пригнулся, его губы оказались в сантиметре от уха Финна. Шёпот был ядовит, как кислота. — А знаешь, что я сейчас думаю? Я думаю, что ты – законченный ублюдок. Потому что у тебя есть я. Живой, тёплый, который здесь, блять, есть. А ты выбираешь этот жалкий алкоголь. И этот холод. Ты так боишься показаться слабым, что готов окоченеть насмерть, лишь бы не сказать: «Ноа, помоги». Это пиздец как высокомерно. И пиздец как обидно. Ты знаешь, что я делал? - Ноа ткнул ему пальцем в лопатку, его лицо исказила гримаса обиды, - Я метался по площадке после своих дублей, искал тебя! Хотел спросить, как у тебя прошли те сцены! А тебя и след простыл! И знаешь, что я себе думал? «Наверное, ему плохо. Наверное, ему нужно побыть одному». А ты что? Ты, оказывается, уже здесь! Устроил себе приватную трагедию в одном акте! Он впился пальцами в его голый живот, слегка царапая кожу и оставляя следы короткими ногтями. — Говори! Хотя бы скажи, за что? За что ты меня так, а? Я что, не заслужил даже твоего дерьмового настроения? Я должен гадать, вычитывать в твоих постах между строк? Я что, не достаточно для тебя, чтобы просто… просто упасть рядом и сказать: «Ноа, всё хуёво»? Слёзы, жгучие и несправедливые, выступили у Ноа на глазах. Он ненавидел себя за них, но не мог остановиться. И тут Финн пошевелил губами. Не для оправдания. Для исповеди. Он развернулся в объятиях, смотря Шнаппу в лицо. — Меня… - голос его был хриплым, сорванным, - Меня вырвало. После того дубля. В туалете у павильона. Я… я не просто кричал. Я выворачивал наизнанку что-то… такое старое и такое гадкое, что оно вылезло наружу. Буквально. Я стоял на коленях перед унитазом, и меня трясло, и я думал… думал, что если я сейчас приду к тебе, ты увидишь это на мне. Этот запах. Эту… грязь. И отвернёшься. Он поднял на Ноа глаза, и в них была такая голая, детская паника, что у Ноа перехватило дыхание. Весь его наигранный, театральный гнев сдулся, как проколотый шарик. — Я хотел… отмыться сначала. От этого дня. От этой рвоты. Виски должен был продезинфицировать изнутри. А ветер… ветер должен был выдуть это всё из меня. Чтобы я пришёл к тебе… чистым. Не тронутым. Не испорченным. Тишина, что наступила, была оглушительнее ветра. Весь театральный гнев, вся обида смылись с Ноа этим одним словом – «рвота». Осталась только сокрушительная, всепоглощающая нежность и стыд за свою минувшую ярость. — Идиот, - прошептал Ноа, и в его голосе не осталось ничего, кроме сломанной нежности. Он притянул Финна к себе, вжал его лицо себе в шею, - Полный, ебучий идиот. Он потянул его к себе, прижимая. Сильно. Так сильно, будто хотел вдавить его обратно в себя, в безопасность. — Ты думаешь, я не знаю, как пахнет рвота от нервов? Ты думаешь, я не видел, как у тебя трясутся руки после тяжёлых сцен? Это же ты. Вся твоя грязь, вся твоя боль – она же и моя. Мы же одно целое, черт возьми! Ты не мог меня «испортить», даже если бы захотел! Он отстранился ровно настолько, чтобы взять его лицо в свои ладони, заставить смотреть на себя. — Слушай меня. В следующий раз, когда тебя вырвет, ты поднимаешься с этих колен, идешь прямо ко мне, и говоришь: «Ноа, меня только что вырвало от этого чёртового сериала». И я принесу тебе воды. И буду держать твои волосы. И буду сидеть с тобой на холодном кафеле, пока тебя не перестанет трясти. Потому что это - наше. А не только твоё. Обещаешь? Финн кивнул, не в силах выговорить ни слова. Слёзы, наконец, покатились по его ледяным щекам, оставляя горячие дорожки. Он наклонился и поймал губы Ноа в поцелуй. Нежный, обволаиквающий. Финн не целовал, он словно говорил безмолвное “спасибо”. Шнапп осторожно стирал капли слез. Когда они наконец отлипли друг от друга, Финн поежился, кутаясь в толстовку. — Мне холодно…- прошептал старший, но это была не жалоба. Это было приглашение вернуться в их номер. — Пошли в постель, пока ты окончательно не превратился в ледышку,- с усмешкой ответил Шнапп, взяв возлюбленного за запястье и отводя вглубь номера. Ноа завёл его в обратно душный номер, который теперь казался раем после промерзлого балкона. Финн первым лёг на мягкую постель, раскрывая руки для объятий. Ноа практически упал на него, уложив голову на грудь, а ноги нагло закинув на талию. Шнапп осторожно дотянулся до одеяла, укрывая их двоих. Финн уместил одну руку на оголенном бедре, а вторую на спине младшего, осторожно поглаживая кожу через ткань футболки. — Я слушаю тебя. Я всегда буду рядом. Каждый дубль, каждый мерзкий день…Но сейчас лучше поспи. — Не хочу спать,- Финн поднял руку, запутывая пальцы в волосах Шнаппа,- Хочу просто полежать, зная, что ты рядом. — Я всегда рядом,- Ноа поднял голову, оставляя лёгкий чмок на губах старшего,- Даже если ты снова будешь идиотом. Финн слабо усмехнулся и это была первая улыбка за весь тяжёлый день. Он обнял Ноа еще крепче и прикрыл глаза, медленно переваривая весь сегодняшний день.