Между актами: сборник

Парадные залы в Екатерининском дворце были большими и для создания определенной архитектурной симметрии их стены были украшены высокими арочными окнами, уходящими почти в пол. У этих окон было всего несколько предназначений — днем они наполняли залы светом, а для гостей служили потайным выходом в сад, что раскинулся прямо за ними. Однако сейчас эти стеклянные переплеты выполняли совсем другую функцию — притаившись за их тяжелыми партьерами стояла высокая, молчаливая фигура и, скрестив руки, со свойственной себе строгостью смотрела куда-то вдаль. Вид оттуда открывался прекрасный — в Санкт-Петербурге начался сентябрь и облачный, ясный день позволял в полной мере насладиться красивым цветочным садом, которому осталось жить совсем немного. Вот только Михаил Юрьевич — это человек порядка и логики, а не мечтательная натура, предпочитающая в свободное от дел время наблюдать за цветами, поэтому увидеть его за подобным занятием было чем-то из ряда вон выходящим. Из-за игры света он остается невидимкой в тени залы, тогда как сад для него был, как на ладони. Его интересуют не увядающие сентябрьские астры, а две фигуры, что каким-то немыслимым образом оказались здесь, в месте, слишком отдаленном от деловых кабинетов и скрытом от большинства глаз. Там в перерыве между переговорами прогуливаются Париж и Петербург. Пьер идет медленным, широким шагом, что-то рассказывая и вдобавок размахивая руками, в одной из которых зажата трость, а Саша идет немного позади и внимательно его слушает, скромно сложив руки за спиной. Из-за активной позиции Парижа может показаться, что именно он является «хозяином» этой прогулки, но любой, кто знаком с правилами их мира, поймет — Саша все делает правильно, альфу лучше держать у себя на виду. Наблюдая за ними, Михаил в очередной раз подмечает, насколько они похожи внешне. Один был эталоном красоты и изящества, а второй будто его уменьшенной вдохновленной копией. Французская культура давно стала символом принадлежности к высшему обществу, и во дворце французский язык звучал чаще родного русского. Дворяне потакали французской моде, интересовались идеями просвещения и отправляли своих детей учиться во Францию. Стоит ли говорить, что консервативному в культурном плане Москве помешательство знати совсем не нравилось. Чтобы не быть белой вороной, ему приходилось одеваться подобающе, однако в его костюмах все равно прослеживались национальные узоры. Но даже зная французский на беглом уровне, он предпочитал большую часть времени говорить на русском, особенно с Сашей наедине. А вот Петербург от моды отставать не хотел — он всегда восхищался Парижем, словно тот был не просто воплощением, а настоящим божеством, спущенным на Землю, и стоя сейчас рядом с ним, был одет почти так же, как и его кумир, за исключением нескольких деталей. Его темно-синий фрак и облегающие кюлоты с высокими, черными сапогами безупречно подчеркивали фигуру и стройность его ног, но главным, что бросалось в глаза, был белоснежный, пышный платок из дорогого муслина. Словно ошейник, он плотно охватывал шею до самого подбородка, и не давал Саше даже слегка наклонить голову, заставляя держать ее подчеркнуто прямо. А Пьер в свою очередь щеголял во фраке шоколадного цвета и с двумя жилетами сразу — в ослепительно-белом и цвета шампанского. На нем был платок из того же материала, но он был небрежно завязан на французский манер и никак не сковывал его движений. Его трость постоянно взлетала в воздух вслед за рукой, а цилиндр на голове делал его заметно выше Романова. Беспокоиться, вроде бы, не о чем — Саша давно не зеленый мальчишка, готовый довериться любому «союзнику», а молодая столица, уже познавшая вкус побед, крови и большой политики. Миша с долей недоумения ловит себя на мысли, что находясь большую часть времени рядом, упустил момент, когда тот почти начал доставать макушкой до его плеча. Романов знает все о правилах этикета, он отлично ведет деловые беседы и переписки, и даже самостоятельно может отправиться на прием заграницу. По истечении времени Москва стал для столицы не просто ворчливым учителем, а крепкой опорой, готовой вовремя его направить. И сейчас у него есть предчувствие, что Саше может понадобиться помощь. После вынужденного подписания Тильзитского мира, ставшего экономической удавкой на шее империи, французы почувствовали еще больше превосходства и совсем не стеснялись его показывать. Они уже подмяли под себя Европу, продемонстрировав свое могущество, и было видно, как ослепленная Наполеоновскими идеями Франция повлияла и на самого Пьера. Он по-прежнему кокетливо всем улыбается, но в его речах и поведении появилось больше дерзости, что заставляло Москву насторожиться. Парижу больше не кажется обязательным вести себя на равне с другими столицами, и заметив, как стоя в Малом зале он хищно смотрит на Сашу своими красными глазами, у Миши резко похолодело внутри. Пьер определенно не в себе, и сейчас Петербург остался с ним один на один. Пока что не происходит ничего необычного, но Московский отчетливо чувствует ту же настороженность и в своем ученике — на его лице застыла вежливая полуулыбка, но он старается держать дистанцию. И когда Париж почти касается своей лапой плеча Саши, ногти Москвы непроизвольно впиваются в собственное предплечье. — Ах вот ты где! — доносится звонкий женский голос из-за угла, на который Миша резко поворачивает голову. — Я тебя обыскалась. Это была Казань. Ее появление всегда сложно не заметить, однако озадаченный Московский совсем ее не услышал. — Зачем я тебе понадобился? — раздраженно спрашивает Михаил. — Ух, какие мы злые, — насмешливо произносит Казань, неторопливо подплывая к нему. — Разве мне нужен повод, чтобы увидеться с женой? Она идет плавно, и каждый ее шаг сопровождается тихим, мелодичным перезвоном. Тяжелый бархат изумрудного платья ниспадает до пола, а висящие на ней серебряные детали неизменно превращают ее походку в музыку. — В отличие от тебя, мне есть чем заняться, — огрызается Москва, снова переводя взгляд вперед. — Да ты трудишься в поте лица. Готова составить тебе компанию, — пропевает веселым голосом Камалия. Миша обреченно вздыхает и закатывает глаза, понимая, что остаться одному ему теперь не дадут. Казань обходит его и встает сбоку, по-хозяйски свесив запястье с его плеча, а шлейфом за ней тянутся теплые нотки восточных пряностей. Она сначала смотрит на Мишу, но не дождавшись никакого ответа, устремляет взор вслед за ним, сразу понимая, что здесь происходит. — А подсматривать нехорошо — говорит она. — Я не подсматриваю, а наблюдаю. — Наблюдать можно было и снаружи. Зачем же прятаться в тени? — посмеивается девушка. Михаил вновь раздраженно фыркает, всем видом показывая, что он ей не очень рад, и продолжает молчаливо смотреть сквозь кустовые ландшафты. На улице Саша теперь взял инициативу на себя и стоя рядом с одной из клумб говорил о чем-то, чего Москва никак не мог на таком расстоянии услышать. Зато ему хорошо слышен печальный вздох Казани. — Как же он вырос, наш малай, — говорит она, положив голову Мише на плечо. — Скоро станет совсем взрослым. Услышав, как ласково она произносит это, стиснутые челюсти Московского начинают постепенно расслабляться, а взгляд его теряет фокус и сползает вниз, на тропинку у окна. Он так долго занимает пост наставника, что от мысли о скором взрослении Романова, становится немного... тоскливо? — Зачем ты пришла? — спрашивает он чуть сдержаннее. — Всем велели вернуться в зал, а тебя все нет и нет, — говорит она, поднимая голову. — Вот и пошла искать. — Без них все равно не начнут, — говорит Михаил. — Так может выйдешь и скажешь им? — Сама выйди и скажи. Я подожду вас в зале, — парирует Москва, однако все равно остается на своем месте. Казань немного склоняет голову вбок, позвякивая подвесками калфака словно крошечными колокольчиками, и на ее красных губах расплывается понимающая улыбка. — Ты бои-ишься, — произносит она, нарочно протягивая гласные. — И ты смеешь называть себя воином? — Отстань уже от меня, — снова шипит он, дернув плечом. — Когда ты наконец признаешься ему? — спрашивает Казань. — Мне не в чем ему признаваться. — Вы истинные, как же ты не понимаешь? — Ну вот, опять началось... — говорит он, устало опустив руки вдоль туловища. — Сколько раз тебе повторять, что я не верю в эти сказки? Истинных не существует. — Жаным, я старше тебя и знаю, о чем говорю, — настаивает она. — И я когда-то видела такую пару. Их неразрывной связи завидовали даже меченые. — Звучит очень мило. А напомни-ка мне еще раз, чем в итоге закончилась их история? — Альфу четвертовали, а омега вскоре скончалась, не справившись с горем, — без тени смятения выдает Казань. — Я, кстати, была на его казни. — Замечательно. Действительно есть, чему завидовать, — с презрением говорит Михаил. — И что? Это не исключает того факта, что они существовали. — Я очень за них рад, но не от всего сердца. — Потому что у тебя его нет, — говорит Камалия. — Знаю, слышали, — спокойно отвечает Миша. — И глаз у тебя нет. Ты просто слепа, — качает головой Казань. — И глаз нет. Теперь ты оставишь меня в покое? — говорит Москва, вскинув надменно брови. Казань не отходит и не отводит от него цепких глаз, продолжая просверливать в нем дыру. Она уже не первый раз пытается достучаться до Москвы сквозь кирпичную стену, которую он возвел вокруг себя, но он все продолжает делать вид, будто ничего не происходит. — Үзсүзле ишәк, — едва слышно шипит она и отворачивается. — Я все слышал. Она смотрит на юношу за окном, и среди цветочных композиций в саду Саша кажется ей изящной статуэткой. Ни для кого не секрет, что Камалия испытывает к мальчику самые нежные чувства, и ее женское сердце обливается кровью, когда она видит, как печально он оборачивается назад, словно выискивая кого-то, пока Пьер стоит к нему спиной. — Посмотри на него, Москва, — тихо и с грустью говорит она. — Посмотри, как ему неприятно общество этого француза. — Ты еще здесь? — Разве не видно, что он ждет именно тебя? — она снова покачивает головой. — Он ждет окончания встречи, чтобы наконец съесть свой любимый десерт. Поверь, я знаю лучше тебя. Казань поджимает губы, но минуту спустя они растягиваются в хитрой улыбке. Она косится на Мишу, сощурив глаза, и немного меняет к нему подход: — И какой десерт он хочет? — Пирожные с ванильным кремом, — без раздумий отвечает Михаил. — Либо лимонный пирог. — Интересно, а почему они гуляют именно в этом саду, а не в главном? — Наверное, Саша решил продемонстрировать ему свои цветы, —отвечает Миша. — Он любит цветы? — продолжает Камалия. — А какие он любит? — Белые розы. Вот эти как раз он посадил, — Миша кивает головой на кустик, что рос рядом с окном. — Я думала, он любит красные. Их здесь гораздо больше. — Красные люблю я. Как-то обмолвился ему, вот он и посадил, — после сказанного на лице Москвы заиграла самодовольная улыбка. Казань едва сдерживается, чтобы не засмеяться, но вместе этого берет его под локоть и снова кладет на плечо голову, заметив, как он смягчился. — Как думаешь, что он сейчас чувствует? — спрашивает она. — Он напряжен, — снова не задумываясь отвечает Михаил, но уже серьезнее. — Этот петух самовольничает и может клюнуть в любой момент. — Может нам его прогнать? — предлагает Казань. — Нельзя. Саша взволнован, но держится на отлично. Уверен, он справится с ним, — говорит он твердо. — Хм-м, — задумчиво мычит девушка. — Это так удивительно. — Что именно? — уточняет Московский. — То, как ты его чувствуешь, — отвечает она. — И сколько знаешь о нем. — Меня назначили его нянькой почти с самого основания. С чего бы мне этого не знать? — Ты словно видишь все, но не замечаешь самого главного, — с долей печали говорит она. — Своей привязанности к нему. — Ты опять за свое? — Не смей этого отрицать, җаным, — она поворачивает к нему голову, продолжая вкрадчиво. — Когда ему плохо, ты не находишь себе места. Когда ему хорошо, на твоей душе покой. Ты всегда ищешь точку с хорошим обзором, чтобы убедиться, что он в безопасности, а когда рядом маячит кто-то подозрительный, то сжимаешь кулаки, как сейчас. — Я так реагирую на твое присутствие, — кидает Миша, а сам стремительно расслабляет руки. — А как он откликается на тебя, ты тоже не замечаешь? — И как же? Давай, просвети меня. — Как только ты появляешься в его поле зрения, на лице у него расцветает такая счастливая улыбка, словно он только этого и ждал. — Как трогательно, — пренебрежительно произносит альфа. — Еще что-нибудь расскажешь? — Расскажу, — говорит она с озорством. —Птичка нашептала мне, что во время гона ты всегда уезжаешь из города, а когда у него начинается течка, то лично берешь под контроль крыло, в котором находятся его покои. — Дай угадаю, птичку зовут Святослав? — безэмоционально уточняет он. — Признайся себе, Москва. — она кладет свою ладонь ему на грудь. — С тех пор, как он созрел, вот здесь стало неспокойно. Не знаю, что там бьется, сердце или кусок гранита, но ты не можешь с ним так поступать. — Это как же? — Ты не можешь делать вид, что ничего не происходит, — отвечает Казань. — Не мучай его. — Ну ничего себе. Это я его мучаю? — удивляется Миша. — Если тебе настолько безразличны его страдания, тогда зачем…? Во время течки ты передаешь через служанок свои вещи. Зачем ты это делаешь? — Да потому что он...! — Москва резко поворачивает к ней голову и запинается. Миша удивленно и с волнением смотрит в ее теплые, карие глаза, в которых отражается вековая мудрость, и под ее ладонью грудь вдруг начинает вздыматься чаще. — Зовет тебя? — заканчивает за него Казань. Москва не отвечает ей, лишь мучительно сводит брови и чуть не стискивает зубы вновь. Внутри него разгорается пламя, которое он никак не может потушить усилиями своего разума. — Ты любишь его, Москва, — нежно говорит она, положив ладонь ему на покрасневшую щеку. — Признайся же ему наконец. Его голубые глаза полны боли, и он все пытается выровнять свое дыхание. Лицо пылает, а руки в противовес ему стали холодными, и он все смотрит на нее, пытаясь прийти в себя. Он мягко убирает ладонь со своего лица, видя, как понимающе она улыбается, и стыдливо опускает взгляд. Он хочет подобрать слова, но никак не решается признаться, почему на самом деле он так долго не может выпустить свои чувства на волю. Петербургу уже исполнилось больше ста лет, но в сознании Миши он все еще остается ребенком. И для того, кто наставлял Романова с детства, перейти вдруг из статуса учителя в статус любовника кажется совсем неправильным. Он просто не имеет права отнимать у Саши юность, как когда-то отняли у него самого. — Я не могу, — тихо произносит Михаил, опустив голову. В просторном зале повисает тишина, в которой остается слышен только игривый звон ее украшений и его сбитое дыхание. Перед ней стоит уже не смелый воитель и не собиратель земель, а обычный альфа, что ведет себя на поле любви подобно жалкому трусу. Его плечи опустились под тяжестью истинных чувств, но это совершенно не вызывает в ней сострадания, и она попросту от него отворачивается. — Тогда посмотри туда, — говорит она. Миша устало и абсолютно безразлично поворачивает голову в указанном направлении и в ту же секунду чувствует укол в левой части груди — Париж совершенно бесцеремонно срывает одну из красных роз и, подойдя к омеге довольно близко, протягивает ему этот цветок. Нюха Казани касается сдержанная кислинка. Она немного косит взгляд в сторону Москвы, и сразу же цепляется за его дрожащую от возмущения верхнюю губу. Миша стоит, как вкопанный, но его эмоции фонят через край, и кто, как не жена может помочь ему выплеснуть их наружу. — Пока ты медлишь, кто-то может тебя опередить, — ехидным голосочком говорит Камалия. Она идет на ражон и неожиданно обнажает рядом с ним свои острые клыки. — И знаешь, это могу быть и я. В пустом зале раздается гневный рев, от которого дребезжат окна, и рядом с лицом девушки щелкает клыкастая пасть. Москва резко теряет самообладание и его зрачки приобретают звериную форму. Он разъяренно дышит и смотрит на нее, готовый в любой момент прыгнуть и загрызть, показывая, насколько он зол. Но Камалия даже не моргнула. Не прошло и пары секунд, как она спрятала свои резцы обратно, и вместо опасного оскала на лице у нее осталась лишь хитрая, победная улыбка. Убедившись, что она отступила, Москва срывается с места и проходит мимо в сторону выхода, грубо задев ее плечом. Когда он пропадает из виду, Казань вновь оборачивается к саду и восхищенно произносит самой себе: — Вот это любовь.