Свергнуть время

Разговор затянулся на всю ночь. На темно-синем небе, усыпанным редкими, блеклыми и, совсем незаметными в городе, звездами, уже виднелась предрассветная голубизна. Голова гудела от беспрестанного потока слов и откровений. Неизвестно какая по счету чашка остывшего чая стояла перед ним. Она не лезла в горло. Слишком много всего пришлось пережить за целые сутки. Благо, все это подходило к концу. Фудзимото ловил себя на мысли, что поторопился. Поддался собственной панике, отголоску сегодняшнего кошмара, и вывалил на сына неподъемный груз правды, не дал тому даже перевести дух. Ему следовало отложить этот разговор до утра как минимум, дать всем, включая себя, возможность прийти в себя… Но что поражало больше всего — Рин слушал. Внимательно, почти не перебивая, лишь иногда его взгляд уплывал куда-то вдаль, за пределы кухни, в какие-то свои, неведомые другим мысли. Не было привычных взрывных протестов, громких отрицаний, вспыльчивых: «вы просто потешаетесь надо мной, да?». Эта тихая, почти покорная сосредоточенность была неестественна. Она беспокоила Широ куда сильнее, чем любой скандал. Это вводило его в новую, щемящую тревогу, и он не раз ловил себя на желании оборвать все на полуслове, сказать: «хватит на сегодня»... Но он заставлял себя продолжать. Говорил о происхождении, о Сатане, о скрытом мире. Об экзорцистах, о невидимой борьбе с демонами. Юкио сидел, замерший, как уставшая статуя. Он делил с братом бремя знания; кивал, вставлял тихие, точные реплики, когда отец искал слова. Однако Фудзимото, наметанный в чтении людей, видел за стеклами его очков то же самое смятение и сожаление. Младший тоже заметил. И тоже переживал. — Отец… Я все запомнил. — Голос Рин прозвучал настолько выжатым, лишенным сил, словно он сражался всю ночь напролет. Сердце Широ сжалось в мучительном спазме вины. Это было опасно, когда Сатана ходит где-то рядом… Потому Фудзимото пришлось в мгновение перевести дух. — Нет, я… действительно понял. Мне нужно это переварить. — Прости, Рин, что мне пришлось так долго скрывать это от тебя… — Их взгляды встретились. В глазах сына Широ не увидел осуждения, лишь глубокую, непроглядную усталость. И тогда Рин выдавил из себя что-то, отдаленно напоминающее успокаивающую улыбку. Фудзимото почувствовал, будто ему стало легче дышать. — Не вини себя, отец! Я прекрасно понимаю — ты сделал это для нашей защиты, верно? — Юкио, в который раз за эту нескончаемую ночь, почувствовал себя от чего-то странно. А на губах сама собой дрогнула слабая, ответная улыбка. — Я остаюсь все тем же Рином, даже если я… немного демон! Возможно, в этих словах крылся гораздо более глубокий, горький смысл. Но сейчас, когда ни отец, ни брат не догадывались о путешествии сквозь время, уловить его было невозможно. Фудзимото подхватил эту показную, натужную бодрость старшего и засмеялся — нервно, с облегчением, но в его смехе все еще звенело беспокойство. Он встал, похрустывая затекшей спиной. Широким жестом он обнял обоих мальчиков, прижал к себе, ощущая под ладонями тепло их тел, реальность их присутствия. — Удивляешь, Рин! Видимо, я и правда проглядел, как ты успел повзрослеть… — Он потрепал их по волосам, и его взгляд стал тоскливым, отцовским. — Я буду защищать вас. Сколько потребуется. Вы — мои сыновья, всегда ими будете. Юкио, ‘незаметно’ для всех, снял очки и быстрым движением тыльной стороны ладони провел по глазам. Рин бы и сам разрыдался в этом объятии, но сил на новые эмоции не осталось. За сегодня из него выжало максимально все соки. Лишь глубоко внутри, под слоями усталости и глухой боли, разливалось драгоценное тепло. Широ постоял так еще мгновение, а потом отпустил их. Он велел им идти спать и, в качестве редкой уступки, разрешил пару дней забить на любые обязанности. Уже в общей с Юкио комнате, едва голова Рин коснулась прохладной подушки, на него обрушилась не просто усталость. Вселенское истощение. Мысли, словно обломки кораблекрушения, носились в темноте: клочья прошлой жизни, вспышки бесконечных сражений, лица ушедших друзей… И та последняя, неожиданная и спонтанная битва с Сатаной. Он тогда даже не думал. Им двигала отточенная годами уверенность: угроза — значит, уничтожить. По большей части здесь сыграла, еще живая глубоко внутри, ненависть к нему. Вбитая годами его борьбы с ним, а потом и годами тоски по умершим в финальной битве с ним. А потом… Потом его накрыл водопад чувств, как только он вдохнул этот воздух — не спертый Гееннскими спорами. А настоящий, живой, пусть и пропахший городской пылью и далеким морем. Он словно воскрес. И это воскрешение, этот контраст, добили его окончательно. Это было все… слишком много для него. Юкио на соседней кровати поворочался, устроившись поудобнее. Его дыхание почти сразу стало ровным и глубоким. Рин с тихим, внутренним изумлением наблюдал за этим. Он всегда восхищался способностью брата держать лицо, сохранять спокойствие, даже если внутри все кричало. Даже если это спокойствие было показушным. Возможно, в ближайшее время ему стоило брать пример именно с Юкио. Сколько бы сам Рин ни ворочался, сон не приходил. Его сознание то ныряло в пучину забытья, то снова выныривало на поверхность, к назойливому шепоту мыслей. Воспоминания прошедшего дня кружились перед внутренним взором каруселью, испытывая его терпение. Он был готов закричать, когда картинки стали навязчиво цикличными. Спокойный бас отца, испуганный шепот Юкио, его собственные прерывистые ответы. Вой сирен, треск огня, и поверх всего — яростный, панический вопль Сатаны, затихающий в небытии. Все это ощущалось слишком ярко, слишком остро для простых воспоминаний. Окумура не был готов к тому, что долгие годы подавления чувств, отказ от собственной человечности ради выживания и цели, обернутся такой расплатой. Что однажды он столкнется с их возвращением — неуправляемым и болезненным. — “Голова раскалывается…” — пронеслось в его уставшем сознании. И тут же, словно из темной бездны, выплыла вторая мысль: – “Как же тяжело снова быть человеком”. Рин внутренне содрогнулся от собственных слов. Он принял свою демоническую суть. Он сроднился с ней, сделал своим оружием. Стал тем, кем и должен был быть – демоном. Только он никогда не забывал, каково это — быть человеком. Чувствовать так остро, так больно, так… неэффективно. Неужели все, что он пережил там, заставило его окончательно отречься от этой хрупкой, уязвимой части себя? И теперь она, вернувшись, отвергается им же, как чужеродный вирус? Его тошнило от этой двойственности. От этого тела — своего, но чужого, слишком юного, слишком чувствительного и слабого. От этой души, в которой тлел чужой огонь, и которую ему пришлось тогда… поглотить. Голова закружилась от новой волны тревожных, сильных чувств — знакомых, но оттого не менее пугающих и захлестывающих все его сознание. Рин зажмурился, и перед глазами заплясали яркие мушки, перерастая в пульсирующую мигрень. Он медленно, с трудом выдохнул и поднялся с кровати. Сел на край, бросил взгляд на спящего брата. Юкио казался таким маленьким и таким серьезным даже во сне. Лицо было расслаблено, но в нем все еще читались детские черты вперемешку с привычной взрослым собранностью. Он еще не знал настоящего горя, не держал на своих плечах груз десятков чужих жизней. Он только готовился вступить в этот мир, полный тьмы. С мечтой стать таким же экзорцистом, как отец, и надеждой – стать способным защитить своих близких. Рин пожелал одной-единственной вещи: чтобы его младший брат как можно дольше оставался слепым к горю. Чтобы его сон оставался спокойным. Бесшумно, с грацией, нехарактерной для его обычно неуклюжего тела, он подошел к окну и застыл. За стеклом, в деревянной раме, разворачивался вид уходящей ночи. Небо на востоке уже почти полностью посветлело, окончательно переходя из туманного индиго в акварельный голубой, подкрашенный по краям блеклым, стыдливым розовато-желтым. Луна еще висела низко над крышами, но ее свет уже смешался с цветом неба. Звезд, увы, в городском небе не разглядеть. Рин никогда не ценил эту простую, тихую красоту, принимая ее как данность. А теперь он понимал, почему Амаймон мог часами лежать на крыше, с жадностью наблюдая, как небо меняет свои краски. Из приоткрытой форточки потянуло свежестью — влажной, прохладной, пахнущей влажной землей от утренней росы и далекими цветами. Запахом утра, мира и покоя. Не в силах больше выносить тиски собственных терзаний, Рин распахнул окно шире и ловко выскользнул наружу. Босые ступни впились в холодную, мокрую траву. Легкий предрассветный ветерок обнял его, прошелестел в синих прядях волос, остудил вспотевшую шею. Это было приятно, до мурашек по коже. Парень сделал глубокий вдох. Ноги сами понесли его вперед, сначала шагом, потом легкой рысцой, пока он не сорвался в бег. Рин бежал по пустынным, серым улицам, мимо спящих домов с темными окнами. Его глаза, лихорадочно блестящие, впивались в каждую деталь: в причудливые трещины на асфальте, на одинокий окурок на тротуаре, в дрожащие листья на еще голой ветке. Даже угольная смола, мельтешащая у закаулков, казалась ему частью этой сложной, хрупкой картины. Вспомнив ловкость и силу своего прежнего тела, Рин без усилий, почти бесшумно, взобрался по водосточной трубе на плоскую крышу одного из невысоких домов. Он тут же повалился на спину, раскинув руки в стороны, и задышал глубже, ловя ртом воздух. С каждым проплывающим по светлеющему небу клочковатым облаком внутренний вихрь утихал. Мучительные мысли отступали, превращаясь в далекий гул. Тиски, сжимавшие его сердце, наконец ослабли. Остались лишь глубокая усталость, ноющая головная боль и сонливость, которая уже тянула веки вниз, будто те внезапно наполнились свинцом.

***

Будильник разогнал всю утреннюю тишину противным, металлическим воплем. Фудзимото недовольно заворчал, уткнулся лицом в подушку, пытаясь продлить мираж сна. Но часы были неумолимы. Он шлепнул по кнопке ладонью, и в комнате воцарилась благословенная тишина. Сон, однако, ускользнул безвозвратно. А снилась ему какая-то белиберда. Обрывки тревожных образов, уже расплывались и прятались в глубинках бессознательного. Широ не спешил. Потянулся, заскрипев костяшками. Заставил себя подняться и выполнил короткую, отработанную до автоматизма, зарядку и только потом спустился вниз. Кухня была залита косыми лучами дневного солнца, в которых плясали золотые пылинки. В этих солнечных объятиях, за столом, сидел Юкио. В одной руке у него была кружка, от которой поднимался легкий пар, в другой — раскрытый учебник по демонической фармацевтологии. Тот почувствовал присутствие еще до того, как Фудзимото переступил порог, и взглянул на него. — Доброе утро, отец. — Широ кивнул, прошел к плите, и только потом, будто очнувшись, ответил тем же. — Я приготовил завтрак. В сковороде слева. — Так рано, а ты уже и за учебником, и за плитой успел, — мужчина приподнял крышку, и его обдало волной теплого, аппетитного запаха жареного риса с яйцом. Он усмехнулся. — Отдыхал бы, сынок, день же свободный. — Я выспался, честно. — Юкио отложил книгу, и его лицо стало серьезным. — Когда я проснулся, кровать брата была пуста. В монастыре его тоже нет. И снова маленькая монастырская кухня становилась эпицентром тихой семейной бури. Если бы у стен были уши, они бы давно услышали достаточно, чтобы сойти с ума. Фудзимото на мгновение замер, мысленно перебрав варианты, но почти сразу внутренне махнул рукой. Подобный побег был стопроцентно в духе его старшенького. Лишь бы не наткнулся на новые неприятности и был в порядке. Мужчина размеренно принялся наливать себе кофе из старой эмалированной турки, аромат которого смешался с запахом еды. — Ему нужно проветриться, — сказал он наконец, опираясь бедром о кухонную столешницу. — Осмыслить все в одиночестве. — Вчера он был… не в себе. Я волнуюсь. Не лучше было бы, если бы он побыл с нами? — В голосе Юкио сквозило неподдельное, острое беспокойство. Его пальцы, длинные и тонкие, теребили уголок книжной страницы. — Знаешь, Юкио, твой брат не терпит ограничений, проживает свои внутренние конфликты в одиночку. Если дать ему в этом немного свободы — сам вернется, потыкается мордой в руку. Как котенок! — Широ усмехнулся своему сравнению и с удовольствием отпил крепкого, горького кофе. Он представил своего фамильяра, Куро, в синем цвете и окончательно засмеялся. Под хмурым взглядом Юкио, мужчина успокоился, прокашлялся. — Ты хочешь его контролировать, чтобы защитить. Это понятно. Но иногда лучшая защита — дать ему пространство, чтобы он сам нашел опору. Это успокоит и тебя. — Я не пытаюсь его… контролировать. Это не то слово… — Юкио не успел договорить, его перебил мягкий, но твердый взгляд отца. — Я знаю вас с пеленок, Юкио. — Тарелка с легким стуком опустилась на стол. — Я забеспокоюсь по-настоящему, если он не объявится к закату. Не раньше. Дай ему время. Парень устало вздохнул, и в этот момент Широ заметил легкую, болезненную бледность на его лице и синеву под глазами. Он грустно улыбнулся. Он был бесконечно рад их братской преданности, но порой эта готовность взвалить на себя все проблемы мира пугала своей безрассудностью. — Хорошо… — Юкио сдался, снова уткнувшись в книгу, но Широ видел, что тот не читает, а просто смотрит в буквы. — Расслабься. Я же тут – батюшка с вами, Юкио! С тобой. — Фудзимото подмигнул, и в ответ уголки губ Юкио дрогнули в слабой, но искренней улыбке. Значит, принял его слова, хоть и не до конца. А сам Фудзимото чувствовал себя так, будто его пропустили через мясорубку. Он не выспался. Предстояло связаться с Мефисто. Потом написать подробнейший отчет в Ватикан, где каждое слово будет взвешено на весах политики и паранойи. Интуиция, прокаленная годами, подсказывала: отсидеться в стороне, рядом с мальчиками, больше не получится. Шторм только начинается. И почему, черт возьми, в уставе экзорцистов нет пункта о пенсии?

***

Что-то щекочущее и навязчивое пробежало по кончику его носа. Рин дернул головой, засопел, но ощущение не исчезло, а лишь усилилось, вызвав знакомый, щемящий спазм где-то глубоко в переносице. Наконец, он чихнул — громко, нелепо. И это заставило его разлепить слипшиеся веки. Перед собой он сразу увидел тучу белых облаков. Первое мгновение он пребывал в полной прострации, не понимая, где находится. Вчера… вчера он убил Сатану. Потом был душераздирающий разговор с отцом и братом. Потом… крыша. — “А, точно. Мне не спалось”, — пронеслось в проясняющемся сознании. Картинки сложились воедино. Рядом кто-то шаркнул подошвой. Реакция сработала раньше мысли: тело само рванулось с места, отпрыгнув в сторону и приняв низкую, готовую к броску стойку. Он уже мысленно перебирал возможных противников — забредший демон низшего порядка, любопытный экзорцист, — когда его взгляд упал на парня, застывшего в не менее комичной позе удивления. Молодой, чуть старше Юкио. Черные волосы, собранные в небрежный хвост у затылка. Темные глаза без какой-либо аномалии в зрачках. Ни рогов, ни когтей, ни тяжелой ауры. Самый обычный человеческий подросток, если не считать вызывающе-бунтарского стиля в одежде и пирсинга. — Эй, прости, чувак! Не хотел пугать! — Незнакомец присвистнул и медленно выпрямился, демонстративно подняв раскрытые ладони. То самое птичье перо, виновник пробуждения, медленно спланировало вниз, к ногам. — Мог бы и не тыкать мне в нос перьями, — буркнул Рин, не находя лучшего ответа. Он был на грани того, что бы рассмеяться с этой глупой ситуации. Экзорцисты и демоны его пронюхали? Как же! Они даже не догадываются еще о его существовании. Рин расслабил плечи, но взгляд оставался цепким, анализирующим. Старая привычка. А потом пришло осознание, вытянутое его желанием отрубиться и отдохнуть еще немного. – “Черт, я же только заснул… Досадненько.” — Ну, извини! Я Хабито Кайто, будем знакомы? — Кайто неуверенно протянул руку. Рин посмотрел на нее так, будто ему предложили пожать лапу черепахе. — Рин Окумура, — наконец буркнул он и все же коротко, сухо пожал протянутую ладонь. Рука была твердой, с мозолями на костяшках. Кайто тут же расплылся в самодовольной ухмылке, его поза стала развязнее. Однако менее «грозным» его вид от этого не стал. Окумуре подумалось, что этот парень напоминает ему подростка, который усердно копирует крутых парней из фильмов: татуировки, стиль, поза. Но в глазах не было жестокости, лишь наглая, живая любознательность. Рин мысленно оценил: – “Стиль ничего так. В другом времени я бы, пожалуй, тоже хотел так выглядеть”. — Отлично, Окумура! Ну, а теперь, если позволишь, я удалюсь… — Этот странный тип начал пятиться боком, как краб, явно направляясь к дальней части крыши. Рин выпал в осадок от такой резкой смены декораций. Весь образ кричал «местный авторитет», а поведение — «застенчивый школьник, застигнутый за распитием спиртного». Это не сходилось с картинкой. Хабито выглядел как громила, а трусил, как… как знакомый Окумуре – Рензо Шима. Рин пожал плечами, решив не забивать голову. Его череп вот-вот готов был треснуть от пульсирующей боли: последствия недосыпа и общего истощения. О, эти человеческие тела! Такие хрупкие. На край сознания закралась мысль прямо сейчас пойти и сломать меч, вернуть свое тело, а там и не страдать от последствий в недостатке сна. Рин мотнул головой. Поскольку этот самый Хабито Кайто лишил его драгоценного сна, пусть теперь компенсирует это. Возвращаться в монастырь до вечера Рин не планировал. Ему нужна была отдушина, пусть теперь и в виде такого странного знакомства. Он засунул руки в карманы, принял самую беспечную, немного нагловатую позу и неспешной походкой двинулся вслед за отступающим парнем. — Сначала знакомишься, а потом смываешься? Не по-пацански, Хабито! — Тот вздрогнул и уставился на Рину с искренним удивлением. Рин же стоял, осклабившись в широкой, проказливой ухмылке. — Я… я тут обычно курю. Почти каждый день, — оправдался Кайто, показывая пачку сигарет. — В разное время, само собой. Место шикарное. Крыша закрытая, народ сюда не заходит… Он окинул Окумуру оценивающим, немного подозрительным взглядом и, щелкнув зажигалкой, прикурил. — Не буду спрашивать, как ты сюда попал. Но мне не нравится, когда на моей территории посторонние. Улавливаешь? — Он выпустил струйку дыма, и она поползла в сторону Окумуры. Тот только понимающе кивнул на прозрачный намек. Хмыкнул и плюхнулся на бетонный парапет напротив, свесив ноги. Кайто посмотрел на него, как на наглого щенка. — Жаль, мне так понравился вид с этой крыши, и спать тут было одно удовольствие, — парировал Рин, и в его голосе прозвучала легкая, почти издевательская усмешка. — Это же не частная собственность, верно? В свои прошлые школьные годы, Рин сталкивался с откровенными отбросами, для которых территория была священна, а ее нарушение каралось немедленной и жестокой дракой. Этот же… Хабито? Был странной смесью показной крутости и какой-то… инфантильной миролюбивости. Это вызывало скорее недоумение и любопытство, чем раздражение. В голове снова смешались обрывки воспоминаний — жестокие стычки из его темного будущего и более мелкие, но не менее отчаянные драки его юности. Мысли путались, но его вдруг пробрал нервный смешок: – “Как же, наверное, Юкио заколебался тогда меня латать и штопать” И тут Рина осенило. Подобные стычки, борьба за место, за право быть сильнее — это было в его жизни всегда. Будь то драка во дворе, война с Сатаной за Ассию или бесконечные схватки с экзорцистами за право на существование. Вечная борьба за территорию. Только масштабы менялись. От таких осознаний действительно хотелось стать наглым щенком. И чтобы пузико чесали почаще. — Будешь? — Хабито, заметив его задумчивость, в жесте не то братского участия, не то попытки найти соратника по пороку, протянул ему пачку. Рин не стал отказываться. В своем прежнем будущем, он уже прошел через короткий, но бурный роман с табаком — в попытке заглушить стресс и хоть как-то имитировать покой. – “Бедное мое юное тело,” — мелькнула мысль. — “Ему еще столько предстоит пережить, да оно ахренеет! Может, сразу демонские силы пробудить? Будет проще. Наверное…”. Мысль с края сознания добралась до него и пустила корни. На автомате Рин взял сигарету, позволил прикурить и затянулся. Первые затяжки вызвали спазм легких и глухой кашель — это тело еще не помнило эту привычку. Но потом, сквозь горечь, пришло пришло и знакомое ощущение: мимолетное головокружение, ложное чувство расслабления в плечах. Теперь он понимал и отца Фудзимото, почему тот подсел на них. Это была пауза. Передышка в бесконечной гонке. Молчаливый Хабито на фоне перестал его интересовать. Рин запрокинул голову, уставился в бесконечную, теперь уже ярко-голубую бездну неба, и с каждым медленным выдохом сероватого дыма ему казалось, что часть внутреннего напряжения улетучивается вместе с ним. А мозг, очистившись от эмоционального шума, начал наконец работать. Разум прояснился и Окумура задумался над ситуацией, в которой оказался. Нужен план. Странное поведение можно какое-то время списывать на стресс после пожара и шокирующие откровения. Но не на долго. Юкио и отец — не дураки, они уже, наверное, заметили несвойственное ему поведение. Нужно меняться для них медленно, незаметно. Пусть думают, что это последствия от влияния ‘плохой компании’ или подростковый бунт, кризис? Главное – дать им логичное, приемлемое объяснение. Рин поднял руку с сигаретой и тыльной стороной ладони потер лоб. Он всегда ненавидел долгие, стратегические размышления. Его стихия — спонтанные действия, удар пламенем по самой сути проблемы. Думать было муторно. Решив, что с планом покончено, а думать Рин устал… Он мысленно наметил последнюю цель: встретиться с Мефисто. Чем раньше, тем лучше. Сигарета как раз догорела до фильтра, и он, щелчком, отправил окурок долой с крыши. — Давно не курил? — Хабито все это время наблюдал за ним, за его молчаливыми размышлениями… И теперь взгляд Кайто был полон неподдельного, почти клинического интереса. Жить ему скучно что ли? — Очень давно, — буркнул Рин, поспешно меняя тему. — А ты… в какой-нибудь банде состоишь? Выглядишь так, будто из тех, кто лица в подворотнях набивает. Брови Хабито взлетели к линии волос. Он с преувеличенным вниманием оглядел себя, поправил манжеты, и вдруг… рассмеялся. Заливисто. Хоть и с примесью какой-то скрытой эмоции. — Банда? Серьезно, чувак? Я бы спросил, похож ли я на этих тупоголовых гопников… Но, смотрю, видимо так и есть! — Он успокоился, затушив окурок о бетон. — Это стиль, Окумура. Самовыражение. — Стиль… Конечно, — протянул Рин с убийственной иронией. — Каждый второй так самовыражается и при этом ни разу не ломал кому-то нос. Ясно-понятно. — Абсолютная правда! — Хабито возмущенно скрестил руки на груди и… Он серьезно надул щеки? Рин едва не свалился с крыши от внезапного приступа хохота. Этот контраст между внешностью и поведением был сюрреалистичным. — Ну, ладно… Может быть, пару раз и помогал своему братану разобраться с кое-кем. Совсем чуть-чуть! — Так все-таки бил лица? — Риторический вопрос прозвучал как обвинение. — Пару раз! И знаешь, мне, как человеку порядочному, это не понравилось! — Хабито изобразил обиду, но его губы уже предательски дрожали, и через секунду он сам фыркнул, а затем расхохотался вместе с Рином, который уже держался за живот. Внезапно в кармане куртки Хабито противно затрещал вибрацией старый телефон. Он поспешно нащупал его, вытащил и скривился, читая сообщение. Парень отряхнулся и поспешно развернулся на выход, лишь в последний момент обернулся на Рина. — Было прикольно, Окумура! — Он начал пятиться к двери, энергично махая рукой на прощание. — Может, еще пересечемся! Рин, все еще давясь смехом и вытирая слезы, махнул ему в ответ. Дверь скрипнула и захлопнулась. Какой бы задницей ни было это место, куда его занесло… Именно благодаря таким абсурдным, легким моментам он понемногу возвращался к себе. К этой жизни. Может, он и вправду может позволить себе небольшую передышку? Неделю. Или две. Мефисто, этот клоун, уж точно подождет.