Раздражающие чувство

***

Тишина в кабинете студсовета была густой, будто воздух сам боялся нарушить порядок, созданный одним человеком — Итоши Саэ. Свет от высокой панорамной стены окон падал на его профиль мягко, почти живописно: холодный оттенок кожи, тонкая линия ресниц, аккуратное движение пера над документами. Он работал как машина — без пауз, без сомнений. Лист за листом под его рукой превращались в решённые дела университета. И вот напротив него — хаос в человеческом воплощении. Исаги. Он появился словно порыв ветра: бесцеремонно, ярко, живо. Бросил сумку на стул так, что она чуть не соскользнула на пол, сел напротив президента, закинув ногу на ногу, и, чуть склонив голову, улыбнулся — нагло, красиво, дерзко. — Ой да ладно тебе, прости на этот раз. Исаги подтянул к себе лист объяснительной, сложив пальцы под подбородком. — Я не хочу писать трёхлистовую. Саэ не ответил. Он продолжал писать, будто Исаги — лишь очередной шум. Но угол его бровей слегка дёрнулся. Чуть-чуть. Достаточно, чтобы внимательный заметил — он услышал. — Пятилистовую будешь сейчас писать. Голос Саэ прозвучал ровно, без интонаций. Как удар, но тихий. Исаги усмехнулся. — Оу? Значит хочешь со мной подольше наедине остаться?) Перо в руке Саэ замерло. Секунда тишины — ледяная. Глаза Саэ поднялись и встретились с тёмно-синим взглядом напротив. Бирюза против ночного моря. Сравнение почти поэтичное, если забыть, что между ними сейчас — тонкая натянутая струна раздражения. — Десятилистовую. Холодно. Без колебаний. Как приговор. Исаги быстро поднял руки, словно сдаваясь. — Ладно-ладно, я же шучу… — пробормотал он и, тише, но так чтобы Саэ слышал, добавил: — Зануда. Это слово повисло в воздухе, и парочка членов студсовета, сидящих у дальней стены, вздрогнули. Кто-то кашлянул, кто-то опустил голову, делая вид, что увлечён документами. Все прекрасно знали: так с Саэ не говорят. Ни один нормальный не рискнул бы. Но Исаги не был нормальным. Он был Исаги. И Саэ больше ничего не сказал. Не выгнал, не отчитался. Просто вернулся к работе — будто его не задели. Исаги вздохнул, смирившись. Потянулся к столу, вытянув руку, чтобы взять ручку. Однако та была в руке Саэ, который как раз делал очередную подпись. И Исаги… не стал ждать. Просто накрыл пальцами его руку — тёплую, неподвижную — и плавно, даже нагло, вытянул ручку прямо из пальцев президента. В комнате будто щёлкнуло что-то невидимое. Саэ не двинулся. Он лишь перевёл взгляд на их соприкоснувшиеся руки — медленно, как хищник. Другие члены студсовета замерли, у кого-то проскрипела ручка от напряжения. Но Исаги сидел расслабленно, даже лениво, будто ситуация была самой естественной. Он закрутил ручку в пальцах и сказал самым наглым тоном: — Мне нечем писать. Одолжи, президент. И только так после лёгкого касания произошло то, от чего у многих наблюдателей сердце ушло в пятки: Саэ ничего не сказал. Не вырвал руку. Не одёрнул Исаги. Просто смотрел прямо в глаза, холодно, глубоко. Как будто пытался понять — где граница наглости этого человека, и существует ли она вообще. Исаги опустил взгляд, начал писать объяснительную. И первым в строке вывел аккуратно, слегка насмешливо: > «Причина происшествия: вдохновение.» Он чувствовал на себе взгляд Саэ — тяжёлый, оценивающий. Но в груди у него не было страха. Только азарт. Пока остальные смотрели с недоумением — почему этому сумасшедшему всё сходит с рук? почему Саэ терпит его дерзость? — Исаги писал, время от времени бросая короткие взгляды на президента. Прямые, наглые, как вызов. А Саэ… Саэ работал, как будто всё это лишь капля в океане его терпения. Только кончик пера иногда царапал бумагу чуть сильнее — как доказательство, что Исаги действует ему на нервы, куда больше, чем он показывает. И в этой тишине, под стук ручек и шелест бумаги, между ними тлело что-то странное. Ненависть? Интерес? Взаимная раздражающая притягательность? Никто не мог сказать. Но каждый в кабинете нутром чувствовал — это не просто конфликт. Это химия. Опасная, яркая, неуправляемая.