tnds?ut

слушать тишину и чувствовать ее - совершенно разные вещи.

*

Тяжелые капли стекают по макушке и подбородку. Лайт стоит, смотря в стену. Он не шевелится, но чувствует, как все тело дрожит: то ли от гнева, то ли от унижения, то ли от усталости. Возможно, от всего вместе, ведь каждая эмоция вплетается в другую, создавая тугой узел в солнечном сплетении. Вода обжигает кожу, оставляя красные следы на плечах и ключицах, но Лайт не прибавляет холодной. Пар поднимается к потолку, заволакивая зеркало. Юноша смотрит на свое размытое отражение и, пожалуй, впервые за долгое время не видит там никого, кто мог бы быть богом. Слова Серафима все еще отзываются в сознании эхом как что-то липкое и чужое. От них почти физически тошнит. Лайт нажимает ладонью на стену, опираясь, и на мгновение позволяет себе прикрыть глаза и глубоко вздохнуть. Пальцы сжимаются в кулак так сильно, что ногти впиваются в кожу. Юноша стискивает зубы, хмурится и давит сильнее. Лайт хочет крушить все вокруг. Бросать вещи в стену. С размаху ударить кулаком в зеркало, чтобы оно разлетелось на сотню осколков и его отражение исчезло. Или просто кричать. Но он не может себе этого позволить даже здесь, ведь знает, что его могут услышать. Острая вспышка ярости почти достигает пика и в последний момент Ягами перехватывает контроль. Пальцы разжимаются, зудящая ладонь медленно раскрывается, и на коже проступают темно-бордовые полумесяцы от ногтей. Лайт смотрит на них, переводя дыхание, а потом выдыхает, выпуская из себя остатки ярости. Он поднимает голову, позволяя воде бить прямо в лицо, в закрытые глаза, в лоб. Поток смывает с него запах табака, вина и чужого прикосновения. Уголки губ едва заметно дергаются и из горла вырывается короткий, почти беззвучный смешок. Он прикрывает рот рукой, упираясь лбом в стену, и замирает на мгновение, поднимая плечи. Смех затихает так же внезапно, как начался, оставляя после себя только пустоту и тяжесть в груди. Лайт медленно выдыхает. Через несколько секунд лицо принимает равнодушное выражение, а рука безвольно падает вниз. Мозг начинает в сотый раз анализировать произошедшее, заталкивая чувства глубже. Это действует, как защитный механизм. Ягами в какой-то степени неосознанно научился этому еще в подростковом возрасте. Например, ирония и сарказм помогают ему дистанцироваться от собственной уязвимости. Превратить ужас в равнодушие, а бессилие - в насмешку над противником. Сарказм становится щитом, ведь острое слово режет реальность на куски, которые легче проглотить, чем целый комок страха. Есть и другой щит: он включается в момент, когда в пальцах оказывается ручка и тетрадь. Чтобы заглушить даже намек на вину, Лайт начинает раз за разом убеждать себя в том, что он все делает правильно. Его мозг безостановочно проигрывает одну и ту же мысль: "я не убиваю, я избавляю мир от грязи". "Если этот преступник жив, то кто-то другой точно умрет." Так совесть и жалость подменяются чувством выполненного долга. Бог не может быть убийцей, бог - это судья. И именно эта иллюзия является самой прочной броней: она годами не дает просыпаться в холодном поту, потому что Лайт уверен - он вершит справедливость, а не казнит. Угрызения совести просто не пробиваются сквозь слои рациональных обоснований и ледяного спокойствия, которое он вырабатывал годами. Но есть одно чувство, которое он научился прятать особенно тщательно и которое не может назвать даже сам себе. Оно приходит в моменты, когда его ледяное спокойствие дает трещину, и оттуда выглядывает что-то совсем не божественное. Что-то детское, испуганное и одинокое. В такие моменты Лайт смеется. Это не обычный смех. Он истеричный, почти болезненный, и вырывается из горла, когда внутри поднимается то, что он не может подавить: отчаяние, паника, пустота, страх, и в самом низу - слезы. Он смеется, когда ему хочется разрыдаться. Смеется, когда внутри все сжимается в тугой комок, а воздух застревает в легких. В такие моменты не остается ничего - ни логики, ни контроля, ни величия. Только он - один на один с той частью себя, которую он так старательно хоронил, а затем - тишина. И Лайт уже слышал эту тишину, он чувствовал ее, когда стоял перед крестообразным камнем на закате. В тот миг внутри разрасталось что-то холодное и пустое, а все обещания победы, все триумфальные речи, которые он так долго прокручивал в голове, вдруг теряли вес. Он должен был ощущать облегчение, но вместо этого лишь понимал, что мир стал слишком легким, слишком пустым, словно из него вынули ось, вокруг которой все вращалось. В этой тишине больше не было Эл. Лайт настолько хотел убедить себя в том, что не чувствует этой пустоты, что начал насмехаться над могилой соперника, провозглашать свою победу, доказывать самому себе, что он выиграл. Но каждое слово в собственном разуме звучало глухо, несмотря на то, как бы сильно Лайт ни повышал собственный голос. Потому что правда слишком тяжелая, слишком жалкая и пугающая: Эл мертв, а он жив, но эта жизнь больше не имеет веса без того, кто мог бросить ему вызов. Но Даже если бы у него был шанс все изменить - Ягами бы им не воспользовался, несмотря на то, что вместе с Эл в этой тишине растворилась и часть его самого, которая могла существовать только вместе с детективом. Та часть, которая умела сомневаться, чувствовать границы, видеть в противнике не просто препятствие, а отражение собственного величия. Эл был тем зеркалом, в котором Кира видел себя настоящего. А когда зеркало разбилось, Лайт остался один. И, пожалуй, в этой смеси наигранного злорадства и насмешки было тихое, почти беззвучное рыдание, которое Ягами никогда не позволит себе даже осознать. Он не хочет об этом даже задумываться. Плакать - это слабость. Плакать - значит быть человеком, испытывать боль. А Лайт слишком долго был богом, чтобы позволить себе быть просто смертным, способным на эмоции. И поэтому его слезы не должен видеть никто - даже он сам. Поэтому, с того самого момента, смысл имеет лишь будущее и цель, а человечность и чувства прячутся так глубоко, что даже сам Ягами их вряд ли найдет. Лайт выключает воду. Смотрит на свое отражение в мутном, запотевшем зеркале, протирая его ребром ладони. Стекло проясняется, и на него смотрит бледное лицо с прилипшими к вискам мокрыми прядями. Он закрывает глаза, позволяя защитному механизму завершить цикл. Медленно поднимает руку и проводит пальцами по лбу, собирая пряди и зачесывая назад, но они все равно падают обратно. Ягами выпрямляется, медленно выдыхает, чувствуя, как спазмы в груди начинают понемногу отпускать, а потом вылезает из душа и тянется к полотенцу. Он не трогает лицо, сразу проводит по шее, затем по плечам, груди, рукам и ногам. Вешает влажное полотенце на крючок и берет чистое белье. Ткань приятно холодная, и это ощущение помогает окончательно прийти в себя. Лайт приподнимает подбородок, снова устремляя взгляд на свое отражение, но уже в другом зеркале. "Серафим просто псих, от которого будет нетрудно избавиться. Мне нужно лишь подгадать момент." Ягами открывает дверь и шагает в спальню. Рюк молчит, сливаясь с темнотой комнаты. Юноша проходит к кровати и медленно опускается на край, ощущая, как в висках пульсирует, но это уже привычно, пройдет. Лайт медленно ложится на спину, чувствуя, как матрас принимает его вес, как усталость разливается по телу. Он переводит взгляд на потолок и закрывает глаза. Сегодня ему нужно поспать хотя бы на два часа больше, и он со всем разберется. __________ — Эл. Бездействие не приближает нас к выходу из ситуации. — произносит Ниа, равнодушно смотря на собственноручно собранное оригами. — ты считаешь, что мы должны ждать? Рьюзаки смотрит в потолок, потирая стопы друг о друга. — иногда ожидание - это не пассивность, а подготовка. Ниа едва слышно хмыкает, отрывая очередной лист. — интересная интерпретация. Но долго ли мы сможем ждать, прежде чем Ягами решит, что мы больше не нужны ему живыми? — я бы предпочел тратить время не на подсчет оставшихся минут, а на наблюдение. К тому же от подсчета минут их не становится больше. Ниа переводит взгляд на стол и начинает собирать очередную игрушку из бумаги. Он открывает рот, чтобы сказать что-то ещё, но слышит стук со стороны балкона и замирает, держа пальцы на сгибе листа. Эл медленно переводит взгляд в сторону окна. Ничего не видно из-за света единственной лампы, отражающегося в стекле и превращающего его в мутное зеркало, скрывающее все, что происходит снаружи. Несколько секунд они оба остаются неподвижными, а в комнате слышно только приглушенное гудение вентиляции. А потом снова стук. Эл слегка наклоняет голову. В полумраке его глаза кажутся черными угольками. Стук. Теперь - дважды: отчетливо и настойчиво. Кто-то действительно есть за стеклом, и знает, что в комнате находятся живые люди. Эл смотрит на балконную дверь ещё несколько секунд, а потом плавно поднимается с койки. Его босые ступни бесшумно касаются холодного пола и по телу пробегают мелкие мурашки. Детектив подходит к двери, ведущей на балкон, останавливается в шаге от нее и прислушивается. Снаружи гуляет только ночной ветер. Медленно поднимает руку и касается пальцами холодной поверхности небольшого стекла на двери, всматриваясь в темноту. Ниа не двигается, оставаясь на кровати и сжимая в руках недоделанное оригами. Проходит несколько секунд, а потом слышится тихий щелчок. Рьюзаки замирает. Его рука опускается на холодную ручку, он делает короткую паузу и нажимает. Дверь, на удивление, открывается, впуская в комнату свежий ночной воздух. Стекло перестает быть зеркалом, а за ним проступает балкон, ограждение и звездная ночь. Эл делает шаг вперед, переступая порог. Дверь за его спиной медленно прикрывается, оставляя Ниа в тишине комнаты. Впрочем, по Риверу не было заметно, что он сильно хочет составить компанию. Ночной воздух касается лица, и Эл на мгновение задерживается на пороге. А потом замечает его. В дальнем углу балкона, у самого ограждения, стоит инвалидное кресло. В нем, почти сливаясь с тенями, сидит бледная фигура. Длинные седые волосы скрывают лицо, и только кончики прядей слабо колышутся от ветра. Старик сидит к нему боком и смотрит на ночное небо. Эл не двигается, только наблюдает и засовывает руки в карманы. Проходит несколько секунд. А потом старец поворачивает голову. Единственный темный глаз останавливается на детективе, второй, затянутый белой пленкой, смотрит куда-то в пустоту. — у ночи есть свой язык. Кажется, ты его понимаешь. Я подумал, тебе стоит послушать. Старец отводит взгляд обратно к звездам, а на его бледных и тонких губах появляется меланхоличная улыбка. Эл на мгновение задерживает взгляд на профиле старика, а потом переводит глаза на верхушки деревьев вдали. Рьюзаки не привык доверять случайностям. И, пожалуй, именно поэтому он решает поддержать диалог. — ночь тихо говорит, но она никогда не лжет. В этом смысле я действительно предпочитаю ее дню. — Эл делает шаг вперед, приближаясь к перилам. Старик не отвечает сразу. Его единственный темный глаз следит за тем, как детектив подходит ближе, а потом медленно поднимается к небу, где над верхушками деревьев висит почти полная луна. — ночь - это просто фон, — наконец, произносит он — а Луна - это то, ради чего люди смотрят в небо. Она всегда рядом, но никогда не принадлежит никому. Она освещает путь тем, кто идет в темноте, но сама остается холодной и далекой. — старец слегка наклоняет голову, и его длинные седые пряди скользят по плечу, приоткрывая заостренное, бледное лицо — однако она довольно жестока. Ведь она показывает дорогу, но не предупреждает о пропасти. Она прекрасна, и именно поэтому губит все, к чему прикоснется. Люди, которые влюблены в Луну, часто забывают, что она не согревает, а только освещает. И делает это не для них, а только потому, что сама хочет светить ярче всех. Однажды люди проснутся и поймут, что смотрели на нее так долго, что разучились видеть солнце. И, тем не менее, все равно продолжат смотреть. Эл переводит взгляд на бледный диск в ночном небе. Ветер шевелит его темные волосы, но он не отводит взгляда. — Луна действительно весьма жестока, — произносит детектив почти без интонации. — однако я думаю, что ее жестокость не в том, что она не согревает, а в том, что она сама не замечает, как движется по кругу. Она думает, что идет вперед. Каждую ночь она появляется с другой стороны, меняет фазы, становится то больше, то меньше. Ей кажется, что это прогресс, что она движется к чему-то новому. Но на самом деле она просто возвращается на то же место. Снова и снова, — моргнув — в ту же иллюзию. Старик поворачивает голову к Эл, и в его взгляде читается что-то похожее на понимание. — ты прав. Она идет по кругу и не замечает этого. Но, возможно, именно это и есть ее главная привлекательность. Ведь ты смотришь на нее и видишь тайну. Ты пытаешься понять, почему она каждый раз возвращается на то же место, почему она такая холодная и далекая. Он делает паузу, а потом продолжает. — она пленит тебя своей скрытностью, так ведь? Тем, что никогда не открывается до конца. Она дает тебе свет, но не дает ответов. Ты смотришь на нее и думаешь, что она сможет показать тебе что-то, что ты ещё не видел. Но она просто продолжает свой круг. А ты продолжаешь смотреть. Потому что в ее молчании есть что-то, что ты хочешь разгадать. Что-то, что не дает тебе уйти. Старец переводит взгляд на небо. — может быть, поэтому ты все ещё здесь. Потому что ты ищешь ответ на вопрос, который сам не можешь задать. Ты не можешь это сделать, так как твой вопрос не поддается ни логике, ни анализу, ни расчетам. В твоем немом вопросе есть то, что нельзя объяснить, то, что можно лишь чувствовать. Эл некоторое время молчит, глядя на звезды. — пожалуй. — монотонно произносит Рьюзаки и поворачивает голову к старику. — Но я не думаю, что это правда. Не в том смысле, который вы, возможно, закладывали. То, что я ищу - это не чувство, а понимание и закономерность. Он делает короткую паузу. — если я все ещё здесь, то не потому, что меня пленит Луна. А потому, что я ещё не собрал все фрагменты. Когда я их соберу - вероятно, я уйду. И Луна останется на своем месте, а я - на своем. Старик смотрит на Луну, и его лицо остается неподвижным, как у статуи. Только ветер шевелит седые пряди, а его пальцы едва заметно поглаживают подлокотник кресла. — ищешь фрагменты.. Но скажи мне: ты знаешь, как выглядит та картина, которую ты пытаешься собрать? Эл смотрит на него, и впервые за долгое время он не может ни дать ответ, ни считать человека. Не может разложить его на привычные категории, не может предугадать следующее слово. Этот старик не вписывается в его логические схемы - он говорит загадками, но в каждой загадке чувствуется точное попадание в цель. Рьюзаки чувствует себя так, словно его выворачивают наизнанку. Как будто старцу не нужны объяснения, потому что он видит саму суть. Эл не привык, чтобы люди видели его насквозь. Обычно он сам смотрит на других, собирает данные, делает выводы, но сейчас он чувствует себя так, словно о нем знают больше, чем знает он сам. И это непривычное, чужое ощущение заставляет его на мгновение замешкаться, хотя внешне это ничем не проявляется. — вы видите больше, чем говорите, так ведь? — произносит Эл, глядя на профиль старика. Старец молчит. Только едва заметно кивает. Ночной ветер снова касается лица Рьюзаки, и он переводит взгляд на луну, чувствуя, что в этом разговоре он оказался тем, кто ищет ответы на вопросы о самом себе. Это заставляет его чувствовать себя дискомфортно, но в этом поиске есть что-то, что не дает ему уйти. Наконец, старец протяжно хмыкает и прикрывает глаза. А затем издает протяжный, тихий звук, похожий на мычание, словно он напевает мелодию или колыбельную, которую ветер подхватывает и уносит в ночь. Он медленно приоткрывает губы и вздыхает. Но этот вдох получается таким, что Эл кажется, что старик сейчас произнесет нечто, не предназначенное для чужих ушей. Предназначенное только самому Рьюзаки. — я вижу, что трепет сердец, который схож с "вашими", любого иного нещадно бы сломил. Вкусив жадность личных целей, оно сокрушило "вас", если только это "вы" когда-либо существовало. Ты полюбил не луну, а загадку, возникшую между случайностью и необходимостью. Однако, в потемках извилистых и совершенно случайных снов, о чем ты вопрошал? Дабы и ее чувство дрожало звездой над твоим сонным садом? Эл некоторое время молчит, и на его лице появляется выражение, которое трудно назвать эмоцией - скорее, почти неуловимая тень скепсиса, которую он не пытается скрыть, но и не выставляет напоказ. Он поворачивает голову к старику, и его взгляд становится слегка настойчивее. — я вопрошал не о чувствах. Я вопрошал о намерениях. О том, что движет человеком, который считает себя богом- — оно дрожит. Тихо и неуловимо, почти полностью растеряв весь свет в себе, но дрожит. Ты этого не замечаешь за слоями анализа и расчетов. Другие: потому что привыкли видеть в Луне лишь холодный эталон, бездушный круг, который обязан светить ровно. Но Луна не эталон. Она сама - комок боли, застывшей в гравитационном танце, и не осознающий этого. Она вращается не потому что хочет, а потому что не может остановиться. И каждый ее оборот - тоска по той же вечности, что и у тебя, но ее вечность - это бесконечное повторение одного и того же одиночества. Она мучается, так же, как ты, но никогда себе в этом не признается. Потому что признать - значит рухнуть. А рухнуть она не может - она же луна, она обязана быть над всем этим. Ты притворяешься, что твой вопрос - лишь игра ума, но, на самом деле, нужно просто согласиться с тем, что людям иногда нужны в руки другие руки, так ведь? Эл почти беззвучно выдыхает. — возможно, вы правы. — голос остается ровным, но в нем появляется едва заметная отстраненность — может быть, Луна действительно мучается. Но это не помогает мне это замечать и не делает ее менее жестокой. Старик медленно поворачивает голову к Эл. Его единственный глаз встречается со взглядом детектива и задерживается на нем. — может быть, тебе просто нужен тот, кто укажет направление? Я помогу тебе заметить. Он делает короткую паузу, и его бледные губы трогает знакомая меланхоличная улыбка. — скажи мне, тихий наблюдатель, что для тебя значит любовь? Рьюзаки молчит и не отводит взгляда от старика, но его глаза на мгновение теряют фокус от того, что он примеряет этот вопрос на себя, словно одежду, которая ему не по размеру. Он привык разбирать улики, собирать факты, выстраивать цепи причинно-следственных связей, но человеческие чувства - это не улики. Их нельзя взвесить, измерить, занести в протокол. Они не подчиняются логике, не вписываются в схемы, не оставляют отпечатков пальцев. Он медленно отводит взгляд вниз, пожимая плечами и рассматривая собственные босые пальцы. — я думал об этом. Не часто, но достаточно, чтобы понять: я не знаю, что это такое. Я знаю химию, гормоны, нейронные связи. Знаю, как описать влечение, привязанность, зависимость. Но это не то же самое, что чувствовать. И я никогда не был уверен, что те, кто говорят о любви, говорят правду или не путают ее с чем-то другим - с привычкой, страхом одиночества, желанием быть нужным. Так что если вы хотите, чтобы я описал это чувство, боюсь, я разочарую вас. Старик слегка наклоняется вперед, а его голос становится чуть мягче. — в бесчисленных попытках достигнуть цели все трепещущее в Луне лишь замыкало круг терзаний. Вовсе не потому, что она оказалась выше или ярче других, но потому, что однажды спутала свою цель с бесконечностью, которую случайно различила в чертах "другого". И самые глубокие догадки о собственных чувствах вгрызаются в ее душу так, дабы их нельзя было извлечь, не повредив ее саму. И есть в ней смутное чувство, либо бесплодный вопрос: отвергнув одно, Луна утратит и другое? И если раньше образ "другого" бледнел в памяти Луны, то не чувство становилось слабее, а память - милосерднее. Старец медленно отворачивается, устремляя взгляд вдаль, а его голос становится тише: — любовь же, лишенная будущего, удивительно долго не соглашается стать прошлым. Он замолкает, и на несколько минут воцаряется тишина. Бледные пальцы старика на мгновение замирают на подлокотнике, а затем он слегка наклоняет голову, словно прислушиваясь к чему-то. — знаешь, что хуже всего, когда теряешь любовь? Рьюзаки несколько секунд молчит, а затем прислоняется спиной к бетонной стене. — полагаю, что нет. — ты не можешь вспомнить, каково было до этого. Нужно стараться сохранить это чувство. Потому что если оно уйдет - его уже не вернуть. — что будет, если оно уйдет? — ты начнешь разрушать. Все вокруг. И себя, в первую очередь. Как ты думаешь, что страшнее: забыть или быть забытым? Эл переводит взгляд на старика. — я думаю, что это зависит от того, что именно теряешь. Если ты забываешь - теряешь часть себя. Ты перестаешь существовать в собственном прошлом. Но если тебя забывают - ты перестаешь существовать в чужом. И, возможно, второе страшнее, потому что тогда ты остаешься один в своей памяти. Ты помнишь, а тебя нет. — и, все же, в обоих случаях человек вынужден признать, что все пережитое имело предел, тогда как он, по малодушию или гордости, полагал его вечным. Затягивающее болото воспоминаний или опьяняющая и вместе с тем отрезвляющая мысль о невозможности возвращения. Зависимость от однажды брошенного мимо взгляда. Как сердце, единожды подстроенное под ритм другого, может вычеркнуть мелодию, столь долго и прилежно заучиваемую в тишине и редком звуке рук-цепей? И каким образом право хранить безмятежность чужих снов становится привилегией того, кто более не принадлежит их миру? Твое отсутствие оказалось значительно долговечнее твоего присутствия для Луны. И отказавшись от тебя по собственной воле, она не знала, что ее конец может привести ее именно к твоей фигуре. Она не замечала того, что, когда на нее смотрят десятки, ее взгляд прикован лишь к одному. Ей неведомо то, что на месте, где медленно, но неумолимо погибает ненависть, остается пепел. А из этого пепла рождается что-то новое. Эл долго молчит. Ему кажется, что слова старика оседают в нем там, куда не проникает логика, и это даже немного тревожит. Через несколько секунд детектив отталкивается от стены и делает шаг вперед. Он задерживается, глядя на старца. — скажите, — ровно произносит Рьюзаки — для чего вы со мной это обсудили? Вы не производите впечатление человека, который тратит время на случайных собеседников. Его глаза встречаются с единственным темным глазом старика. Тот не отвечает сразу. Вместо этого его пальцы на мгновение замирают на подлокотнике, а затем он едва заметно пожимает плечами. — я просто.. предполагаю. И имею собственный опыт. — старец приподнимает уголок губ. Его голос звучит сухо, но в нем слышна странная горечь — все, что я могу сказать: тот, кто дает лучшие советы, раньше принимал худшие решения. Иногда, чтобы выиграть самую лживую игру, нужно быть искренним. А затем он медленно переводит руки на колеса коляски. Его костлявые пальцы сжимаются на ободах, и он бесшумно разворачивается лицом к темному проему двери, ведущей в другое помещение. — надеюсь, тебе понравился том психологии, что я оставил. Он хорошо написан, но, как и любая книга, он дает ответы только на те вопросы, которые ты уже готов задать. Коляска плавно пересекает порог и исчезает в полумраке здания, оставляя после себя лишь тишину и холодный лунный свет, который продолжает заливать пустой балкон. Ветер касается лица детектива. Он переводит взгляд на небо и на луну, половину которой уже скрыли облака, а потом вздыхает, ведя плечом.

***

Настойчивый стук в дверь врывается в сон, как ледяная вода. Лайт не открывает глаза. Он лежит неподвижно, надеясь, что это просто часть кошмара, и, что если он не пошевелится - звук исчезнет сам собой. — Бог, доброе утро! Вы проснулись? Голос за дверью звучит приторно-бодро. Лайт сжимает зубы так, что жевалки проступают на скулах. Кажется, он только закрыл глаза, а уже снова этот стук, снова этот голос, снова этот день, который будет длиться бесконечно. Лайт медленно приоткрывает глаза. Комната все ещё погружена в полумрак, и сквозь плотные шторы едва ли пробивается тусклый свет. Он смотрит в потолок и чувствует, как тяжесть разливается по всему телу. Голова гудит, в глазах прежняя сухость, и каждое движение требует усилия, на которое у него почти нет сил. — Бог? Вы слышите меня? Юноша прикрывает глаза и делает глубокий вдох. — я слышу, — ровно произносит Лайт, несмотря на то, что внутри все кипит от раздражения. — буду через двадцать минут, Судзуки. За дверью слышится облегченный вздох. — спасибо, Бог! Мы ждем вас! Шаги удаляются, и Лайт остается один в тишине комнаты. Он лежит ещё несколько секунд, глядя в потолок, а потом приподнимает руку и устремляет взгляд на часы. 04:41. Это что, шутка такая? Он сумел поспать всего 3 часа, если не меньше. Лайт хочет провалиться обратно в сон, забыться, исчезнуть хотя бы на какое-то время. Но он не может себе этого позволить. За дверью ждут последователи, которым нужен бог, а не смертный, мечтающий о лишнем часе сна. Ягами заставляет себя сесть. Голова слегка кружится, и на мгновение ему приходится опереться рукой на матрас, чтобы не упасть. Он чувствует, как руки дрожат и сжимает их в кулаки, побуждая себя успокоиться. Это просто усталость. Лайт встает с кровати. Ноги слегка подкашиваются, но он держится прямо. Холодная вода в ванной приводит в чувство, но Ягами замечает, что нижние веки стали слегка красноватыми, кожа выглядит бледнее, чем обычно, а взгляд больше похож на мертвый, чем на строгий. Он выглядит так, как чувствует себя - разбитым и уставшим. Но он не позволяет себе задержаться на этом, лишь заканчивает водные процедуры и идет обратно. — эй, Лайт. — слышится от Рюка, наблюдающего за юношей. Ягами не реагирует, лишь идеально заправляет кровать, проходясь по покрывалу руками и разглаживая складки. — Л-а-айт. — что тебе нужно, Рюк. — раздражительно спрашивает Ягами, подходя к шкафу. — я подумал, что сегодня пойду с тобой. В этой комнате даже с этой разноцветной птицей скучно. — бог смерти наводит указательный палец на клетку с попугаем — кстати, пока тебя нет, сюда приходят и кормят ее. Такой себе из тебя хозяин. Лайт замирает, слегка хмурясь. — сюда кто-то заходит, пока меня нет? — ну да, бывает. Какая-то девчушка. Ягами смотрит на пиджак в своих руках. Взгляд становится холоднее и острее. "Кто-то заходит сюда без моего ведома, только с целью покормить птицу?" — как часто она приходит? — напряженно спрашивает Лайт, оборачиваясь на Рюка. — мм... — задумчиво тянет сущность — не помню. Может, раз в день. А что? Беспокоишься, что кто-то увидит тебя без твоей идеальной маски? Думаешь, они заметят, что ты всего лишь человек? Лайт игнорирует насмешку. Он перебирает в голове возможные варианты. Эта девушка действительно может заходить только для того, чтобы покормить попугая, потому что Лайту вообще нет до него дела. Но, в таком случае, откуда она это может знать? Теперь попугай в этой комнате не кажется просто частью интерьера. — запомни, как она выглядит, — наконец, произносит Ягами, отворачиваясь к шкафу. — если она придет снова - скажи мне. Рюк усмехается. Его забавляет эта ситуация, как забавляло все, что происходило с Лайтом с самого первого дня. — я уже говорил тебе, Лайт: я не выполняю поручения. Если ты хочешь что-то узнать - делай это сам. Я здесь для того, чтобы наблюдать за твоим падением или возвышением, а не за тем, кто кормит твоего попугая. Ягами не оборачивается. Он расправляет пиджак, надевает его и только после этого бросает спокойный взгляд на Рюка. — если эта девушка окажется проблемой, наблюдать будет не за чем. Игра закончится раньше, чем тебе хотелось бы. — уголок его губ едва заметно приподнимается. — разве тебе будет интересно? Рюк замирает на секунду, а потом начинает хрипло смеяться. — хитро, Лайт. Очень хитро. Но я все равно просто наблюдатель. Эта девчушка мне ничем не мешает, так что мне не хочется тратить на нее свое время. Лайт слегка хмурится и отворачивается к зеркалу, холодно зыркнув на бога смерти. "Просить Рюка о чем-то - все равно, что торговаться с попугаем. Придется действовать самому." Юноша поправляет воротник и галстук, а затем аккуратно укладывает челку. "Ладно. Теперь я хотя бы знаю о том, что какая-то девушка заходит сюда, пока меня нет. Остальное выясню позже." Ягами ещё раз окидывает взглядом свое отражение. Нижние веки по-прежнему отдают легкой краснотой, но это не сильно заметно. Главное, что лицо спокойное, а взгляд - собранный. Юноша направляется к двери. Рюк бесшумно парит следом и сейчас его присутствие Лайт ощущает затылком сильнее, чем обычно. Ягами открывает дверь, выходит в коридор и в ту же секунду ему в подбородок впечатывается чужой лоб. От неожиданности он отшатывается на полшага назад, вскидывая руку к лицу. Перед глазами вспыхивают мелкие искорки боли, а на языке проступает металлический привкус от прикушенного языка. — м-моя душа! — слышится дрожащий голос, и Лайт опускает взгляд. — прошу прощения! Перед ним стоит Сота. Брюнет побледнел так, что кожа кажется почти серой. Глаза расширены, дыхание сбито, а брови сложены домиком. Он держится двумя руками за лоб и не двигается, кажется, забыв, как дышать. Рюк позади издает короткий смешок. Лайт медленно подносит руку к подбородку, потирает ушибленное место и смотрит на Соту сверху вниз, едва заметно хмурясь. "Ну что за идиот." Раздражение вспыхивает новой волной, но Лайт всеми силами старается это подавить. — Судзуки, — он прикрывает глаза и вздыхает — тебе стоит научиться стоять на ногах, прежде чем встречать меня у двери. — простите, простите меня, моя душа, — лепечет брюнет, кланяясь снова и снова. — я.. я не хотел, я ждал вас — он запинается, комкает рукав и, кажется, готов расплакаться прямо здесь. Жалкое зрелище. — успокойся, — говорит Ягами, закрывая дверь, но его тон заставляет Судзуки поежиться — что случилось? Сота судорожно вздыхает, пытаясь выровнять дыхание, и, заметив, что Лайт смотрит на него в ожидании, резко убирает руки от своего лба и выпрямляется. — Бог, — он сглатывает, и Ягами замечает, как его кадык дернулся — Серафим только что вызывал вас к себе. Сказал, что хочет видеть вас немедленно. Лайт замирает. На его лице не появляется ни одной эмоции, но взгляд становится холоднее. — о-о-о, — тянет Рюк, расплываясь в ухмылке — какое хорошее у тебя выдается утро, Лайто. Тревожность поднимается к горлу холодной, липкой волной. Она сдавливает дыхание и заставляет мышцы живота напрячься. Ягами чувствует ее так же отчетливо, как вчерашнее прикосновение Серафима к своим волосам, как вкус вина на языке, как унижение, которое он проглотил. Но Лайт давит ее. Он делает это так же, как делал всегда: заталкивает глубже, замораживает и обкладывает слоями ледяного контроля. — хорошо, идем.