tnds?ut

Улыбался,

когда сжигал мосты

ко всему тому,

что не мог исправить.

Дым все еще душит тебя?

*

Лайт пересекает очередной коридор один. Рюк остался в комнате, ведь ему здесь скучно. Бесконечные поклоны и обсуждения спреев не стоят его внимания, ну а завтрак со свежими яблоками представляет собой что-то более увлекательное. Все это время отсутствие Рюка ощущалось только как тишина. Никто не чавкает, не перебивает, не задает глупых вопросов и не смеется за спиной. Это даже удобно. Лайт не нуждается в том, чтобы кто-то был рядом. За два дня, что юноша находится здесь, он спал меньше четырех часов. И сейчас это начинает сказываться на самочувствии. Голова гудит, виски пульсируют, а под веками будто насыпали песка, ведь моргание дается с сухим, неприятным трением. К тому же каждый шаг отдается в солнечном сплетении скручивающим напряжением. Но Ягами не показывает этого. Бывало и хуже. Эта мысль, пусть и привычная, помогает держать спину прямой. Лайт подходит к очередной деревянной двери и останавливается, нажимая на ручку. Его встречает полумрак и запах кофе, смешанный с чем-то сладковатым. Единственная лампа выхватывает из темноты стол и фигуру, которая мгновенно вскидывается при его появлении. — Бог! — Сота вскакивает с места, кланяется и складывает руки в молитвенном жесте, прижимая сомкнутые ладони к груди. Лайт не отвечает, лишь проходит внутрь, закрывая дверь за спиной с мягким щелчком. — я слушаю. — произносит Ягами и кладет руки в карманы. Судзуки выпрямляется, но глаз не поднимает. — я собрал несколько основных сводок, о которых мы считаем необходимым вам доложить. Тестирование продолжается, моя душа, — докладывает брюнет, жестом приглашая Лайта к столу, где разложены ампулы и исписанные листы. — первое: результаты спрея. Сота тычет пальцем в один из графиков, а Лайт подходит немного ближе. — обычно, наше оружие действует безошибочно. Однако.. появился нюанс. На одного из объектов спрей подействовал не так, как на других. Паралич наступил всего на 10 секунд и последствий не было. Мы перепробовали все образцы - ни один не сработал. Лайт приподнимает бровь, демонстрируя интерес. — иммунитет? — уточняет Ягами. — да, моя душа. И мы не можем его предсказать. — Сота комкает край бумаги дрожащими пальцами. — мы проверили все: возраст, пол, группу крови, заболевания - никакой корреляции. Нет признака, по которому можно отличить устойчивость от воздействия. Лайт молчит несколько секунд, глядя на ампулы. В голову, уставшую от недосыпа, неохотно просачиваются мысли. "Иммунитет. Как это могло произойти? Ошибка исполнителей? Дефект самой партии спрея?" Однако остальные доводы разбегаются, путаются и плывут. От досады на собственную заторможенность хочется сжать зубы, но Ягами лишь медленно выдыхает. — на ком проводились тесты? — мы всегда проводим исследования на низших слоях общества, моя душа, — произносит Судзуки — на тех, чья жизнь не имеет ценности. Люди, которые исчезнут - и никто не заметит. Лайт знал это. Однако раньше он не мог высказаться. Он только вошел в их систему, только начал ощущать, где находится власть. Ему нужно было понять: эти люди - просто фанатики или у них есть реальные рычаги? Как далеко они готовы зайти? Вопросов было больше, чем ответов, и любое неосторожное слово могло стоить ему не только убежища, но и жизни. Поэтому он молчал, наблюдал и ждал. Однако сейчас он достаточно прощупал почву, чтобы выдвинуть свои претензии. "Эти люди действуют вслепую. Убивают, кого попало: продавцов в ларьках, наркоторговцев и обычных людей. Если так продолжится, авторитет Киры начнет стремительно падать. Этого нельзя допустить. Мы не должны привлекать внимания лишними смертями." — я уже говорил о том, в чем заключается моя цель: убивать только преступников. Прекратите тесты на обычных людях. Это не обсуждается. Сота вздрагивает. Его плечи поднимаются к ушам, и на несколько секунд в комнате виснет тишина. — моя душа... — голос Судзуки дрожит. Он опускает голову ещё ниже, так что Лайт видит только его макушку. — мы думали, что любой, кто не несет пользы обществу, кто живет во грехе... — Сота запинается и вздыхает. — м-мы хотим действовать, опираясь исключительно на вашу волю. Не смея угадывать, не смея ошибаться. Мы хотим знать... как тогда нужно очищать мир от нежити? Кого мы должны считать грешниками? Судзуки делает паузу, сглатывает, и Лайт замечает, как дернулся его кадык. — есть те, кто... кто продает свои тела. Кто совращает праведников и сеет разврат. Путаны. Как нам быть с ними? Это - нежить? Достойны ли они очищения? Лайт молчит. В висках пульсирует, и каждое слово Судзуки отдается в них нудной болью. Он прикрывает глаза, выдыхая. — продолжай, — ровно произносит Ягами, не отвечая на вопрос. Сота поднимает глаза и в них плещется что-то молитвенное. — люди, которые... любят не так, как все. Те, кто искажает божественный замысел. Мужчины, любящие мужчин, женщины, любящие женщин. Они тоже нежить? Лайт не меняется в лице. Только кончики пальцев, спрятанные в кармане брюк, слегка сжимаются. — дальше. — бродяги. Те, у кого нет дома, нет работы, нет цели. Они - паразиты на теле общества, они не приносят пользы, они, как мусор, который никто не убирает. И... и наркоманы, алкоголики, те, кто разрушает свои семьи. И... — он закусывает губу, боясь, что сказал лишнего. — И те, кто берет и не отдает долги. Лентяи. Симулянты.. Лайт медленно приоткрывает глаза, устремляя взгляд на стол. Внутри нарастает раздражение. "Они убивают продавцов в ларьках. И теперь спрашивают меня, можно ли убивать проституток, геев и бомжей. Это шутка?" — ты спрашиваешь меня, — ровно и даже мягко спрашивает Лайт — кого убивать? Сота кивает, не смея произнести ни слова. Лайт выдерживает паузу. — я убиваю преступников, — повторяет Ягами, кладя руки на стол и опираясь на них, слегка нависая, однако его выражение лица остается непоколебимым — тех, кто сознательно нарушает закон. Тех, кто причиняет вред другим. Убийц. Насильников. Воров, если их преступление достаточно тяжело, чтобы лишить человека средств к существованию. — он слегка хмурится, словно прожигая Соту взглядом. Мужчина хватается за край стола пальцами, но зрительный контакт не разрывает. — я не убиваю людей за то, кого они любят. Не убиваю за отсутствие жилья. Не убиваю за то, кем они работают. Это - не преступления. И мне нет до них дела. Лайт выпрямляется. Сота на секунду отводит взгляд, но потом снова переводит глаза на шатена. — но, Бог... они - часть системы- — ты хочешь следовать моей воле? — холодно перебивает Лайт и Судзуки съеживается. — тогда запомни: Кира карает виновных. Тех, чья вина доказана. А не тех, кто просто не вписывается в общий порядок. Лайт обходит стол, подходя к Соте ближе и замечает, что брюнет начинает дрожать, лихорадочно краснеть и облизывать губы, бегая глазами по сторонам. — если вы продолжите убивать непричастных, вы не последователи, Судзуки. Вы станете такими же преступниками, как те, кого я уничтожаю. А с преступниками... — Лайт слегка щурится и делает маленькую паузу — ..ты знаешь, что бывает. Сота замирает. На несколько секунд в комнате повисает такая тишина, что Лайт слышит едва уловимый гул от лампочки под потолком. Лицо Судзуки стремительно меняется, словно внутри него что-то ломается. Он выглядит как человек, которому только что показали край пропасти и он не знает: отступить или броситься вниз. — Б-бог... — голос Соты переходит на шепот. Он судорожно сглатывает и поднимает глаза. — я... мы.. мы никогда не хотели... — он запинается, не в силах подобрать слова. Его губы дрожат, и Лайт видит, как на виске у Судзуки проступает капля пота. — мы хотели как лучше, — выдавливает он наконец, и в его голосе звучит отчаяние, смешанное с чем-то похожим на мольбу. — мы думали, что так угодно вам. — брюнет сжимает руки в замок так сильно, что костяшки белеют. — молю вас о прощении, моя душа. Сота падает на колени и его лоб почти касается пола. В этой униженной и жалкой позе он замирает. Лайт смотрит на него сверху вниз. Едва сдерживает себя от того, чтобы не потереть переносицу, но потом произносит: — встань, Судзуки. Сота вздрагивает, но не смеет ослушаться. Медленно, неуклюже поднимается, цепляясь дрожащей рукой за край стола. Его глаза блестят, кажется, от слез. Лайт не обращает на это внимания. — с сегодняшнего дня вы работаете по моим правилам. Никакой самодеятельности. Никаких "мы думали". Есть только моя воля - и ваше исполнение. Ты понял? — да, Бог, — выдыхает Сота — только исполнение. Лайт переводит взгляд на разложенные на столе ампулы. Что-то ему подсказывает, что Судзуки на самом деле снова ничего не понял. — если.. — продолжает Сота — если мы будем тестировать средство на крысах - вы не будете гневаться? — на крысах - приемлемо. — равнодушно отвечает Лайт, а потом переводит взгляд на брюнета — ты говорил о нескольких сводках. Что-то ещё? Сота судорожно вздыхает и торопливо вытирает лоб и щеки рукавом. — да, моя душа, — он прокашливается и пододвигает к себе небольшой металлический кейс, стоящий в углу стола. Замки щелкают, и под крышкой обнаруживается аккуратно уложенный в матовую ткань дротик, длиной с мизинец. На его конце видна ампула с мутным раствором и крошечным оперением. — дротики. — сглатывая, произносит Судзуки — мы разработали их на основе тех же спреев, которые я показывал вам ранее. Только теперь - в компактной форме для дистанционного применения. Их дальность - до сорока метров при точном попадании, а эффект наступает в течение минуты, в зависимости от дозировки и типа вещества. Лайт рассматривает дротик, потом моргает и переводит взгляд на Соту. — какие типы спрея вы в них заправляете? — пока что только один, — Судзуки вытягивает из кейса тонкий лист с пометками. — трихлорнитрометан. Лайт молча продолжает смотреть на брюнета и на несколько секунд виснет тишина. Судзуки несколько раз хлопает ресницами, а потом вздыхает с тихим "а.." — паралич ровно на сорок минут, разъедание слизистой и слоев кожи. Наше лучшее средство, над которым мы работали несколько лет и которое ведет к летальному исходу. Лайт молча кивает. — т-также! — Сота заметно воодушевляется — если использовать средство с помощью дротика, то оно может сработать и на тех, у кого есть иммунитет. Правда, возможно, не в том ключе, в котором нужно.. Мы, к сожалению, ещё не доработали этот момент.. — ясно. На этом все? — монотонно спрашивает Ягами и устремляет взгляд на часы. Шесть утра. "Может, я смогу ещё поспать?" Но Судзуки медлит. Он переминается с ноги на ногу, теребит край рукава и явно хочет что-то сказать, но не решается. Лайт замечает это сразу. — Судзуки, — в его голосе чувствуется едва заметное раздражение. — если есть что-то ещё - говори. Сота вздрагивает и кланяется быстрее, чем, вероятно, сам ожидал. — моя душа... я лишь хотел сказать... — он запинается и облизывает губы, — что должен вас ознакомить с архивами организации. Там собраны все записи за последние годы. Личные дела, отчеты об операциях, финансы.. Все, что мы имеем. Возможно, вы найдете там что-то полезное для себя. Лайт молчит пару секунд. Мысль о сне отступает на задний план, ведь архивы звучат куда полезнее. Если он хочет контролировать эту организацию, он должен знать о ней все. Каждое имя, каждую операцию и каждый просчет. — веди. — коротко бросает Ягами. Сота выдыхает с явным облегчением и спешит к двери. Они идут коридорами, спускаются на два этажа ниже. Лайт снова отмечает про себя расположение лестниц, поворотов, запасных выходов. Сота семенит чуть впереди. Через 14 минут они останавливаются перед тяжелой металлической дверью. Судзуки возится с ключами, и Лайт замечает, что замков три, и все они разные. Архив оказывается просторным помещением без окон, залитым холодным светом ламп. Вдоль стен расположены стеллажи до потолка, плотно заставленные папками и коробками. В центре виднеется длинный стол с несколькими стульями. Пахнет бумагой, старой кожей переплетов и чем-то химическим: возможно, средством от сырости. — мы пришли, моя душа, — тихо произносит Сота и обводит рукой стеллажи. — здесь все, что организация собрала за годы существования. Лайт медленно проходит внутрь, оглядывает ряды папок и садится за стол. — личные дела. Начнем с них. Сота кивает и спешит к стеллажам.

*

Лайт сидит за столом, подперев щеку ладонью. Пиджак покоится на спинке стула, глаза полуприкрыты, но спина остается прямой. Только едва заметная тяжесть в наклоне головы выдает недосып, который он не позволил бы заметить никому. Сота стоит рядом. Он смотрит на Лайта так, как обычно - с обожанием. Для него Лайт не устает и не ошибается, ведь он - божество в человеческом обличии. А божество не может быть уставшим. Поэтому любые признаки слабости проходят мимо сознания Судзуки, не задерживаясь. Впрочем, в этом только плюсы, ведь сам Ягами не хотел бы, чтобы кто-то замечал его усталость. Однако сейчас, слушая очередной доклад Соты, он ловит себя на мысли, что в этой комнате, как и во всем здании, есть только один человек, который мог бы заметить эту тяжесть в наклоне головы, едва заметную заторможенность движений, и то, как Лайт чуть дольше обычного моргает, прежде чем перевести взгляд. Эл. Рьюзаки не нужно было смотреть на него в упор, чтобы заметить деталь, которой Лайт не хотел делиться. Он читал его не по словам, а по паузам между ними. Не по жестам, а по тому, как Лайт их контролировал. Потому что сам делал то же самое. И Ягами прекрасно это знает. — Бог? — вырывает из мыслей Сота и Лайт едва успевает проконтролировать себя и не вздрогнуть. Он медленно моргает и возвращается к бумагам. — что случилось, Судзуки? — я нашел ещё одну папку с личными данными. Вот. — брюнет кладет очередную стопку бумаг на стол. — хорошо. Ягами просматривает личные дела одно за другим, не читая каждое слово, лишь выхватывая главное: имя, возраст, образование, специализация, дата вступления в организацию. Сота комментирует каждое досье, и Лайт слушает, почти не перебивая. Первое, что он отмечает - происхождение. Почти все члены организации пришли из одного и того же круга: бывшие служащие, люди с техническим образованием, так и не нашедшие себя. Есть несколько бывших военных. Есть химики, работавшие на фармацевтическую компанию, а также программисты. Второе - мотивация. В каждом личном деле есть анкета, заполненная от руки, и в графе "причина вступления" Лайт читает одни и те же слова в разных вариациях: "хочу служить делу Киры", "верю в новый мир", "готов отдать жизнь ради очищения". Но он замечает и другое: между строк, словно сквозит обида. На людей, на государство, на мир, который их не принял. Это не просто фанатики - это люди, которым Кира дал то, чего у них никогда не было: чувство принадлежности и ощущение собственной значимости. Третье - иерархия. Лайт бегло просматривает информацию о Соте и Минато Судзуки, потом анализирует ещё несколько человек, отвечающих за разные отделы. Но затем натыкается на досье, отличающееся от остальных. В нем нет ни фото, ни имени, ни фамилии. Лишь написано на иврите "משתנה בלתי משתנה". — это чье? — спрашивает Ягами, пододвигая лист к Судзуки. Сота слегка мнется, отводя глаза в пол. — Это.. Серафим, моя душа, — выдавливает он — с иврита это значит "неизменяемая переменная". Ещё его называют "Х". Как.. неизвестная переменная, только неизменяемая.. Ну.. Он... — Сота закусывает губу, явно жалея, что вообще открыл рот. — он не любит, когда о нем говорят без необходимости. Лайт не отвечает. Он медленно откладывает досье Серафима в отдельную стопку, в которой уже лежат самые важные документы. "Неизменяемая переменная. Они называют его Серафимом, но кто он на самом деле? Он знает обо мне достаточно, чтобы организовать побег. Он знает мой размер одежды, мельчайшие детали, вплоть до часов. А я не знаю о нем ничего. Даже того, как он выглядит." Лайт чувствует, как под усталостью закипает глухое раздражение. Он переводит взгляд на другие досье. Люди с обидами, с комплексами, с жаждой принадлежности. Предсказуемые и управляемые. Но Серафим.. "Он не заполнил анкету. Не указал причину вступления. Он вообще не вписывается в эту систему - он над ней. Значит, он либо параноик, либо считает себя выше остальных. И то, и другое опасно." Мысль о том, что кто-то, кроме Эл, может видеть его на несколько ходов вперед, неприятна. Но Лайт не позволяет себе паниковать. "Пока он полезен - пусть остается. Но когда я получу тетрадь, от него нужно будет избавиться в первую очередь." Ягами убирает досье Серафима в самый низ стопки. "Я выясню, кто ты. И тогда посмотрим, сможешь ли ты остаться "Х"" Он поднимает глаза на Судзуки, который сосредоточенно перебирает бумаги. — когда я смогу с ним встретиться? — спрашивает Лайт. — как только.. Серафим будет готов, он огласит это, моя душа. — отвечает Сота. Лайт отводит взгляд в сторону. "Я - Кира. Я - бог нового мира. А какой-то "Серафим" решает, когда ему быть готовым? Он назначает мне встречу так, будто это я ее прошу?" — Бог, следующее досье.. — Судзуки осторожно, дрожащими руками, протягивает Лайту лист. Он видит этот ледяной взгляд юноши и пытается всем видом показать, что жить ему нравится и конечности он ценит.

*

Лайт и Сота пробыли в архиве около трех часов. Достаточно, чтобы Лайт успел устать ещё сильнее, но и достаточно, чтобы составить более-менее полную картину о структуре культа. Кто на что влияет, кто кому подчиняется, у кого в глазах горит фанатизм, а у кого - холодный расчет. Время близилось к половине десятого утра, когда в архив вбежала миниатюрная девушка. — Бог! — вскрикнула так, что у Лайта на секунду зазвенело в ушах. — я - Танака Акари, должна сообщить, что СПК дали нам ответ! Они заявили, что готовы передать тетрадь смерти. Ягами на секунду задумывается, обрабатывая информацию. Уголок его губ ползет вверх. — вот как. — однако.. — девушка выдохнула, оперевшись на косяк — они написали, что настаивают на том, чтобы сделка прошла на их условиях и в их указанном месте. "На их условиях? Они думают, что им это поможет?" — что за условия и какое место? — спокойно спрашивает Ягами. — условия: прийти могут не больше трех человек. В три часа дня. Определенную дату ещё не уточнили, сказали, что обдумают. Место: склад "желтая коробка". — лепечет Танака. Лайт приподнимает брови. — что ж, хорошо. Передай им, что я согласен. Девушка кивает и мигом скрывается за дверью. Судзуки выглядит обеспокоенно. — моя душа, вы уверены, что вы хотите пойти туда? Лайт переводит лукавый взгляд на Соту, слегка улыбнувшись. — с чего ты взял, что я собираюсь туда явиться самостоятельно? Туда пойдешь ты, Минато Судзуки и ещё человек, которого я сам отберу, как только детективы скажут дату. — Ягами слегка отворачивается, собирая листы в папку — я хочу, чтобы все прошло гладко, Сота. Я же могу рассчитывать на тебя и твоего брата? Судзуки засиял. Бог только что назвал его по имени и доверил такую миссию! Он прикладывает руки к груди и так преданно и благоговейно улыбается, что у Лайта возникает подозрение, что если бы у Судзуки был хвост, он бы им уже вилял. — к-конечно, моя душа! Я сделаю для вас все, что вы пожелаете! Ягами кивает, скрывая хитрую улыбку. "Не сомневаюсь." — думаю, на сегодня достаточно сведений. — Лайт встает со своего места, доходит до стеллажа и умещает туда папку с очередными досье. Теперь Эл и Ниа остается лишь считать дни до собственного поражения. Ягами чувствует, как внутри закручивается спираль из предвкушения своей победы. — скажи, Судзуки, детективы сегодня уже завтракали? Сота слегка замялся, задумавшись. — я не уверен в том, приносили ли им еду.. — ясно, — отзывается Лайт, накидывая пиджак — в таком случае, я сам их навещу.

*

Уже через полчаса Лайт направлялся к комнате, в которой находятся детективы. Сота следует за ним с подносами, на которых стоит та же самая каша - без соли и сахара. И, да, это не случайность. Лайт помнит тот день в штабе, когда Эл подал ему пресную и безвкусную овсянку. Детектив тогда даже бровью не повел, просто поставил тарелку и смотрел. Ждал реакции. А Лайт не показал, как внутри все кипит от унижения и злости. Но он не забыл. И сейчас - его очередь. Пусть Рьюзаки давится своей кашей до конца своих дней. И плевать, что детектив потом все-таки досолил ту овсянку - для Лайта это ничего не меняет. Он не посолит. Эл крошил на кровать, поливал холодной водой, специально донимал своими провокациями и всячески издевался над Лайтом, пока тот находился в беспомощном положении. В общем, было достаточно причин для того, чтобы Ягами имел право мстить. Каждая мелочь осела где-то внутри, и теперь настало время возвращать долги, пусть, пока что, и в качестве пресной каши. Лайт подходит к комнате, в которой находятся Ниа и Эл и уже собирается взяться за ручку, когда боковым зрением улавливает движение. Дверь по соседству тихо отворяется и в коридор плавно выкатывается инвалидное кресло. В первый момент Лайту кажется, что в кресле сидит кукла - настолько неподвижна фигура. Но хриплое дыхание, доносящееся со стороны, говорит об обратном. Длинные, седые, даже почти белые волосы, струятся по плечам: пряди падают на колени, закрывают лицо, полностью скрывая черты, и резко контрастируют с темной, строгой обивкой кресла. Костлявые руки с проступившими венами спокойно и медленно кладутся на подлокотники ладонями вниз. Лайт переводит взгляд на Соту, не понимая, откуда здесь взялся инвалид. Брюнет выглядит раздраженным. Его ноздри раздуваются, а жевалки проступают на скулах. — старик, тебе сказано сидеть в своей лачуге и не показываться! — голос Судзуки звучит резко и грубо. Хрипы на несколько секунд затихают и Лайт слышит только частое и злое дыхание Соты. А потом старец медленно начинает двигаться. Словно позвонки его шеи давно заржавели, голова поворачивается сначала к Соте, и Лайт замечает, как из-под завесы волос показывается край лица: бледная кожа, туго обтянувшая скулы, и тонкие, почти невидимые губы. Пряди скользят по плечам, сползают с подлокотников, и наконец открывают глаза. Левый - мутный. Зрачок затянут белой пленкой, радужка почти неразличима. Он невидящий, мертвый, и именно поэтому правый кажется вдвое более живым - темный, острый. Он смотрит на Соту с выражением, похожим на презрение. Старец не удостаивает его и словом. Темный глаз в считанные секунды скользит на Ягами, методично проходит по его лицу - от подбородка ко лбу, от виска к виску. Словно ощупывает. Лайт чувствует этот взгляд почти физически. Словно эти костлявые пальцы, покоящиеся на кресле, сейчас ощупывают его нос, щеки, веки, губы - все, до чего только можно докоснуться. Но лицо Ягами остается спокойным - лишь пальцы, спрятанные в карманах брюк, еле заметно сжимаются. А потом старец заговаривает. Голос у него оказывается неожиданно тихим, но не слабым. Как будто каждое слово он достает откуда-то из глубины и взвешивает, прежде чем выпустить наружу. Он сухой, хрипящий, в нем нет никакой мольбы, обожания или фанатизма - только вежливый, почти светский интерес. — как твое имя? — спрашивает пожилой мужчина, не отрывая взгляда от Лайта. Ягами не отвечает сразу и пауза затягивается. Взгляд Лайта скользит по лицу старца, затем он слегка приподнимает подбородок. Теперь уже не старец его разглядывает, а он - старца. Сверху вниз. Юноша приоткрывает рот, чтобы ответить, но Судзуки его опережает. Сота делает шаг вперед, заслоняя Лайта плечом, словно своим телом может защитить божество от непочтительного взгляда. — как ты смеешь?! — выкрикивает он — ты говоришь с Богом, старик! С Тем, Кто вершит суд над этим миром! А ты сидишь в своем кресле и спрашиваешь Его имя, будто Он твой сосед?! Старец молчит. Его мутный глаз не двигается, но правый, темный, по-прежнему смотрит на Лайта. В его уголке проступает что-то похожее на усмешку - едва заметная складка у виска. Словно Судзуки только что не гневную речь толкнул, а рассказал анекдот, который старик слышал уже сотню раз и который ему порядком наскучил. Он медленно берется костлявыми руками за колеса и спокойно разворачивается, переводя взгляд вниз. — жизнь - это пляж, Сота, — монотонно произносит пожилой мужчина, заезжая в тесную комнату — наслаждайся волнами. Дверь закрывается, скрипнув, и коридор погружается в полную тишину. Лайт смотрит на закрытую дверь, а потом переводит взгляд перед собой, задумываясь. "Этот мужчина не вписывается. Сота - фанатик, его поведение предсказуемо на сто ходов вперед. Эл и Ниа.. их поведение тоже можно считать, если приложить усилия. Даже Серафим, при всей его загадочности, пока действует как союзник. А этот старик не поддается пониманию." Лайт смотрит вперед и впервые за долгое время не может мгновенно определить: это враг? Инструмент? Помеха? Безумец? Он не знает. И именно это его тревожит. — Судзуки, — Ягами переводит взгляд на красное от ярости лицо Соты — скажи, кто это. За что он отвечает? Сота опускает взгляд, облизывает пересохшие губы и мнется, прежде чем ответить: — этот старик.. ни за что, моя душа. Он просто живет здесь, по приказу Серафима. Но, насколько я знаю, сам Серафим от него тоже не в восторге. Он просто... существует. Лайт прищуривается. "Просто существует". В организации, где каждая шестеренка подогнана к другой, где у каждого есть функция, роль и оправдание, кто-то "просто существует"? Да ещё по личному приказу того, кто в собственном досье написал уравнение вместо имени? Это не просто странно. Это неправильно. Так не бывает. Старик либо опасен настолько, что его боятся трогать, либо знает что-то, чего не знает никто. Либо и то, и другое. Лайт не верит в случайных людей в закрытых системах. Каждый, кто находится внутри - либо инструмент, либо угроза. Иногда - и то, и другое одновременно. Он не произносит это вслух. Вместо этого коротко кивает Соте, и отворачивается к двери, за которой находятся Эл и Ниа. "Выясню позже." Но мысль о старике не исчезает. Она оседает рядом со списком вопросов, на которые пока нет ответов. Он нажимает на ручку и входит внутрь. В комнате почти ничего не изменилось с прошлого раза. Та же тусклая лампа, тот же стол и те же пленники. На стене все еще висит изрисованный портрет - Лайт мельком глянул на рожки и усы и перевел взгляд на Эл. Рьюзаки сидит на койке, поджав ноги к себе, и смотрит на Лайта так, словно ждал его с минуты на минуту. Ниа, не оборачиваясь, лениво рвет бумагу на мелкие клочки, и этот треск разрываемых листов звучит в тишине почти раздражающе. Эл слегка наклоняет голову. — Кира, — произносит детектив и на его губах появляется улыбка. Но уже через пару секунд она исчезает, стирается с лица, как будто ее и не было — привет. — звучит совершенно безэмоционально. Лайт несколько секунд смотрит на него холодно и молча, без единой эмоции. Потом, не оборачиваясь, протягивает руку назад. Сота, стоящий у двери с подносом, вздрагивает и вкладывает тарелку в его ладонь. Юноша неторопливо подходит к столу. Тарелка в его руке осторожно, даже почти заботливо опускается на деревянную столешницу с тихим стуком. Лайт ставит ее ровно напротив согнутых коленей Эл, и только после этого поднимает глаза. Их взгляды встречаются. Лайт разгибается, берет вторую тарелку с подноса и ставит перед Ниа, даже не посмотрев на него. Эл переводит взгляд с лица Лайта на кашу, изучает ее пару секунд, а потом его губы заметно кривятся. — я заметил, — отвечает он все тем же бесцветным голосом. — в ней нет соли или сахара. Как и в прошлый раз. Ты повторяешься. — это не повторение, — Лайт слегка наклоняет голову, и в его тоне проскальзывает злорадство. — это последовательность. Он делает паузу, наблюдая за реакцией Эл. Тот не меняется в лице. — могу предположить, что ты не добавляешь в кашу сахара по той причине, что я тебя обидел, когда не добавил в твою кашу соли. И ты пытаешься мстить вот таким.. Изысканным способом. Или ты поверил в то, что моя мозговая активность снижается, если я не употребляю глюкозу? Ниа, не оборачиваясь, тихо хмыкает. Сота начинает дышать чаще, но держит себя в руках и не встревает. Ягами слегка сощуривается, всего на мгновение, но Эл это замечает. Слово "обидел" царапает Лайта, но он тут же прячет реакцию за холодной усмешкой. "Обижаются" только дети, а Лайт - не ребенок. — твои доводы неверны, детектив. Это обычная каша. Если тебе что-то не нравится - можешь голодать. Эл несколько секунд изучает тарелку, слегка наклонив голову. Потом аккуратно, кончиками пальцев, берет ее и протягивает Лайту. — хорошо. В таком случае я, пожалуй, откажусь от такой пищи. Ягами смотрит на него сверху вниз. Потом молча протягивает руку и забирает тарелку. Их пальцы соприкасаются: теплая кожа касается холодной, почти ледяной. Прикосновение длится не дольше секунды. Он отворачивается к Соте, стоящему позади с подносом, и ставит тарелку. А когда поворачивается обратно, то видит.. Эл, глядя на него, прямо в глаза, методично вытирает свою руку влажной салфеткой. Руку, которой только что коснулся Лайта. Так медленно, тщательно, каждый палец - от основания до кончика, словно стирает грязь, словно прикосновение Ягами - это что-то, от чего нужно очиститься. Лайт на секунду замирает, смотря то на салфетку, то на безразличное лицо Эл. Он помнит, что Рьюзаки так уже делал, но, почему-то, один и тот же прием вызывает у Ягами те же эмоции. Что сейчас, что пять лет назад. Негодование медленно подбирается к груди. Шатен старается не показывать этого, но его взгляд становится холоднее. И Эл это замечает. Ягами кладет руки в карманы, приподнимая подбородок. — вытираешь руку, — почти мягко произносит Лайт — это разумно. Береги себя, детектив. — снисходительно прикрывая глаза — пока ещё есть, что беречь. Эл приставляет большой палец к губам, смотря на Ягами исподлобья. Он понял, что Лайт пришел не ради того, чтобы дать пресную кашу, не ради обмена колкостями. Он пришел, чтобы дать понять, что времени почти не осталось. — я учту. В этот момент со стороны Ниа доносится тихое, но совершенно неуместное: — врум-врууум... Оба юноши переводят взгляд на мальчишку. Тот собрал из клочков бумаги нечто отдаленно похожее на машинку и теперь сосредоточенно катает ее по столу, не обращая на них ни малейшего внимания. Лайт задерживает взгляд на Ниа. В его лице на мгновение проступает что-то среднее между недоумением и брезгливым любопытством, но он лишь слегка щурится, едва заметно вздыхает, а потом разворачивается и выходит из комнаты. Сота семенит следом. Дверь закрывается, и Лайт на секунду прикрывает глаза прямо в коридоре, не дойдя до поворота. Он больше не видит смысла тратить время на детективов. Все, что нужно, он уже сделал: обозначил срок, оставил угрозу, заставил Эл задуматься. Теперь остается только ждать. В висках пульсирует усталость, и с каждым часом она нарастает. Это делает его более раздражительным, а терять контроль ни на секунду нельзя. Лайт надеется, что ему удастся поспать ещё хотя бы два часа. Всего два часа - а потом можно снова работать, анализировать, контролировать. Он уже представляет, как доберется до кровати, как снимет пиджак, как закроет глаза и позволит телу провалиться в короткую, но необходимую передышку. — Судзуки, — произносит он, не оборачиваясь, без тени усталости. — мне нужно проанализировать информацию, полученную за день. Иди к себе. Я вызову тебя позже. Лайт уже делает шаг в сторону своей комнаты, когда Сота, переминаясь с ноги на ногу, выдавливает: — Но.. Бог.. Там должны были уже привезти крыс для тестирования оружия... Когда мы были в архиве, я передал информацию о том, что нам срочно нужны крысы, и наши люди смогли их найти. Лайт останавливается, потом медленно прикрывает глаза и досчитывает до трех. Сна не будет.

*

Теперь он стоит в лаборатории - небольшом помещении без окон, залитом мертвенным светом ламп - и смотрит, как в металлических клетках копошатся серые животные. Их много: десятка три, не меньше. Они пищат, скребутся, тычутся носами в прутья решеток, и этот звук ввинчивается в виски, смешиваясь с гулом недосыпа. Здесь пахнет хлоркой, металлом и чем-то сладковато-тошнотворным. Лайт стоит у стены, скрестив руки на груди, и наблюдает. Его поза передает уверенность и строгость, но под самоконтролем копится жгучее раздражение. Никто из присутствующих не догадывается, что он держится на ногах исключительно благодаря силе воли и многолетней привычке подавлять слабость. Лабораторный стол залит резким белым светом. Вдоль стены выстроились металлические клетки, из которых доносится непрекращающийся крысиный писк. Один из лаборантов достает из металлического кейса дротик. Парень его бережно держит, ведь знает, что внутри трихлорнитрометан - лучший спрей организации. Он вставляет дротик в пневматическую трубку. Раздается тихий щелчок, дротик встает на место, а ампула фиксируется. Другой лаборант - женщина в белом халате - извлекает из клетки крысу. Та отчаянно вырывается, царапает лапками воздух, но через секунду уже лежит на столе, прижатая кожаными ремнями к холодной металлической поверхности. Крыса дергается, пытается укусить, но ремни не позволяют ей сделать ни одного лишнего движения. Женщина отступает на шаг, освобождая линию огня. Парень с трубкой подносит оружие к плечу. Он целится буквально пару секунд и нажимает на спуск. Раздается тихий пневматический хлопок, дротик срывается с направляющей и входит крысе точно в шейку. Та вздрагивает, замирает на мгновение, а потом начинает хаотично, судорожно дергаться, словно через ее тело пропустили ток. Первые десять секунд - ничего. Потом крыса открывает пасть в беззвучном писке, из нее вытекает тонкая струйка пены, а глазки стекленеют. Ее лапки скребут по столу - слабее и слабее, и, наконец, затихают. Проходит ещё несколько секунд, прежде чем лаборант отрывает взгляд от секундомера и произносит: — сорок три секунды. Летальный исход. Женщина молча берет крысу за хвост и кладет в отдельную клетку, где уже лежат несколько таких же остывающих телец. Лайт продолжает смотреть. Он замечает то, как парень с трубкой вытирает вспотевшие ладони о халат, и то, как женщина записывает время в журнал, и то, как Сота суетится рядом, подскакивает то к одному столу, то к другому, и его голос - то громкий, то строгий - раздражает сильнее, чем крысиный писк. Он комментирует каждую смерть так, словно это не лабораторный тест, а священнодействие, и Лайту приходится напоминать себе, что этот человек все ещё полезен. — следующая, — командует лаборант, и из клетки извлекают новую крысу. Лайт едва заметно бросает взгляд на часы, под скрещенными на груди руками. "Сколько ещё?" Ягами следит за каждым тиком секундной стрелки на собственных часах. Каждый тест занимает от десяти до тридцати минут, и каждую минуту Лайт чувствует, как стоять здесь становится все невыносимее. Минуты складываются в час. Час - в полтора, в два, в три.. Небольшой перерыв на обед, а потом снова: крысы умирают одна за другой, а Лайт стоит и смотрит, чувствуя, как тяжелеют веки и как где-то в солнечном сплетении медленно закручивается спираль ярости - на Соту, на крыс, на обстоятельства, на самого себя за то, что согласился здесь находиться. Он тратит время на мертвых грызунов, когда мог бы поспать. Когда последняя крыса наконец затихает, Лайт выпрямляется, краем глаза улавливая, что Сота спешит к нему. — моя душа... — голос Судзуки звучит осторожно, почти робко. Он подходит ближе, заламывая пальцы. — как вы оцениваете результаты? Достаточно ли эффективен дротик? Может, стоит увеличить дозировку? Или изменить состав? Мы можем- Лайт медленно переводит на него взгляд. — они умирают. — ровным голосом произносит Ягами — это все, что мне нужно знать. Детали пусть отрабатывают лаборанты. Сота кивает, отступает на полшага, но тут же подается вперед снова: — а как насчет иммунитета? Если дротик сработает на тех, кто невосприимчив к спрею, это же прорыв! Мы могли бы- Он не договаривает. Дверь лаборатории распахивается с такой силой, что ударяется о стену. На пороге стоит Минато Судзуки. Его лицо, обычно апатичное и бесстрастное, сейчас заметно напряжено. Видимо, он бежал, поэтому сейчас тяжело дышит. — Бог. Прибыл Серафим. В лаборатории виснет тишина. Лаборанты замирают, не смея пошевелиться. Сота вздрагивает и бледнеет. Его рот приоткрывается, но он не произносит ни звука - только переводит испуганный взгляд с брата на Лайта и обратно. Лайт переводит взгляд на часы. Усталость никуда не исчезла, она все ещё пульсирует в висках, но теперь отступает на второй план. У него появилась причина собраться и взять себя в руки. — где он? — спрашивает Ягами. — он ожидает вас в своих покоях на самом верхнем этаже. — отвечает Минато. Лайт приподнимает подбородок и в его глазах на секунду мелькает холодный интерес. — хорошо, — произносит он, поправляя рукав. — идем. Юноша направляется к выходу, и Минато отступает, пропуская его вперед. Сота спешит следом, все ещё бледный, но уже собранный. Лайт не оборачивается. Он уверенно двигается к лифту, прокручивая в голове имеющиеся варианты собственных представлений об этом человеке. Сейчас он получит ответы хотя бы на некоторые вопросы.

*

Сота и Минато проводили Ягами до двери и остановились. Эта дверь не похожа на другие в штабе: простые, деревянные, с порядковыми номерами или без опознавательных знаков. Она возвышается перед Лайтом конструкцией с выгравированным по центру символом: Х. Вокруг непривычно тихо и даже гул вентиляции, преследующий Лайта по всему зданию, здесь затихает, словно само пространство не решается нарушить покой того, кто ждет за дверью. Минато сдержанно выдыхает и хватает Соту за руку. — Серафим потребовал, чтобы мы оставили вас, — произносит он — дальше вам придется идти одному. Сота дергается, открывает рот, чтобы возразить, но под взглядом Минато осекается. В его глазах читается тревога, но не за себя, а за Лайта, словно одного шага за эту дверь достаточно, чтобы с божеством случилось непоправимое. Но он не произносит ни слова. Только глотает воздух и опускает голову. Лайт задерживает взгляд на двери и на символе, а потом почти лениво переводит его на Минато. — я и не рассчитывал на сопровождение. — ровно отвечает Ягами. Он отпускает братьев коротким кивком и берется за ручку, бесшумно поворачивая ее и открывая дверь. Внутри царит густой полумрак. Единственные источники освещения - только небольшие свечи, хаотично расставленные вдоль стола. Их тусклое золотистое сияние выхватывает из темноты лишь фрагменты комнаты. Стены задрапированы темной тканью, а на полу Лайт замечает ковер с черным узором. Возможно, при свете он бордовый. В конце комнаты, за столом, стоит массивное кресло с высокой спинкой. В нем, закинув ногу на ногу, сидит мужчина. Его ноги в дорогих туфлях небрежно покоятся прямо на столе, среди разбросанных бумаг. Длинные волосы темно-каштанового оттенка мягкими волнами спадают на грудь и плечи, а сам мужчина одет в черный пиджак. Свет странно падает на него, словно не полностью, а наискось, выхватывая только половину лица: высокую скулу, край подбородка, линию носа. Второй глаз, вторая половина рта - все скрыто тенью. Это делает лицо асимметричным, неуловимым, словно оно постоянно ускользает от взгляда. В правой руке в темной перчатке, между длинными пальцами, тлеет сигарета. Ее кончик светится оранжевым в полумраке, и струйка дыма поднимается к потолку, медленно растворяясь в темноте. Мужчина не спешит стряхивать пепел. Он сидит неподвижно, глядя на Лайта, и молчит. Этот человек явно любит театральность. Ягами фиксирует это как первую полезную информацию о Серафиме. Юноша прикрывает за собой дверь, не отводя взгляда от лица, наполовину скрытого тенью, и приподнимает подбородок. Серафим несколько секунд сидит неподвижно, а потом делает глубокую и неторопливую затяжку, краем глаза продолжая смотреть на Лайта. В тишине отчетливо проносится треск тлеющей бумаги, и этот звук на мгновение заполняет все помещение. Затем он медленно, с наслаждением выдыхает дым и наклоняет голову к плечу. — здарова, Ягами. — уголок губ ползет слегка вверх — я долго ждал встречи с тобой. Голос Серафима звучит не понебратски, а как-то лукаво, что заставляет ещё больше насторожиться. Лайту совсем не нравится такое приветствие. Серафим звучит так, словно Лайт - не божество, которому поклоняются десятки людей за стенами этой комнаты. Словно все, что Лайт выстраивал годами: власть, статус, абсолютное превосходство - для этого человека не имеет значения. Но шатен не подает вида, принимая вызов. Потому что у него нет выхода. — интересное приветствие, — холодно произносит Ягами. — вы ждали встречи - вы ее получили. Предлагаю не тратить ни мое, ни свое время и сразу перейти к делу. Задерживаться здесь Лайт совершенно не хочет. В комнате тяжело пахнет табаком: густой, горьковатый дым уже успел впитаться в одежду, осел на языке неприятной сухостью, и Ягами чувствует, как этот запах его обволакивает. Ему хочется выйти на свежий воздух, попить воды и смыть с рук этот липкий аромат. Серафим усмехается, наклоняя голову к плечу, и стряхивает пепел на ковер. — дерзко. Даже слишком дерзко для того, кто находится на моей территории. — мужчина медленно ставит ноги на пол и поднимается. Сначала Лайт не придает этому значения. Но Серафим выпрямляется и оказывается выше Лайта почти на голову - в нем не меньше ста девяноста двух сантиметров, а то и все сто девяносто четыре, и это различие вдруг становится ощутимым. Лайту приходится слегка задрать подбородок, чтобы сохранить зрительный контакт, и он ненавидит это. Тень Серафима падает на Ягами, накрывая его целиком, но шатен не позволяет своему лицу отразить удивление или неудобство. — для начала хочу обозначить одну деталь, — спокойно произносит мужчина, ступая ближе к стене, на которой висит небольшой светильник. Длинные пальцы касаются фитиля, и через секунду по комнате разливается тусклый теплый свет. Он заливает пространство и теперь лицо Серафима видно полностью: высокий лоб, острые скулы, голубые глаза, в которых пляшут отблески пламени, а ещё проколотая бровь. — здесь, в штабе - ты бог. Тот, кто заведует всем. Тот, кому поклоняются. Но, — он поворачивает голову к Лайту, и на его губах проступает лукавая, почти снисходительная улыбка. — только потому, что я тебе это позволяю. Внутри у Лайта все сжимается в тугой узел, однако сам юноша стоит неподвижно и молча. — Ягами Лайт, — продолжает Серафим, подходя к полкам. Он берет бутылку с алкоголем и бокал, а потом возвращается к своему месту, ставя предметы на стол и садясь в кресло — для меня ты - не бог. И не человек. По большей части, — мужчина лениво облокачивается на руку, туша сигарету о пепельницу и наблюдая за тем, как она гаснет — мне вообще все равно на то, кем ты являешься, а кем - нет. Серафим переводит взгляд на Лайта, слегка сощурив глаза. — смотря на тебя сейчас, вживую, — продолжает он — я могу сказать, что природа создала воистину самое коварное и обворожительное на свете существо. С этим не поспоришь. У тебя необычная внешность. Ты выглядишь строго, но в то же время обаятельно. Думаю, это потому, что ты похож на свою сестричку. Однако, по правде, меня не волнуют ни твои внешние данные, ни твои амбиции, ни твои желания и цели. Меня волнует лишь выгода. На несколько секунд в помещении виснет молчание. Лайт наблюдает за тем, как мужчина наливает в бокал вино. Сейчас главное - держать себя в руках и не давать эмоциям взять верх. Он знает, что здесь все зависит от этого человека, а, значит, нужно просто подыграть. — вы очень хотите, чтобы я знал свое место, — ровно произносит Лайт, — это заметно. Говорите о моей внешности, о сестре и о том, что я не являюсь богом - все для того, чтобы вывести меня из равновесия. Ягами озвучивает это, чтобы Серафим сразу понял, что он видит любую манипуляцию. — я все понимаю. Это ваша территория, ваши люди, ваши ресурсы. Вы обеспечили мой побег, дали мне убежище, и вы совершенно справедливо даете понять, что я здесь не главный. — Лайт выдерживает взгляд Серафима, не разрывая зрительного контакта. — я это услышал. Дважды повторять не нужно. Ягами слегка наклоняет голову к плечу. — но теперь, когда мы оба прояснили свои позиции, предлагаю вернуться к тому, ради чего мы встретились. Вы хотели выгоды - я здесь, чтобы ее обсудить. Давайте оставим игры и перейдем к делу. Серафим пропускает смешок, смотря на красную жидкость в бокале. — почему же.. Я люблю играть. Но, раз тебе так не терпится все узнать, я расскажу. Вкратце. — мужчина переводит взгляд на Ягами — Мелло. Это имя тебе о чем-то говорит? Лайт не меняется в лице. Его спина остается прямой, а взгляд уверенным. Но внутри у него все замирает. "Мелло". То, что Серафим связан с этим человеком, вызывает вспышку адреналина и мгновенный анализ угрозы. — говорит. — спокойно отвечает шатен. — отлично, Ягами. Молодец. — Серафим облокачивается на спинку кресла, хитро блеснув глазами — Мелло хотел твоей головы, ты в курсе? Я думаю, тебе повезло, что вы не пересеклись лично. Несколько секунд царит молчание. — однако, Мелло мертв. — монотонно произносит Лайт — а я - жив. Думаю, этого достаточно. Губы Серафима расползаются в улыбке, и он отводит взгляд в потолок. — смело, Лайт. Твоя гордыня не позволяет тебе промолчать. Ты чем-то на него похож. — мужчина снова переводит взгляд на юношу — Мелло раньше был моим хорошим приятелем, однако мы повздорили и уже давно не общаемся. Но если бы его жизнь сейчас имела для меня значение, я бы мог убить тебя за эти слова. Так что, давай считать, что тебе снова повезло. Лайт выдерживает его взгляд без тени страха. "Серафим не убьет меня, ведь ему что-то нужно. И, судя по нему - он из тех людей, кто не привык останавливаться на полпути. Такие люди опасны, но предсказуемы: их действия всегда подчинены цели. Если я пойму цель - я смогу просчитать шаги." — мне нравится в тебе эта самоуверенность, — спокойно продолжает Серафим — ты смотришь на меня так, словно я - пустое место. Он берет с края стола очередную сигарету и подносит ее к пламени свечи. Кончик вспыхивает оранжевым, и комнату снова наполняет горьковато-сладкий дым. Несколько секунд мужчина просто курит, глядя куда-то в сторону, словно размышляя о чем-то далеком. На его лице все ещё виднеется легкая, расслабленная улыбка. А потом она медленно гаснет. Губы сжимаются в ровную линию, глаза теряют насмешливый блеск, и все лицо становится жестче и острее. Серафим выдыхает дым и переводит взгляд на Лайта. — сядь, Ягами. Это звучит, как приказ. Произнесенный тихо, но с такой непоколебимой уверенностью, что воздух вокруг, как будто уплотняется. Лайт не двигается. Слово "сядь", произнесенное таким тоном, словно не доходит до его слуха. Он несколько секунд стоит на месте, а потом кладет руки в карманы, подходит к зашторенному по раме окну и расслабленно опирается бедрами о подоконник, не отводя взгляда от мужчины. — вы долго молчали, — равнодушно произносит Лайт. — значит, у вас было время решить, как именно вы ко мне обратитесь. И вы выбрали "сядь". Забавно. Серафим приподнимает бровь, выдыхая дым в сторону Ягами. Он понимает, что Лайт не сел, потому что не принял саму возможность того, что этот приказ может быть обращен к нему. Слова, произнесенные командным тоном, для него - как об стенку горох. Никакой реакции. Так не пойдет. Серафим поворачивается всем корпусом к Ягами, закидывая ногу на ногу. Теперь от него исходит только строгость. — кажется, ты не понял. — со сталью в голосе произносит мужчина — я не просил и не предлагал. Я сказал: сядь. Он выдерживает паузу, глядя Ягами прямо в глаза, и стряхивает пепел с сигареты. — ты говоришь мне про то, какой тон я выбрал. Это мило. Правда. Мне нравится твоя выдержка. Но давай повторим: ты находишься на моей территории. Дышишь моим воздухом. И если я говорю "сядь", это значит, что тебе лучше сесть. Серафим приподнимает подбородок. — ты - Кира. Я это знаю. — на его губах расползается змеиная улыбка — но сейчас ты Кира без тетради, без физического преимущества и без рычагов. Я дал тебе убежище, я заставил людей поверить в то, что ты - бог, и я могу дать тебе гораздо больше. Но для этого ты должен понимать, как здесь все устроено. Он делает короткую затяжку и, выпуская дым в сторону, добавляет. — я полагаю, ты в своей жизни не встречал по-настоящему опасных людей. Не тех, кто может просто посадить тебя в тюрьму или изолятор или кто будет тебя ценить, как соперника, и поэтому прощать все твои ошибки. А тех, кто может вывернуть тебя наизнанку. Кто разрушит тебя, несмотря на твою стрессоустойчивость, а потом воссоздаст из осколков тем, кем хочет тебя видеть. Поэтому давай попробуем ещё раз. Он кивает на стул поблизости. — сядь, Лайт. Будь паинькой. Лайт выдерживает паузу.

Паинька

Это слово раздражает. Но Лайт не дает агрессии разрастись. Он фиксирует ее, анализирует и отбрасывает. Его лицо остается спокойным. А потом медленно отлепляется от подоконника. Его спина остается прямой, а подбородок - поднятым. Он пересекает расстояние до стула и плавно, с достоинством опускается на него так, как будто он сам решил сесть. Лайт кладет руки на стол, одна ладонь поверх другой, и расправляет плечи. — вы закончили? — ровно произносит Ягами. — мне кажется, я услышал достаточно, чтобы понять, что вы очень хотите, чтобы я вас боялся. Я не боюсь. И, думаю, нам обоим будет лучше, если мы перестанем тратить время на этот театр. Серафим хмыкает, делая очередную затяжку. — умница, Лайт. Правильное решение. — мужчина поворачивается корпусом к Ягами — я прощаю тебе дерзость. А знаешь, почему? — он делает паузу, стряхивая пепел. — потому что, в отличие от Мелло, который хотел твоей головы, я хочу не твоей смерти. Я подумал, что это было бы просто и незамысловато. Серафим берет бутылку с вином и отпивает из горла. Шумно глотает, а потом продолжает. — мне всегда нравились макиавеллисты. Люди, которые твердо знают: ради цели можно переступить через любую грязь и кровь. Вы интересные. Гордые. Вас почти невозможно сломать или приручить. Но видишь ли.. я - властолюбец. Моя главная страсть - подчинять. И чем сильнее характер, тем слаще вкус победы. Ты - один из самых идеальных макиавеллистов, что я встречал. И именно поэтому я переиграл тебя на твоем же поле - поймал в ловушку, где подчинение станет для тебя единственным способом выжить и достигнуть своей цели. А ради этих двух аспектов ты готов на всё. Лайт на секунду замер. В полумраке его зрачки едва заметно сузились, а пальцы дрогнули. "Проклятье.. Что за бред он несет?" Лайт медленно опускает взгляд. "Нет, спокойно. Думай." Ему показалось, что впереди все на секунду поплыло, но он взял себя в руки. Вдохнул и выдохнул, смотря на стол из-под полуприкрытых век. "Точно. Теперь я знаю твою слабость, ты только что сам ее озвучил. И когда твоя хватка ослабнет хотя бы на миг, ты поймешь, что все это время ловушка захлопывалась вокруг тебя, а не вокруг меня." На губах Лайта заиграла едва заметная улыбка. Он поднял взгляд и установил зрительный контакт. В его карих глазах нет страха - только расчет и опасный блеск. — я учту. — моргнув. Серафим смотрит на Лайта несколько секунд с таким видом, словно только что получил то, чего желал всю жизнь. Потом хмыкает и откидывается на спинку кресла, туша очередную сигарету. — не думай, что я расскажу тебе, откуда так много про тебя знаю, — расслабленно произносит он — это не входит в мои правила. Но я могу сказать тебе кое-что ещё. Он делает короткую паузу, а потом слегка наклоняет голову. — то, что ты макиавеллист - не единственная причина, по которой я выбрал именно тебя. Видишь ли... Серафим делает очередной глоток вина с горла, на несколько секунд задумывается, а потом подталкивает бокал к Лайту. — ммм, нет. Я передумал. Прежде чем мы продолжим наш увлекательный разговор - пей. Ягами переводит взгляд на бокал. Вино в нем темное, почти черное в полумраке, и пахнет чем-то похожим на вишню. Он не прикасается к нему. — я не пью. Лайт делает короткую паузу и добавляет: — я ценю жест, но предпочитаю ясную голову. Юноша не отводит взгляда от Серафима. Его ладони, лежащие одна поверх другой на столе, остаются неподвижными. Серафим молча и долго смотрит в ответ, а потом издает смешок. — ты отказываешься от вина, — наконец, произносит мужчина — а я только что сказал тебе, что моя главная страсть - подчинять. И ты до сих пор думаешь, что здесь можно отказываться и выстраивать собственные рамки? Серафим плавно поднимается с кресла. Длинные пальцы аккуратно обхватывают бокал за основание, между указательным и средним. Он приближается к Лайту, его тень падает на стол, на ладони юноши и на его спокойное лицо. Ягами не смотрит на мужчину, только перед собой. Серафим останавливается сбоку и медленно, с тихим скрежетом стекла о дерево, пододвигает бокал вплотную к пальцам Лайта. — пей. Будь послушным. Ты хочешь стать богом нового мира, а в этом тебе могу помочь только я. Поэтому ты будешь играть по моим правилам. И первое правило: здесь нет твоих условий и равенства. Взял и выпил. Лайт чувствует исходящий от него запах табака и вина. В животе закручивается мерзкий узел. Каждая клетка его тела требует ответить резко, холодно, а потом стереть этого человека с лица земли, так, чтобы от него не осталось даже пепла. Лайт медленно опускает взгляд на бокал. Смотрит на темную жидкость, на блики свечей в ее глубине. А потом плавно поднимает правую руку. Его тонкие и бледные пальцы нежно обхватывают бокал за ножку. "Он показательно сам пил это вино, значит, оно не отравлено. Серафим меня не убьет. Я сделаю это первым, нужно просто держать себя в руках и ждать. Я получу тетрадь назад, и неважно, чего мне это будет стоить, я узнаю его имя и оно окажется на одной из страниц. Рядом с Эл." Тот, кто умеет ждать - дождется большего. Юноша подносит стекло к губам и чувствует, как собственное дыхание предательски дрожит от подавляемой агрессии, но Лайт не позволяет себе сорваться. "Терпи." Вино пахнет терпко. Шатен задерживает дыхание на долю секунды и делает ровно один глоток. Жидкость обжигает горло, но он не морщится и его лицо остается бесстрастным. Юноша ставит бокал обратно на стол с тихим стуком. Серафим приподнимает уголок губ. Он изучающе смотрит на Лайта сверху вниз, а потом поднимает руку. Его длинные пальцы на мгновение зависают в воздухе, а затем тяжелая ладонь аккуратно ложится на макушку юноши, заставляя чувствовать тепло сквозь тонкую ткань перчатки. И начинает гладить. Медленно, размеренно, широким движением скользя по прядям. — вот так, — почти шепотом произносит Серафим. В нем чувствуется сытое, довольное удовлетворение. — хороший мальчик. Лайт не двигается, но его зрачки начинают едва заметно пульсировать. Он, не глядя, поднимает руку и его пальцы аккуратно смыкаются на запястье Серафима. Ягами не сжимает и не давит, только мягко, но непреклонно обхватывает и отводит чужую руку от своей головы в сторону, а потом поднимает взгляд. — вы предлагаете сделку: помогаете мне построить новый мир, а я за это слушаюсь вас. Сделка - это всегда отношения равных. Вассал и сюзерен заключают договор. Союзники заключают договор. Даже хозяин и слуга заключают договор - пусть и негласный. Вы можете отрицать мое право на равенство, но сам факт вашего предложения его подтверждает. Лайт чуть наклоняет голову, и в его голосе появляется оттенок наставнического тона. — вы хотите, чтобы я слушался. Но слушаться можно по-разному. Можно из страха, но я уже показал вам, что я не боюсь. Можно из выгоды - и вот здесь нам действительно есть о чем говорить. Однако выгода работает только тогда, когда обе стороны признают ее обоюдной. Вы не можете требовать моей лояльности и одновременно отказывать мне в уважении, поэтому я скажу: мне не нравится, когда меня трогают - это правда. Мне не нравится, когда касаются моих волос и головы. Может быть, вы оставите попытки самоутвердиться и мы перейдем ближе к сути? Серафим не двигается. Он позволяет Лайту договорить до конца. — блестяще, — произносит мужчина — нет, правда. Я думал, ты взорвешься на "паиньке". Или на вине. Или на том, что я тебя гладил, как щенка. А ты прочитал мне лекцию о вассалах и сюзеренах. Мило. Мужчина заправляет прядь волос за ухо, а потом кладет руки в карманы. — но ты кое-что упустил, Ягами. Вассал может расторгнуть договор. Союзник может предать. Слуга может сбежать. А ты не можешь. Ты не партнер. Ты - моя инвестиция. Он наклоняется чуть ближе. — можешь сколько угодно рассуждать о равенстве. Но реальность такова: ты здесь, потому что я так решил. Ты жив, потому что я это позволяю. И ты получишь свой новый мир только в том случае, если я сочту это выгодным. Это не сделка, Лайт. Это не партнерство. Это мои правила, на которые ты согласился в ту секунду, когда принял мою помощь. Он выпрямляется и поправляет пиджак. — я сказал, что прощаю тебе дерзость. Но не думай, что это будет повторяться вновь и вновь. Все-таки, у меня не настолько хорошее терпение, как у Эл. Лайт моргает, а потом поворачивает голову и устремляет взгляд перед собой. Он решает проигнорировать слова Серафима о "равенстве", так как не хочет, чтобы диалог уходил из нужного русла. "Эл умнее. Он понимает, что спешка ведет к проигрышу. А ты - нет. Это делает тебя уязвимее." — что вы называете дерзостью? То, что я называю вещи своими именами? Если это дерзость - она не исчезнет от запрета. Она исчезнет только тогда, когда вы перестанете давать мне повод. Серафим хмыкает. Несколько секунд молчит, а потом прогулочными шагами двигается к своему креслу. — ты знаешь, что самое интересное в тебе, Ягами? Не ум. Не выдержка. А то, что ты всегда до последнего думаешь, будто можешь победить. Мужчина садится в кресло, принимая расслабленную позу. Правая рука скользит во внутренний карман пиджака и извлекает оттуда небольшую коробочку: матовый черный металл, на гранях - едва заметная гравировка, похожая на переплетенные змеиные тела. Вещь явно дорогая и созданная для того, чтобы хранить в себе нечто гораздо более ценное, чем безделушки. — это восхитительно. И это делает тебя опасным. Но я не боюсь таких, как ты - я их коллекционирую. Крышка открывается с тихим щелчком. Внутри, в темных бархатных углублениях, рядами лежат перламутрово-белые таблетки. Но мужчина не смотрит на них, ведь его взгляд впивается в Лайта. Он берет одну таблетку двумя пальцами, подносит ближе к губам, и, не разрывая зрительного контакта, медленно высовывает бледно-розовый язык. Серафим почти церемонно помещает таблетку точно в центр языка. Демонстрирует несколько секунд, а затем язык так же плавно скользит обратно. Ягами наблюдает за этим, не выражая ни одной эмоции. Мужчина закрывает рот и его улыбка становится шире, а потом он продолжает: — знаешь, что это, Лайт? Он чуть подается вперед и Ягами замечает, как его зрачки едва заметно расширяются и в их глубине пляшут искры предвкушения. — спиды. Приход наступает быстро: резкий подъем настроения, ощущение тепла по телу, "взрыв" энергии, чувство, что мысли текут кристально ясно и быстро. Именно этот момент часто описывают как райское наслаждение, отсюда и поэтические названия, такие, как "райские спиды". Крышка коробочки закрывается и она исчезает в кармане. Лайту абсолютно все равно. Он лишь отмечает про себя ещё одну деталь: этот человек - наркоман, а наркоманы - непредсказуемы, но у них всегда есть слабость. — в этом здании у меня абсолютная власть. — продолжает Серафим — именно поэтому я хочу донести до тебя несколько вещей: ты тоже находишься в моей власти. Лицо мужчины становится серьезным, а брови сводятся к переносице. — ты говоришь об уважении. Я бы мог заставить тебя глотать эту дрянь или спирт в чистом виде. Подсадить тебя на иглу, на порошок, на что угодно - и ты бы сам приполз ко мне за следующей дозой. Но я предлагаю тебе лишь вино, потому что уважаю тебя, как Киру. Серафим складывает руки перед собой, переплетая пальцы и приподнимая подбородок. Его взгляд становится надменным, но от этого не менее строгим. — я бы мог взять не только твою свободу, но и твое тело. Здесь. Сейчас. На этом гребаном столе. Но я лишь глажу тебя по голове, не прикасаясь к тому, что спрятано под одеждой. Заметь разницу. Потому что я уважаю тебя, как личность и мне не нужен ее распад. К тому же, это слишком.. Мужчина издает звук, похожий на "пф" и сдувает прядь, упавшую на лицо. — скучно. Это не то, что приносит удовольствие. Это вызывает лишь омерзение. А я, между прочим, не такой аморальный человек, как ты мог бы себе возомнить: все-таки, я хорошо отношусь ко всем, кто не пытается мне перечить. Он резко наклоняет голову к плечу, хитро щурится, а его губы расползаются в улыбке. — сечешь? Лайт не отводит взгляда, но внутри уже разбирает данные по полкам, подавляя все свои эмоции. Серафим только что дал ему больше информации, чем за весь предыдущий разговор. Он раскрыл свои границы. Он не тронет Ягами так, чтобы нанести непоправимый ущерб его разуму. "Ты сам ограничил себя. Если я тебе настолько ценен целым и невредимым - значит, у меня есть время. Чем нужнее я тебе, тем безопаснее мне". Лайт не произносит ни слова. Только жевалки едва заметно сжимаются. Это единственный признак того, что внутри него только что прокатилась волна ледяного пламени. Серафим закидывает локоть на спинку кресла, делает ещё глоток вина, а потом запрокидывает голову. — пожалуй, вторую причину я скажу тебе позже, — тянет он — на данный момент, надеюсь, мы друг друга поняли. Поэтому топай отсюда. Серафим небрежно взмахивает рукой в сторону юноши, словно отгоняя надоедливое насекомое. Лайт, не торопясь, поднимается. Он просто разворачивается и идет к двери, держа осанку. Открывает дверь и выходит, не оборачиваясь. Дверь мягко закрывается. И в ту же секунду к нему бросается Сота, останавливаясь с боку. — Бог! Я так волновался, вы были там так долго, я думал, что-хмпф! Лайт не дает ему договорить. Его рука быстро взлетает и ладонь накрывает лицо Судзуки: пальцы припечатываются к бровям и лбу, а основание ладони - к губам. Сота застывает, и в его расширенных глазах плещется недоумение, смешанное со страхом. Лайт не смотрит на него. Он смотрит перед собой, словно сквозь стену коридора. Внутри все звенит. Усталость, унижение, ярость - все смешалось в тугой ком, который Лайт держит где-то под горлом, и из-за которого самоконтроль дает трещину. Он убирает руку так же резко, как и приложил. Сота осекается, не успев выдавить ни звука, но остается на месте, ошарашено смотря вслед юноше. А Лайт уже идет прочь по коридору и чувствует, как каждый шаг отдается в висках эхом. Он совершенно не обращает внимания на людей, которых случайно встречает по пути. Кажется, они что-то спрашивают, но Ягами слышит их голоса где-то отдаленно на периферии сознания. Перед своей дверью он на секунду прикрывает глаза. Смесь унижения и ярости не отступает, обволакивая шатена с головы до ног. Он открывает дверь и заходит внутрь. В комнате темно и тихо, но Лайт не включает свет. — ну и видок у тебя, Лайто. Тяжелый денек? — раздается из темноты насмешливый голос Рюка. Юноша не реагирует. Он не спеша проходит к шкафу, снимает пиджак, вешает его на плечики. Потом берет одежду с полотенцем. Рюк стоит у окна, в одной руке держа яблоко, и смотрит за тем, как Лайт подходит к двери в ванную. — да уж, — произносит существо, смотря на фрукт в своей огромной ладони — помнится, я тебе как-то сказал, что, как правило, бог смерти, следующий за человеком, приносит ему несчастья. Ты так самоуверенно ответил мне, что будешь исключением из этих правил. А вот я что-то не замечал тебя особо счастливым за все время с тех пор, как тетрадь попала тебе в руки. Выходит, исключением ты не стал. Все сбывается так, как предсказывал я. Рюк откусывает фрукт, из которого хлынул сок, и начинает чавкать. — ты слушаешь, Лайт? — существо переводит взгляд туда, где несколько секунд назад стоял юноша, но тот уже скрылся за дверью. — я-ясно.. Уже ушел. — подкидывая надкусанный фрукт — ну и ладно. Зато мне интересно наблюдать за твоим несчастьем.