На улице было холодно

— Вот ты где. Чего мёрзнешь? Что-то случилось? Айзава выглянул на улицу и тут же поморщился – холодный воздух резанул лицо. Покидать тёплое помещение совершенно не хотелось, но он всё же вышел наружу, плотно прикрыв за собой дверь. — Да нет. Ты чего-то хотел? Всемогущий сидел на скамейке у здания общежития. До появления коллеги он задумчиво смотрел в безоблачное небо, словно выискивая в нём ответы, и слишком глубоко ушёл в собственные мысли. — Да. У меня сообщение от Тсукаучи. Он просит тебя отложить встречу с Пятном. — Спасибо, — Тошинори кивнул, что-то про себя отметив. — Кстати, как там юная Эри? — Спит, как младенец. Начну её обучение на этой неделе. Эри и правда стало лучше после того, как Айзава остановил её неожиданную активацию причуды. Опасения всё ещё оставались, но, к счастью, всё обошлось. Тем не менее начинать обучение нужно было как можно скорее — ради её же безопасности. Ненадолго замявшись, Яги тихо произнёс: — Я помогу. — Спасибо. На улице действительно было холодно. Шота потёр ладони и выдохнул на них облачко тёплого воздуха, тщетно пытаясь согреть уже оледеневшие пальцы. Тепло задержалось лишь на миг, прежде чем холод вернулся новой волной. Ожидаемо. Всемогущий тяжело вздохнул. Сотриголова, оторвав взгляд от своих рук, вновь посмотрел на сидящего поодаль мужчину. — Ты чего? — Да я тут решил… жить? Фраза прозвучала неопределённо. Почти неловко. Так странно. Совсем недавно Тошинори был уверен, что готов умереть. Он почти смирился с мыслью о том, что смерть вот-вот настигнет его. Какой смысл отрицать неизбежное — тем более когда речь идёт не о далёком «когда-нибудь», а о вполне обозримом будущем? Это было похоже на марафон, где ты уже видишь белую ленту финиша. Но сейчас эту ленту словно разрезали и сказали: можешь бежать дальше. Финиша здесь, на самом деле, нет. Картина мира, устоявшаяся за последние пять лет, дала трещину. Оказалось, что будущее можно изменить. Что он, возможно, не умрёт так скоро. — Что? — Просто… не знаю, как сказать. Меня переполняет чувство… бессилия. Каждый раз, видя успехи учеников, я злюсь, что не могу ничего для них сделать. Обняв себя руками в попытке сохранить остатки тепла, Шота спустился с террасы и встал рядом с Тошинори, бросив на него усталый, внимательный взгляд. — А ты всё тот же трудоголик? — Что? — неожиданный комментарий выдернул Яги из вязкой трясины мыслей. — Ты десятилетиями защищал эту страну. Резкие перемены выявили твою зависимость. — Мог бы и помягче… — Тошинори слабо усмехнулся, хотя спорить смысла не было. Айзава был прав. К тому же классный руководитель 1-А никогда не славился умением подбирать «мягкие» слова. Шота промолчал. Он мог представить, что творилось на душе у бывшего Символа мира. Несмотря на крайне скудные навыки коммуникации, он замечал и понимал куда больше, чем могло показаться со стороны. И хотя вмешиваться в чужие проблемы Айзава обычно не спешил – слишком хлопотно, – рядом с Яги Тошинори привычная отстранённость давала трещину, позволяя себе редкие, нехарактерные для него поступки. — Ты совсем не бессилен, — сказал он наконец. — Просто продолжай жить. Одним своим существованием ты воодушевляешь многих людей… …например, меня. — Позволь себе, наконец, расслабиться и отдохнуть. Как раньше. Ты заслужил это, как никто другой. Мужчина устало закрыл глаза и потёр переносицу, пытаясь скрыть подступившие слёзы. Слова Айзавы – несмотря на привычно отстранённый и холодный тон – действовали успокаивающе. Говорить своё привычное «всё в порядке» становилось всё труднее. Ему нужно было услышать это. Всемогущий, бывший Символ мира, не мог признаться в этом даже самому себе: насколько отчаянно ему были необходимы поддержка и понимание. Больше половины жизни его долг заключался в том, чтобы вселять в сердца людей спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. Смотреть в лицо опасности с непоколебимой улыбкой, развеивать страх и тревогу своим коронным: «Всё хорошо, потому что я здесь!» Пускай ему бывало страшно и больно, каждый раз он справлялся – ярко улыбаясь, широко расправив плечи. Но теперь, когда последние крохи силы «Один за всех» покинули его, а взамен осталось лишь измождённое, израненное тело, на которое без боли не взглянешь, Яги никак не мог смириться со своей беспомощностью. Остальные преподаватели и директор старались не затрагивать тему отставки Всемогущего, да и Тошинори сам лишь перевёл бы разговор, между делом уверяя, что всё в порядке. Но Айзава — не остальные. — Спасибо… Шота молчал. Несколько секунд — или, может быть, дольше. Затем он вздохнул и, всё так же не говоря ни слова, сел рядом на скамейку. Доски тихо скрипнули под его весом. Он сел не вплотную, но достаточно близко, чтобы тепло чужого плеча ощущалось сквозь слои одежды. Впервые за весь их разговор Тошинори посмотрел на Айзаву, и в тот же миг собственные мысли словно отошли на второй план. Мужчина рядом с ним сидел в своём привычном чёрном лонгсливе и таких же чёрных штанах. И хоть лента Сотриголовы была при нём, она нисколько не грела — это ведь не шарф. Шота вышел на улицу, не позаботившись о том, что стоило надеть что-то потеплее, и сейчас всё равно продолжал непоколебимо терпеть холод, оставаясь здесь, рядом с ним. Поддавшись порыву, Тошинори не раздумывая схватил ладони коллеги и накрыл своими, тут же почувствовав холод чужой кожи. Айзава вздрогнул от неожиданности и резко вдохнул, но руку не отдёрнул. Лишь посмотрел вниз — на руки Всемогущего, накрывшие его собственные, — так, будто не до конца понимал, как к этому относиться. — Ты замёрз, — тихо сказал обеспокоенный Тошинори. — Ты всегда так… совсем о себе не думаешь и пренебрегаешь собственным здоровьем. — Кто бы говорил, — Сотриголова закатил глаза, но в голосе не было обычной резкости. — Просто холодно. — Вот именно, — выдохнул он. — Холодно. А ты всё равно остаёшься и… Яги запнулся, придя в себя и осознав, что он сделал. Его руки дрогнули, и мужчина настороженно глянул на Айзаву. К счастью, лицо того не показывало никаких признаков недовольства из-за столь дерзкого нарушения личных границ, которые Сотриголова всегда рьяно защищал. Мысль об этом непривычно грела сердце бывшего Героя №1, и он не смог сдержать улыбку, тронувшую губы. Это было так странно. Всего одна незначительная мелочь могла заставить позабыть – пусть и ненадолго – обо всех проблемах и страхах, терзавших его душу. Чуть помедлив, Яги отпустил чужие руки и в пару движений развязал собственный шарф — в отличие от Айзавы, он был одет вполне по погоде. Шота молчал, наблюдая за его действиями, пока вокруг его шеи вдруг не обмотали тёплый клетчатый шарф, всё ещё хранивший остатки чужого тепла. — Не стоило, — тихо бросил Айзава и, вопреки собственным словам, сильнее укутался в ткань, ощутив фантомное тепло где-то в груди. Затем добавил уже громче: — Даже сейчас не упускаешь момента помочь кому бы то ни было, да? Я вообще-то не девица в беде. И не такие условия терпеть приходилось. — Я знаю, но… Но? Как объяснить то, что ему стало невыносимо больно от вида Айзавы, одетого не по погоде? Да, конечно, тот был героем, но это ведь совсем не значит, что можно вот так относиться к себе. Тошинори был готов отдать ему не только шарф, но и куртку, однако в последний момент понял, что это выглядело бы чересчур странно и вряд ли Сотриголова оценил бы такой жест. — Но я всё равно хотел сделать это для тебя, — наконец выдохнул он, неловко улыбнувшись. — Даже если это глупо. Айзава знал эту интонацию. И эту улыбку. Он заметил это не так давно. Обычно Всемогущий говорил с ним так, когда делал что-то, со стороны казавшееся незначительным — просто добрый, дружеский жест. Но вместе с этим Шота подмечал, что подобным образом Яги вёл себя только с ним, несмотря на дружелюбное и учтивое отношение к остальным преподавателям. Например… — Эй, Айзава-кун! Я сейчас ходил купить кофе, и, представляешь, этот автомат выбросил две баночки вместо одной… И ты выглядишь довольно уставшим, так что… это тебе. Или… — Айзава-кун, ты тут? Я слышал, тебе нравятся кошки. Я на днях получил бонус в магазинчике, и… в общем, смотри какая прелестная закладка с котиком. Подумал, что тебе понравится. Да, он несомненно знал подобное поведение Яги. И от всех этих мелких деталей и жестов на сердце становилось чуточку теплее. Однако Сотриголова старался не придавать этому значения. Нынешнее положение дел его в целом устраивало, и Айзава не заострял внимания на переменах в их общении, пока его так называемый лучший друг – Сущий Мик – не отметил изменения: — Йоу, Стёрка! Что-то в последнее время Всемогущий зачастил с тобой болтать. А ведь ты и не ворчишь даже! В учительской было пусто, так что Хизаши без зазрения совести пристал с расспросами, пока Шота пытался урвать несколько лишних минут сна прямо за рабочим столом. — Неужто твоё ледяное сердце сумели растопить? Сотриголова лишь закатил глаза и буркнул что-то вроде: — Отвали, дай поспать, а. Ямада разразился громким смехом, словно услышал лучшую шутку в истории. Больше он к этой теме не возвращался, но слова всё же прочно засели в голове Айзавы. Смахнув навязчивые мысли, Шота пришёл в себя и осознал, что всё это время молча пялился на Всемогущего. Тошинори, в свою очередь, непонимающе смотрел на него в ответ. Первым взгляд отвёл Айзава, неловко кашлянув в кулак. В ту же секунду очнулся и Яги и, отвернувшись, стал нервно перебирать пальцами. Слова и чувства, которые он одновременно хотел и спрятать куда подальше — в самый дальний угол своего сердца, — и повторять без умолку, теперь застряли комом в горле. Видеть Айзаву таким… Тошинори сам не заметил, насколько сильно эмоции, которые он так старательно прятал, начали рваться наружу. — Айзава-кун, — выдохнул он наконец, почти шёпотом. — Я… если честно, сейчас ужасно боюсь сказать лишнее. Он снова посмотрел на небо — будто искал там подсказку, поддержку или хотя бы правильные слова. Ничего, конечно, не нашёл. — Я всю жизнь говорил уверенно, — продолжил он, сжимая край скамейки пальцами. — Кричал лозунги, обещал невозможное, вдохновлял… А сейчас не могу нормально связать пару фраз. И это раздражает. Айзава слушал молча. Кажется, он понимал, к чему ведёт этот разговор, но всё равно терпеливо ждал, не прерывая. Тошинори замялся, явно подбирая слова. — Ты хороший коллега и учитель. Я действительно тебя уважаю. Но… в какой-то момент я осознал, что думаю о тебе чаще, чем это... уместно. Он замолчал, тяжело сглотнув. — Я не знаю, как это назвать правильно, — добавил он поспешно. — И я не прошу ничего взамен. Я просто… — он нервно улыбнулся, — хотел, чтобы ты знал. Потому что, если я снова начну всё прятать, то, боюсь, однажды просто не выдержу. Тишина между ними стала густой, почти осязаемой. Где-то вдалеке хлопнула дверь общежития, ветер прошуршал по двору, но здесь, на скамейке, время будто застыло. Айзава медленно выдохнул. — Ты понимаешь, что это прозвучало как признание? — спросил он сухо. — Я… — Тошинори закрыл глаза и устало улыбнулся. Высказав всё, что так долго не давало покоя, он вдруг почувствовал пугающую лёгкость. — Да. Понимаю. Именно поэтому мне так неловко. Шота несколько секунд смотрел перед собой, затем всё же повернул голову. — Ты идиот, — сказал он спокойно. — Но не потому, что это сказал. Тошинори вздрогнул. — А потому что…? — Потому что решил, что я этого не замечал. Айзава отвернулся и натянул шарф выше, скрывая половину лица. — Я не умею красиво отвечать. И не обещаю, что всё будет просто. Но… — он замолчал, подбирая слова. — Ты мне тоже важен. Больше, чем просто коллега. Обличать чувства в мысли, а мысли — в слова было тяжело, но, чуть помедлив, Айзава всё же добавил то, что не мог не сказать: — И если ты снова решил «жить», то, знаешь… не обязательно делать это в одиночку. Тошинори тихо усмехнулся. — Этого… более чем достаточно. И впервые за долгое время Всемогущий подумал, что, возможно, жить дальше — это не только про боль, переживания и страхи. Иногда — ещё и про вот такие неловкие чувства. И осознание, что всё действительно может быть хорошо. Идиллию нарушил тихий «апчхи» Айзавы. Тошинори тут же спохватился и, схватив Айзаву, с которым они теперь были в неопределенных отношениях, за руку, потянул к двери общежития. Всё-таки на улице было холодно.