Проклятие Аомори (青森の呪い)

      Ночь была беспокойной, ветер выл в трубе, звуча как голос из давнего кошмара. Коёри ёрзала на футоне. Ей снились кошмары, впервые за долгое время, где она снова стояла на краю ледяной чащи, но на этот раз та была совершенно пуста. Ни узоров, ни следов битвы, только гладкий, бездонный лёд, отражавший серое небо. И давящий визг тишины, что была после гибели родителей. В ней не было даже эха её собственного дыхания. Она звала, но звук поглощался, не успев родиться.       Её крик, беззвучный во сне, вырвался наружу хриплым, прерывистым стоном.       Махито услышал, он не спал. Он, наверное, никогда по-настоящему не спал. Он сконцентрировался на колеблющейся энергии за сёдзи: сердечный ритм возрос, выброс гормонов стресса, некоординированные мышечные спазмы. Кошмар — он понял. Интересное явление, прямое окно в бессознательные страхи души! Ему лишь стоило запомнить эти колебания, какие они на ощупь, вкус, и он сможет понять чуть больше о статичности души Коёри. Лучшего момента могло и не быть.       Он так и сделал. Первые три минуты. Слушал частоту дыхания, думал над возможными причинами, выглядя невероятно увлечённым, с лёгкой улыбкой, параллельно меняя форму своей руки, словно это был антистресс или просто вредная привычка, вечно что-то искажать и наблюдать.       Но стоны не прекращались, становились тише, словно невидимые пальцы кошмара душили, перекрывая воздух. Её энергия прямо сейчас походила на агонию заброшенности. Он уже ощущал такое у людей раньше, видел его у живых существ, которых оставляли умирать в одиночестве.       Его рука, плывущая волнами искажения замедлилась. Энергия продолжала течь, но её качество ухудшалось. Сигнал искажался истощением, становился всё слабее, медленно «убивая» прямо во сне. Махито беззвучно вошёл в её комнату. Коёри билась в полудреме, по щеке катилась слеза. Он наблюдал ещё мгновение, о чём-то серьезно размышляя в голове. Если вмешаться, то он сам уничтожит возможность получить уникальную информацию. Но невмешательство может вести к повреждению психики.       В голове созрел логический вывод: нужно мягко воздействовать, чтобы вывести её из сна, минимизировать ущерб для психики. Лучше всего будет прикоснуться, ведь голос может и не пройти. Кажется, всё должно быть логично…       Он сел на краю футона, его рука потянулась, чтобы разбудить её резким прикосновением к плечу, но в последний момент пальцы дрогнули. Он осознал, что всё его действие было напрочь нелогичным, а он, даже этого и не заметил. Ведь какое ему дело до ущерба психике, от кошмара она не сойдёт с ума, а с душой ничего не случится. Почему он вдруг задумался о таком. Это стало важно? Кажется, да. Интересно, почему это стало важно…       Его рука, вместо того чтобы коснуться плеча, изменила траекторию, опустившись на подушку рядом с её головой, легчайшим касанием тыльной стороны ладони к её волосам. Совершенно бессмысленное с точки зрения изучение души действие. — Каёри-тян, ты ведь теперь не одна, — произнёс он вслух, тихо, но чётко, словно он говорил это не для неё, а лишь озвучивал несостыковку — Лютый Холод никуда не делся, а твоя душа всё ещё мне интересна.       Коёри вздрогнула и открыла глаза, полные ужаса и непонимания. Она увидела его склонившееся над ней. Лицо, освещённое лунным светом из окна. Он выглядел серьёзно, с морщинкой между бровей, прям как у человека. Даже слишком задумчиво, для такого, как он. — Махито? — Кошмар, — отозвался он с непривычной спешкой. — Твой страх, связанный с одиночеством. Это вредно для твоего состояния, поэтому я прервал его.       Она поднялась, обхватив голову руками, всё ещё чувствуя ледяной призрак сна. Затем её взгляд снова упал на Махито, чуть отстранившегося, но выглядевшего всё ещё неестественно озадаченно. — Ты… изучал меня? — Первые три минуты семь секунд. Потом вмешался. — Он не стал лгать. — Поэтому полностью я сон так и не понял.       Коёри смотрела на него, и понемногу до неё доходило. Он испортил свой эксперимент. Он потерял «бесценные данные» о её самых сильных страхах, чтобы… чтобы что? Вытащить её оттуда? — Почему? — прошептала она. — Если бы кошмар продолжился, твоя работоспособность упала бы на 40%, — ответил он, глядя в сторону. — Я решил разбудить тебя, чтобы утром ты побыстрее смогла проснуться и ответить мне на новые вопросы.       Он говорил всё теми же понятиями про ценность её души. Но он солгал. Нет, не соврал, опустил часть правды. Он вмешался раньше, чем сон смог бы действительно навредить психике. Он вмешался, когда единственным риском было лишь её душевное страдание, выбрал сиюминутный комфорт против долгосрочности. И… для чего? Чтобы утром поскорее завязать диалог?       Махито сам этого ещё не осознавал. Он просто отметил внутреннее противоречие в своей логике, пытаясь оправдать его постфактум. Коёри этого не знала, она видела только результат: он был здесь, разбудил её. Его холодное, неловкое прикосновение к волосам всё ещё горело призрачным холодком. — Спасибо. — выдохнула она, всё ещё не в силах понять. — Не за что, — автоматически ответил Махито, поднимаясь на ноги. — Это был… неоптимальный выбор, но видимо, необходимый.       Затем он вышел из комнаты, вновь оставив её одну, уже не в страхе кошмара, а с недоумением, отчего вдруг он решил прервать ценный для него эксперимент. В его хаотичном мире впервые появилась неясность, и имя этой неясности было нежелание слышать, как она страдает, даже если это сулило новое открытие.

***

      Коёри не могла заснуть. Обрывки кошмара висели в сознании, а фраза «неоптимальный выбор» Махито звенела в ушах настойчивее зимнего ветра за окном. Она ворочалась, прислушиваясь к звукам дома. Из-за стены доносился звук, которого раньше не было: лёгкое, ритмичное постукивание. Как будто кто-то быстро и сбивчиво барабанил пальцами по дереву. Он тоже не спал. И не наблюдал. Он… что-то переживал, если это было для него возможно.       Это осознание заставило Коёри встать. Накинув юкату, она вышла в главную комнату. Лунный свет лился через окно, выхватывая его фигуру. Он сидел спиной к ней, склонившись у стола. Его плечи были неестественно напряжены, мышцы проглядывали через срез на левом рукаве. Звук исходил от пальцев, что беспорядочно били по столешнице, выстукивая хаотичный ритм. — Махито? — тихо позвала она.       Он вздрогнул, но не обернулся. Постукивание прекратилось. — Ты не спишь. Это глупо. Тебе нужен отдых, — его голос звучал странно приглушённо, будто он говорил сквозь что-то. — Ты тоже, — она сделала шаг ближе. — Что… не так?       Махито медленно повернул к ней голову. Его лицо в лунном свете казалось… пропорциональным. Поверх обычного безразличия проступала почти что растерянность. — Нестыковка, — отчеканил он. — В моих действиях. Я вмешался раньше, чем следовало. Я мог бы получить критические данные о метаболизме души под влиянием стресса, если бы не прервал твой кошмар. Я повёл себя непрактично…       Махито снова отвернулся, его пальцы сжались в кулак без злости, словно проверяя, работают ли мышцы. — Я не могу найти объяснение этому. Это… бессмысленное действие.       Коёри замерла. Он мучился из-за собственной ошибки, из-за того, что нарушил свои же внутренние правила и не понял зачем. И это причиняло ему дискомфорт, который он не умел обрабатывать. Она подошла и села рядом с ним, не слишком близко, но и не на другом конце стола. Махито не отреагировал. — Может, не всё должно быть правильным в твоей голове, — тихо сказала она. — Всё должно. Даже в моём хаосе есть логика — я поступаю в угоду себе, из интереса. А сейчас я поступил так без причины, без выгоды. — Но ты помог мне. — Помощь субъективна, это побочный продукт. Объективно я разрушил часть эксперимента, — он говорил всё быстрее, его ровная манера речи дала трещину. — Я не могу понять причину этого. Это очень странно. Я должен найти причину, чтобы понять все аспекты души.       Это был его собственный, личный кошмар. И тогда Коёри, движимая внезапным порывом, которого сама не поняла, протянула руку. Её пальцы осторожно, почти невесомо, легли поверх его то сжимающегося, то разжимающегося кулака. Прикосновение было мгновенным и оглушающим для обоих. Она коснулась проклятия, в буквальном смысле. Кожа под её пальцами была идеально гладкой, чуть прохладной, не живой. В ней не было пульса, тепла, знакомой текстуры человеческой плоти.       Он вздрогнул так, будто её пальцы были раскалённым железом. Кулак вновь разжался под её прикосновением, но не отдернулся. Махито замер, уставившись на их руки. Всё, что ему было нужно, чтобы убить человека — это прикоснуться к нему. И вот она, зная, что её душа не подлежит искажению, касается сама, без страха, без задней мысли. — Вот видишь, — прошептала она, пытаясь звучать естественно, не отводя руки и чувствуя, как под пальцами его кожа начинает едва заметно меняться, будто пытаясь адаптироваться к чужому прикосновению. — Ты не машина. Машины не… переживают из-за нестыковок. И они не чувствуют… вот этого.       Махито медленно поднял на неё глаза, в которых была полная, тотальная потерянность: — Что… этого? — его голос был еле слышным. — Прикосновения, — сказала Коёри. Её собственное сердце колотилось эхом в ушах. — Оно передаёт то, что нельзя выразить словами. Иррациональность.       Она убрала руку, чувствуя, как по ладони побежали мурашки. На его кулаке, там, где секунду назад были её пальцы, на мгновение проступил слабый, розоватый отпечаток — его плоть бессознательно воспроизвела след тепла и давления, прежде чем вернуться к обычному виду. Он смотрел на это исчезающее пятно, как на величайшую загадку, долго молчал. Потом медленно разжал ладонь полностью и повернул её к ней. Приглашение или эксперимент? Она не знала.       Но она снова, уже сознательно, положила свою руку ему на ладонь. На этот раз он отреагировал иначе, кончики пальцев едва заметно дрогнули, слегка изогнувшись, почти повторив изгиб её костяшек. — Это… стабилизирует, — произнёс он наконец удивлённо. — Странно. Наверное это аспект связи между формами, который я не учитывал. — Да, — согласилась Коёри, и впервые за эту долгую, странную ночь ей захотелось улыбнуться, несмотря на всё. Она только что прикоснулась к монстру, и монстр не съел её, а задумался. И, кажется, немного успокоился. А её собственный кошмар окончательно отступил, вытесненный любопытством к этому новому, хрупкому мостику между их мирами.       Они просидели так несколько минут в лунном свете, она с рукой на его ладони, он, неподвижно, поглощённый пониманием странного, но невероятно рабочего метода.

***

      Когда первые лучи утра заглянули в окно, Коёри услышала, как Махито молча поднялся и вышел наружу, провести свой утренний «анализ периметра», как он это называл. Она осталась в своей комнате, всё ещё ощущая странное покалывание и тепло на руке.       Дзюцущи подняла ладонь к лицу, разглядывая её. Та же кожа, те же линии, но что-то было неправильно. Как будто прикосновение к нему оставило невидимый след где-то глубже кожи. Прикасаться к человеку — это одно, ты чувствуешь тепло, пульс. С ним же, это было как прикоснуться к… Верно, к проклятию. Почему-то это знание периодически выпадало у неё из головы, ведь тогда ничего странного в этом быть не должно.       Страх никуда не делся, но теперь к нему примешивалось стыдливое волнение. Как будто она дотронулась до запретного, чего-то совершенно чужого человечеству, и это «чужое» не обожгло её, а слабо, неуверенно, но ответило. Это было пугающе интимно. Куда более интимно, чем если бы он был просто мужчиной.       Коёри мысленно вернулась к его лицу в лунном свете — к той потерянности, растерянности перед собственным ощущением. И её сердце сжалось от… жалости? Нет, не может быть. Жалость не может проявляться к такому, как он. Скорее, от странной сопричастности, она увидела в нём запутавшееся, беспомощное существо, столкнувшееся с чем-то неестественным для него. И этим явлением была его собственная, непонятная даже ему, реакция на её страдание.       «Я испортила ему данные, — подумала она с усмешкой. — И теперь он мучается». Мысль была абсурдной. Она, жертва, переживала за мучителя из-за того, что он плохо справился с ролью мучителя.       Но была и другая мысль, более глубокая и тревожная. Он вмешался для неё. Да, он тут же начал корить себя за неправильный, по его логике поступок. Но факт оставался фактом: в момент выбора между бесценными знаниями о её душе и сиюминутным покоем, он выбрал покой. А успокоенная душа протянула руку в ответ.       Коёри встала и подошла к окну. На фоне розовеющего неба она увидела силуэт у кромки леса, Махито стоял неподвижно. Она прижала лоб к холодному стеклу. Что с ней происходит? Она начинала объяснять себе в голове его действия. Она начала видеть в нём личность, со своими внутренними конфликтами и переживаниями. Это было страшнее всего, ведь врага можно ненавидеть и изгнать, союзника терпеть и использовать. А что делать с тем, чью растерянность тебе хочется разгадать? Чьё неживое прикосновение ты вспоминаешь с озадаченным трепетом, а не с отвращением?       «Он проклятие, — сурово напомнила она себе. — Он убивал таких, как я. Он видит во мне образец».       Коёри отвернулась от окна, ей нужно было вернуть контроль. Над домом, над границами, над своими непонятными эмоциями. Но почва под ногами уже была зыбкой, как первый весенний лёд, и она боялась, что следующий шаг может провалить её в него с головой.

***

      К этому времени Коёри восстановилась достаточно, чтобы сменить поглощающий защитный барьер соседа на свой, привычный этим местам, и единый целый со всем вокруг. Но на следующий день поведение Махито изменилось, привычная плавная походка сменилась резкими, отрывистыми движениями, будто он был готов атаковать в любую секунду. В глазах горело странное напряжение, направленное, казалось, исключительно на неё.       Утром он не помогал с дровами, взял, или правильнее сказать, вырвал охапку из её рук, когда она проходила мимо. Их пальцы на секунду соприкоснулись. — Ты не оптимально распределяешь ресурсы, — бросил он, отбрасывая поленья к печи с такой силой, что одно раскололось. — Твоя энергия должна быть сконцентрирована на восстановлении, а не на этом. — В голосе не было ни капли заботы.       За обедом он не молчал. Он уставился на неё и сказал ровным, режущим голосом: — Твой сон. Страх, связанный с пустотой. Он противоречит твоей функции, страж это воплощение покоя. Это сбой в твоей логике, я хочу доступ. — К чему? — насторожилась Коёри, откладывая палочки. — К источнику сбоя. К тому сегменту души, где рождается этот страх. Чтобы понять, как он совмещается с «Белой Тишиной». — Нет. — «Нет» не является допустимым ответом в условиях исследования. Это иррационально, ты вносишь шум.       Коёри избежала дальнейшего диалога, лишь бросив на него острый взгляд и быстро убрав тарелки со стола, заканчивая трапезу, но вечером напряжение достигло пика. Она сидела, пытаясь медитировать, чтобы унять дрожь в починенной руке. Вечером Махито вошёл в комнату без стука, он никогда не стучал, но сейчас его вторжение ощущалось особенно жестоким. Он остановился посередине, прямо перед ней. — Я смоделировал ситуацию, — объявил он. Его голос вибрировал от сдержанной, кипящей энергии. — Тактильный контакт как метод коррекции состояния системы… это внешний пластырь. Он лишь маскирует ошибку. Верным решением будет устранить причину. Причину в тебе. — Отойди, Махито. — Нет.       Он сделал шаг вперёд. И ещё один. С пугающей уверенностью злодея, который наконец решил, как поступить с жертвой, доставляющей слишком много хлопот. — Ты боишься пустоты. Но я её суть. Я могу показать тебе её, изнутри, без мешающего страха. Как чистый феномен. — Он протянул руку. Его пальцы были направлены к груди, — Дай доступ добровольно. Или я возьму его сам, разница лишь в целостности образца.        Это был ультиматум. В его глазах горел дьявольский огонь, любопытство, смешанное с готовностью разорвать всё на части, чтобы увидеть, как оно устроено. Коёри отшатнулась, прижимаясь спиной к стене. Сердце бешено колотилось. Это был он настоящий. Не растерянный ребёнок, молча уставившийся на касание их рук прошлой ночью, а древнее, безжалостное проклятие, для которого душа была всего лишь очередной сложной игрушкой, которую можно сломать, если она не даётся в руки. — Ты… сходишь с ума. — У меня нет «ума» в твоём понимании. Есть процесс познания, а ты сейчас самое большое препятствие на его пути.       Его рука двинулась. Воздух вокруг пальцев искривился. И тогда, не думая, она сделала то же, что и прошлой ночью. Но не мягко. Резко, грубо. Она ударила ладонью по его приближающейся руке, чтобы отбить.       Махито замер. Его рука остановилась в сантиметре от её груди. Он посмотрел на место удара, потом медленно поднял взгляд. В глазах бушевал ураган интеллектуального шока и ярости. — Сопротивление, — прошипел он, и голос стал тише, но от этого в тысячу раз опаснее. — Физическое противодействие. Интересно. Ты используешь примитивный тактильный контакт для агрессии, чтобы установить границу.       Он приблизился, наклонившись так, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Но границы это иллюзия, Коёри-тян. Особенно для меня, ты это должна понимать. Ты можешь бить, царапать, кричать, это только даст мне новую информацию о твоей душе, но не остановит процесс.       Его рука снова двинулась, уже не к груди. Он взял её запястье. Хватка была совсем аккуратной, не причиняла боли, но, казалось, вырваться не получится. — Видишь? — сказал он, глядя в её широко раскрытые глаза.— Я могу взять всё, что захочу. Твою руку, память, душу. Вопрос лишь в том, целесообразно ли это для моих исследований. — Он прикоснулся указательным пальцем другой руки к её запястью. Кожа там на мгновение побелела, потеряла чувствительность, будто её «отключили». — Я могу изменить её, сделать своим инструментом, а не препятствием.       Он отпустил, отступил на шаг. Ощущение медленно возвращалось, сменяясь ужасом. — Но я этого не сделаю, — заключил он, и его лицо снова стало спокойным. — Потому что сломленный образец даёт искажённые данные о страхе. — Он повернулся, чтобы уйти, бросив через плечо — Ты права. «Нет» — это интересный ответ. Самый интересный из всех. Он создаёт конфликт. А конфликт это чистая энергия для изучения, я приму её к сведению.       И он вышел, оставив её дрожать у стены, с онемевшим запястьем и с леденящим пониманием. Их близость не была выгодна ей, в этом не было никакого её исследования. Она была полем боя, где Махито был огнём, готовым спалить всё дотла, чтобы радостно разглядывать пепел под микроскопом. А её прикосновение, её «нет» — было искрой в этой чудовищной войне за собственную душу.

***

      Дни после ультиматума текли в вымученном подобии нормальности. Махито не извинился — понятия такого для него не существовало. Он просто вернулся к роли наблюдателя-экспериментатора, но теперь с удвоенной, хищной внимательностью. Он снова приносил дары: идеально симметричный кристалл инея, найденный на северной стороне дома; мёртвую, но не тронутую разложением птицу (он «остановил» процесс, чтобы та «сохранила эстетическую форму»).       Коёри принимала эти дары с каменным лицом, и убирала с глаз долой. Она пыталась функционировать. Тренировала руку, поддерживала барьеры. Но теперь, внутри всё было сжато в ледяной, твёрдый ком. Проклятие показало свои зубы, напомнив, что оно — не странноватый сосед, а хищник, терпящий её рядом только потому, что она «интересна». Физически Махито не нарушал границ после того случая. Но Коёри чувствовала взгляд на своей спине, на своих руках, на шее — везде, где, как он считал, могли скрываться данные.       Град хлестал по крыше, они сидели в главной комнате. Коёри пыталась читать, но слова расплывались перед глазами. Махито, сидевший напротив, заметил, как она непроизвольно потирает запястье, которое он схватил. Для него это был симптом: «остаточные фантомные ощущения в месте предыдущего физического воздействия». — Давай я проверю, — сказал он без предисловий, протянув руку через стол, чтобы снова взять её запястье. Это был самый примитивный, неважный с его точки зрения контакт.       Но её реакция была мгновенной. Она вздрогнула всем телом, как от удара током, и рванула руку назад так резко, что опрокинула свою чашку с чаем. Фарфор со звоном разбился о пол. Глаза были расширены от чистого, немого ужаса, перед самой собой, своей реакцией на воспоминание.       Махито замер с протянутой рукой. Его пальцы всё ещё были направлены туда, где секунду назад было здоровое запястье. На лице впервые за долгое время промелькнуло нечто, вновь напоминающее недоумение. Коёри встала, чтобы убрать осколки со стола, но не успела сделать и шагу назад. Махито тоже поднялся. Движения были плавными, но в них чувствовалась сдерживаемая энергия. — Объясни. — Отойди, — выдохнула она, хотя он не сделал ни шага в её сторону. — Нет. Объясни свою реакцию. Я предложил тактильный контакт для диагностики. Ты одёрнула руку со страхом, это не рациональный отказ. Это патологическая реакция… на меня.       Он произнёс последние слова с оттенком оскорблённого любопытства, как будто она посмела испортиться, как образец, именно в ответ на его действия. — Ты напугал меня тогда, — прошипела она, сжимая кулаки, чтобы те не дрожали. — Испуг? Это было оправдано для сбора данных о твоих границах. Но событие завершено. Почему реакция сохраняется? В прошлом подобный тактильный контакт был стабилизирующим.       Для него её страх был не эмоцией, а шумом в данных, который мешал чистому наблюдению. — Я не «помеха»! Я живой человек! И ты схватил меня! Ты сказал, что можешь всё взять! — крикнула она, и в голосе её прорвалась накопленная ярость и беспомощность. — Да. И? — он наклонил голову, — Я не взял, просто показал, что могу. Это же и так было понятно. Но я ничего не сделал. — Отстань! Просто оставь меня в покое, Махито! — Это неприемлемо. Нужно исправить. — Что ты хочешь сделать? — голос снова дрогнул.        Он не ответил. Повернулся и ушёл в другую комнату, оставив её стоять среди осколков чашки и всепроникающего чувства, что худшее ещё впереди. Он не собирался извиняться или утешать. Он нашёл новую неполадку и теперь собирался её исправить. А методы «коррекции» у Махито были только одного рода: трансформирующие и безжалостные.