Рубцовая ткань

Жизнь Кто-то говорит, что жизнь – самый драгоценный дар из всех. Кто-то говорит, что жизнь нужно уважать несмотря ни на что, ведь нет в этом мире ничего более важного, чем она. Что значит – жить? Это существовать, следовать инстинктам и выживать в заданной среде, как и миллиарды существ вокруг нас? Или это нечто большее? Это любить, причинять боль, прощать, мстить и плакать? В чём суть жизни? Насколько жизнь ценна на самом деле? Если, убив одного человека, одного-единственного, особенного человека, ты мог бы предотвратить крупную катастрофу и спасти миллиарды жизней, сделал бы ты это? Даже зная, что у этого человека есть семья, друзья и любимые? Сделал бы? Смог бы? Факт остаётся фактом: всякая жизнь ценна, это сокровище, дар, который нужно уважать и лелеять; но если это так, тогда почему вокруг так много смерти? Почему вокруг столько боли? Почему столько страданий? Спрошу снова: если, убив одного-единственного человека, ты мог бы уберечь миллиарды от боли, от участия в ужасной катастрофе, сделал бы ты это? Даже зная, что всю жизнь этим человеком манипулировали, чтобы довести его до такого состояния, когда у него не остаётся выбора, кроме как спровоцировать эту катастрофу? Даже зная, что этот человек, по сути, вовсе не несёт ответственности за грядущие события? Нет. Ты бы не сделал. По крайней мере, не с ним. Годами я спрашивала себя, почему я ничего не сделала, чтобы остановить это, почему я позволила холодному, безжалостному человеку стать объектом моего желания, почему я активно участвовала в конце света, почему я использовала детей отвратительными способами, чтобы получить жалкий, безвкусный рай из ничего. Я не знаю. Не знаю. При всём моём уме, хоть убей, я не могу придумать достаточно веской причины. Я могла убить Синдзи в любой момент его жизни. Я могла послать наёмника, вроде тех, что скоро пойдут за нашими головами, чтобы избавить от страданий, или могла отравить его в любое время в течение того года, что он проработал в НЕРВе, и это сочли бы актом сострадания – и по отношению к человечеству, и к самому мальчику. Я могла создать неисправность в его Еве, и это выглядело бы как несчастный случай, но я не сделала этого. Сначала потому, что он просто не вызывал у меня никакого интереса, помимо его необходимости в плане Командира, а позже – потому что думала, что смогу использовать его, чтобы отомстить этому ублюдку-отцу. В конце же, увидев всё это, почувствовав его боль, его муки и его гнев, я не могла не чувствовать себя виноватой. О, но я кое-что сделала. Я показала ему, насколько болен и извращён его отец и насколько похожей на него стала я сама, просто желая находиться в его отравляющем, чумном присутствии. Я считала того мальчика не более чем активом, средством для достижения цели, прямо как его отец. Ха, я так и не поняла, почему мальчик с такой яростью жаждал признания отца. Лишь ради похвалы того человека, ради его присутствия Синдзи бессчётное количество раз забирался в того монстра, который забрал у него мать, его мечты и его рассудок. До чего же, чёрт возьми, иронична жизнь. Я, глава отдела исследований Евангелионов, я, тот единственный человек, кто понимает природу Евангелионов как свои пять пальцев, в конечном итоге возненавидела этих зверей всем сердцем. Я не хочу ничего, кроме как отправить их всех в ад и не позволить никому другому страдать от этого проклятия. Всё, к чему прикасается Евангелион, остаётся за ним сломленным и неузнаваемым. Я нахожу вполне уместным, если это заберёт и мою жизнь тоже. Дольше, чем мне хотелось бы признать, моё сознание плавало в том океане, я продолжала жалеть себя, лгать себе в одном фальшивом мире за другим, существовать в лоне Человечества и быть единой с каждым последним человеком в этом мире. Теперь, когда я думаю об этом, мне становится плохо. Каждый раз, когда я вижу этих монстров, каждый раз, когда вспоминаю Ангелов, мне становится плохо. Чёрт, даже запах LCL теперь вызывает у меня тошноту. Я хотела сбежать навсегда, остаться в том месте и больше не беспокоиться, но я почувствовала это; я почувствовала её присутствие, когда она пыталась достучаться до меня, спасти меня от отчаяния и иллюзий. Удивительно, насколько слепо человеческое сердце. Среди всех моих ужасных поступков, совершая которые я теряла всё, что оставалось от моей человечности, один-единственный человек принял меня, со всеми моими недостатками, со всем моим дерьмом и со всеми моими травмами. Майя – причина, по которой я делаю это. Не думай ничего лишнего, я и правда чувствую себя монстром за то, что сделала с теми детьми, я чувствую себя монстром каждый раз, когда ложусь спать, но, в отличие от Мисато, я сделаю что-нибудь, чтобы их жизнь стала лучше. Я обещала Майе, обещала ей, что изменюсь, обещала, что стану лучше, и какой лучший способ начать, чем попытаться помочь людям, жизни которых я помогла разрушить? Сейчас всё так сложно. Это ещё не конец. Мисато думает, что конец, но это не так, это никогда не кончится, пока мы не уничтожим этих монстров, этих зверей навсегда. Страны всегда будут воевать друг с другом, будь то прямая, экономическая или психологическая война, конфликты между власть имущими будут всегда, и поэтому Евангелионы не могут существовать. Пока они бродят по Земле, над миром будет висеть постоянная опасность. Я буду работать, пока во мне ничего не останется, буду работать, пока из глаз не пойдёт кровь и голова не взорвётся, но я буду защищать их. Я не позволю случиться с ними больше ничего, и ни при каких обстоятельствах не позволю им снова сражаться. Они заслуживают лучшего, они заслуживают быть счастливыми, быть цельными друг с другом. Я буду защищать их всеми фибрами своей души. Боже, разве не ужасен тот факт, что Инструментальность заставляет тебя обзавестись совестью? Псевдо–блондинка яростно печатала, её глаза приклеены к экрану, а мозг решал невозможные уравнения с молниеносной скоростью. Эти показания, эти получаемые данные абсолютно не имели никакого смысла. Как раз в ту ночь MAGI обнаружили некую аномалию к югу от Окинавы. Что на этой Земле могло проявлять АТ-Поле, но не являлось ни Ангелом, ни Евой? Она должна была разобраться в этом, прежде чем её друг по переписке решит нанести ей ещё один незапланированный визит. Она продолжала анализировать показания и сравнивать сигнатуру со всеми зарегистрированными Ангелами, но ничего подобного в памяти MAGI не было. Это было плохо. Очень, очень плохо. Схватившись за голову руками, она уставилась на экран, который, казалось, не собирался давать ей внятного ответа на её вопросы, пока чашка горячего, дымящегося, вкусного кофе не была подана ей рукой, которую она знала слишком хорошо. «Вот, держи, Сэмпай», – сказала Майя, ставя кружку на стол рядом с её рабочим местом. «Спасибо, Майя. Мне это было нужно», – ответила лже-блондинка. «Ха-ха, да, ты выглядела так, будто вот-вот отключишься. Почему бы тебе не отдохнуть, Сэмпай? Я продолжу просматривать эти данные». Рицуко вздохнула, глядя на свою спутницу, и слегка улыбнулась ей. «Это так на тебя похоже, не правда ли? Не волнуйся, Майя, я немного отдохну, просто жду кое-какой информации от НЕРВа в Москве. Я лягу через несколько…» – солгала она своей ассистентке. Она никак не могла сказать ей, чьего звонка ждёт. «Я слышала, госпожа Мисато уволилась, это правда, Сэмпай?» Рицуко добродушно рассмеялась, вспомнив вспышку гнева своей подруги в столовой. «Просто дай этой женщине день, Майя. Она не может сидеть сложа руки и ничего не делать, это не в её характере. Могу уверить тебя, что до конца этого дня она попросит свою работу обратно». «Хочешь заключить пари?» – прокричал Хьюга из коридора, показывая своё лицо в дверях. Майя вспыхнула, надув щёки. «Макото-кун, тебе должно быть стыдно!» Майя выглядела явно оскорблённой самой мыслью о здоровом пари, ну что ж. Ей ещё предстоит сделать из неё настоящую женщину. «Ох, хватит вам двоим. Ладно, заключу пари. Две тысячи иен на то, что она попросит свою работу обратно утром». С забавой она наблюдала, как Макото показал ей большой палец вверх и поспешил за дверь, прежде чем лампа могла соприкоснуться с его головой. «Отдохни, Майя. Иди домой, отдохни, я скоро буду там». Улыбаясь, Майя кивнула и уже повернулась уходить, когда вспомнила кое-что. «Хорошо! Только не перетрудись. Держи, я принесла тебе жвачку». С этими словами она протянула Рицко маленькую пачку жевательной резинки и повернулась уходить, с довольной улыбкой на молодом лице. Майя была чем-то вроде совести НЕРВа в Токио, и, в особенности, совестью учёной. Она с радостью посмотрела на пачку жевательной резинки со вкусом клубники рядом с кружкой кофе и взяла одну. Ах, да, её новая зависимость. Было удивительно, как пачка жвачки и хорошая компания сумели избавить её от никотиновой зависимости. Она расслабилась на несколько минут, просто наслаждаясь тишиной штаб-квартиры в час ночи. Однако короткий период расслабления был жестоко прерван, когда сообщение запищало на её компьютере. Ей пришлось вернуться к делу. _: ЭТА ЛИНИЯ БЕЗОПАСНА. ОНИ ДВИГАЮТСЯ. У ВАС ЕСТЬ НЕСКОЛЬКО МЕСЯЦЕВ ДО НАЧАЛА. Она нахмурилась. Несколько месяцев, как утешительно. Если это больше двух, по крайней мере, они дадут достаточно времени, чтобы закончить все приготовления, всё подготовить и быть готовыми к удару. Её хмурый взгляд углубился; этот человек, этот Джон Доу связался с ней, этот человек сумел взломать главный компьютер MAGI и получить доступ к её личной информации, что означало, что кто бы это ни был, он знает всё о них, всё о НЕРВе. Р.А: Всё идёт согласно нашим ожиданиям. Приготовления завершаются. Когда всё начнётся, мы будем готовы. _: ХОРОШО. УСИЛИТЕ ОХРАНУ ДЕТЕЙ. КАМЕРЫ БЕСПОЛЕЗНЫ; SEELE ВЗЛОМАЕТ ИХ И БУДЕТ СЛЕДИТЬ ЗА ИХ ПЕРЕДВИЖЕНИЯМИ. И ЗА ВАШИМИ ТОЖЕ. Р.A: Поняла. У меня есть вопросы. Прошло несколько мгновений, будто человек на другом конце линии размышлял над её словами. Через мгновение раздался писк. _: СПРАШИВАЙ. Р.A: Кто ты, чёрт возьми, такой? Почему ты помогаешь мне? Почему ты помогаешь им? Эта секретность убивала её. Было невозможно доверять кому-то, не встретившись, но у неё не было выбора. Этот персонаж знал так много обо всём, о Третьем Ударе, о Детях и о ней. Рицуко подозревала, что это какой-то двойной агент, работающий на правительство, которому удалось внедриться в SEELE. Если это так, ей нужно было быть осторожной; она действительно не могла доверять правительству. Она не могла доверять никому. _: ВАМ НЕ СЛЕДУЕТ БЕСПОКОИТЬСЯ О ЕРУНДЕ. ДВА МЕСЯЦА. ЕСЛИ ВЫ СДЕЛАЕТЕ СВОЮ ЧАСТЬ, SEELE ИСЧЕЗНЕТ, И ВАШИ ДЕТИ БУДУТ В БЕЗОПАСНОСТИ. Я ДАЮ СЛОВО. `Что ж, это утешительно. Пустая клятва, данная кем-то, кого я даже не знаю. Блин…´ Р.A: Как я могу поверить в клятву, данную кем-то, кого я не знаю? _: НЕ МОЖЕТЕ. У ВАС НЕТ ВЫБОРА. ВЫ ВОСПОЛЬЗОВАЛИСЬ КОНТАКТОМ, КОТОРЫЙ Я ПРЕДОСТАВИЛ? Она снова нахмурилась. Он был прав, у неё не было выбора, и да, она воспользовалась контактом, и это было так полезно. Добрая доктор готовилась к войне, и теперь у неё было лучшее оружие и солдаты, какие только можно купить за деньги, благодаря «контакту», который так бескорыстно предоставил этот некто. Как, чёрт возьми, этот человек вообще узнал о таких вещах, было для неё совершенно непонятно, как и личность этого странного человека. Р.A: Да. Всё будет готово согласно графику. _: ХОРОШО. УЧТИТЕ СЛЕДУЮЩЕЕ; ЭТО НЕ ИСКУПИТ ВАШИХ ДЕЙСТВИЙ. В ОПРЕДЕЛЁННЫЙ МОМЕНТ ВАС ПРИВЛЕКУТ К ОТВЕТСТВЕННОСТИ И НАДЛЕЖАЩИМ ОБРАЗОМ ЗАКЛЮЧАТ ПОД СТРАЖУ. БУДЕТЕ ЛИ ВЫ ГОТОВЫ? Она улыбнулась этому. Да, она будет готова. Она не могла умереть, больше нет, не когда Мая зависит от неё. Она не могла оставить человека, который искал и нашёл её в бесконечной Пустоте Инструментальности. Р.A: Я буду готова. Просто обеспечьте их безопасность. _: ПОНЯЛ. Я СВЯЖУСЬ С ВАМИ, ЧТОБЫ НАЗНАЧИТЬ СЛЕДУЮЩИЙ ОТЧЁТ. КОНЕЦ СВЯЗИ. И так же просто её компьютер выключился и перезагрузился, как того требовал протокол. Это был единственный способ гарантировать, что их… разговоры не будут доступны никому. Она слегка улыбнулась. Два месяца могли быть более чем достаточными, любое дополнительное время сверх того было бы благословением. Если SEELE хочет войны, они получат войну. У неё была своя маленькая армия, готовая защищать то, что нужно защищать, готовая сражаться до смерти. Даже если для этого потребуется каждая последняя капля её сил и рассудка, она защитит членов своей организации. `Бог на Небесах. С миром всё в порядке.´ С этой последней мыслью Рицуко повернулась, чтобы посмотреть видео с комнаты Синдзи, наблюдая, как он и Аска прижимаются друг к другу ближе с каждым часом. Её всё ещё поражало, как девочке удавалось так осторожно обвиться вокруг него, даже во сне, чтобы не потревожить травмы. Да, это была очень странная парочка. Вспомнив, что сообщил ей этот безымянный человек, она полностью отключила видео, приняв дополнительные меры предосторожности, чтобы в комнате не осталось никаких дополнительных камер. Аппарат, считывающий жизненные показатели Синдзи, был подключен к её портативному КПК, так что если что-то случится, она узнает об этом первой. Это мало что меняло, у неё была команда врачей, медсестёр и даже агентов, чтобы обеспечить полное выздоровление Синдзи. В последний раз вздохнув, она собрала разбросанные по столу файлы и ушла, чувствуя себя измотанной, но странно спокойной. Шестое июня 2016 года. Он готовил ужин. Она всегда предпочитала нападать на него, когда он был счастлив, в своей слабости, когда ей наконец удавалось пробиться сквозь толстый, разбитый слой брони, медленно затвердевающий вокруг его сердца. Становилось всё труднее заставить его страдать, издавать те жалкие звуки отчаяния, которые она и ненавидела и обожала. Какая-то часть её пыталась вразумить мозг, отказывающийся понимать, умоляя, требуя, плача в отчаянии. Она игнорировала ту сторону себя, что молила на коленях о том , чтобы остановиться. Она слушала этот голос только тогда, когда было уже слишком поздно. Но она не остановится, не могла. Это стало её зависимостью, её единственным способом выживания, смывания ярости, что переполняла её каждый раз, когда она лежала обнажённой, глядя в зеркало ванной и с полным отвращением смотря на шрамы, покрывающие всё её тело. Это был единственный способ чувствовать, что всё, что она сделала, было не напрасно, единственный способ всё ещё чувствовать своё превосходство, единственный способ справиться со всей болью – заставить кого-то другого её испытать. Он был таким ублюдком, притворяясь, что, оставаясь её слугой, её рабом, он может исправить нанесённый ущерб. Такое эгоистичное, отвратительное маленькое создание, только и желающее служить ей и быть наказанным, чтобы чувствовать себя чуть менее больным от самого себя. Эгоистичный, о, какой эгоистичный. Эгоистичный, прямо как мама... Неважно. Это не имело значения, ничто больше не имело значения. Единственное, что имело значение, единственное, что удерживало её от того, чтобы пустить себе пулю в голову, единственная причина, по которой она не вернулась в свою жалкую, разрушенную, ничтожную страну, – это месть. Она хотела возмездия, хотела видеть, как он корчится и страдает, хотела заставить его мучиться и использовать его, пока он не сломается. Или, может, это то, что она говорила себе, чтобы не признавать, что нуждается в его присутствии, что всё ещё чувствует к нему тягу, даже после всего случившегося, или что мысль о разлуке с ним пугает её до смерти. Он продолжал своё затейливое кулинарное представление, даже не замечая её. Эта отстранённость начинала её беспокоить; раньше, когда она была рядом, он как-то реагировал на её присутствие. После Удара же было так, будто он большую часть времени недосягаем, застрял слишком далеко в мире за пределами реальности, убегая от жизни, от всего. Ба, маленький ублюдок ничуть не изменился. Она холодно улыбнулась, когда план развернулся в её мозгу. У неё был для него очень особенный подарок на день рождения, о да… «Пожалуйста, остановись…» Мисато не придёт той ночью. Она так глубоко извинилась, будучи лицемерной стервой, какой и была, а бедный, доверчивый маленький Синдзи поверил, что она действительно сдержит клятву быть дома к семи, чтобы отпраздновать его день рождения, поверил, что у них будет день рождения, как в любой другой семье. Она даже обещала торт. Ха, как смешно, торт. Чёртов торт из всего на свете. Даже если пьяница успела бы притащить свою жалкую задницу вовремя, она, наверное, обнаружила бы, что забыла его, или принесла бы торт не того вкуса. Она ждала, пока он закончит приготовления и накроет на стол. С извращённым удовольствием она наблюдала, как он сделал себе маленький шоколадный маффин, один для Мисато и другой, предположительно, для неё. Они были аккуратно разложены, остывая на красочной тарелочке. Она заметила, что один из маффинов был с глазурью, хм, это, наверное, её. Как жалко пытаться завоевать чьё-то внимание с помощью еды. Она позволила ему иметь один-единственный момент счастья, прежде чем приступить к действию. Как только он поставил последнее блюдо на стол; с лёгкой улыбкой на лице, его глаза затуманенные, далёкие и потерянные, она вышла из своего укрытия. Наконец, услышав её шаги, Синдзи заметил её и моргнул. Ха, он даже не заметил, что она всё это время стояла позади него, какой идиот. «О, Аска…» Жалко, слабо и печально, как всегда. Она холодно усмехнулась ему. «Пахнет вкусно, Синдзи. Что сегодня в меню?» – произнесла она сладким голосом, медовым тоном, который успокаивал его и ставил на место. Прямо как кобра, которая ест мышь, ей нравилось гипнотизировать и играть со своей едой. «Эмм… Я приготовил немного никудзяги, рис, куриную лазанью и… эмм… шоколадные маффины. Ты хочешь поесть сейчас?» – с надеждой спросил мальчик, искорка счастья мерцала в его глазах, пока он ждал её ответа. «Что ж, раз уж ты заговорил, я проголодалась, вспоминая об одном определённом блюде, что ела некоторое время назад…» Всегда осторожная, её тон был соблазнительным, приглашая его продолжить разговор. Бедный, бедный маленький Синдзи. «Нет. Нет… пожалуйста… остановись…» «Правда? Что это было? Может, я смогу приготовить его для тебя!» – прозвучало так надеясь, этот идиот. Он действительно поверил её маленькому представлению. Боже, это было так хорошо, что даже грустно было разрушать волшебство. «О, это было особенное блюдо, Синдзи. На самом деле, я думаю, это ты приготовил его для меня…» – протянула она, рассеянно играя своими рыжеватыми прядями, которые, как она знала, он так любил. Когда он кивнул как довольный щенок, его глаза сияли надеждой, она раздавила его. Её улыбка стала холодной. «О, я просто вспомнила тот раз, когда ты дрочил на моё лицо, помнишь?» Она наблюдала, как надежда превращалась в ужас, как он отшатывался назад, зная, что наказание вот-вот наступит, и наслаждалась каждой секундой этого. «Мальчик, это было особенное блюдо, а? Твоя сперма по моим волосам, по груди, держу пари, тебя это чертовски заводило, да? Сколько раз ты это делал, а?» Он опустил взгляд на пол, пока она обходила его вокруг, медленно приближаясь. «Сколько раз, Синдзи?» Он не ответил; ублюдок даже не поднял лицо с пола. Какой никчёмный человечишка. «Отвечай мне!» «Один раз», – прохрипел он, его рука рефлекторно сжималась и разжималась, слёзы уже начали заливать щёки. Она улыбнулась. «Один раз, значит…» Она глубоко вздохнула, заглушив на время маленький голосок, умолявший её остановиться. «Я хочу, чтобы ты сделал это». Она набросилась на него, прижав к столу. Еда всё ещё была тёплой, вкусные запахи лазаньи почти заставили её пожалеть о своём решении, но она решила, чёрт со всем. «Чего?» «Я хочу, чтобы ты сделал это. Прямо здесь, прямо сейчас». Она стояла по другую сторону стола, впиваясь в него с ненавистью. Наконец его глаза широко раскрылись, встретив её ядовитый взгляд в полном шоке. «Ч-Что?» – «Он выглядит таким шокированным, бедный маленький монстр», – подумала она. «О, бедный, бедный маленький Синдзи». Ей интересно, каким было его выражение лица, когда он увидел, к чему привело его бездействие, когда он смотрел, как те твари пожирают её заживо и разрывают на части, как они буквально насиловали и расчленяли, пируя на её трупе, пока он сидел сложа руки. «Ты меня слышал. Сделай это, прямо сейчас. Я хочу это видеть. Может, я лягу, расстегну рубашку, может, даже принесу капельницу, знаешь, чтобы выглядеть как тогда. Это поможет?» Её тон снова изменился, став сладким и завлекающим, почти вынуждая его отреагировать на приближение. Она видела, как его рука сжалась в кулак, и на мгновение ей стало страшно. «Нет». «Прости?» Теперь он смотрел на неё. Невероятно, какая наглость, он даже не мог исполнять обязанности раба как следует. Она тоже сжала кулаки и с сильным рывком схватила противень с лазаньей и швырнула его на пол. «Нет». «Я сказала, сделай это сейчас!» – Аска топнула ногой, как капризный ребёнок, которому отказали в любимой игрушке. Схватив со стола стакан, она в ярости швырнула его, но он не пошевелился, даже не попытался уклониться, и на мгновение ей стало страшно убить его. Стакан чиркнул по его лицу и эффектно разбился о стену. Это спокойствие бесило. «Сейчас, чёрт побери!» – крик прокатился по пустой квартире. «Нет». Наконец, она схватила кастрюлю с мясным рагу, обжигая в процессе руки, и швырнула в него. Он вскрикнул от боли, когда горячий бульон попал на его рубашку и кожу, потерял равновесие и упал на пол в столовой. Она не теряла времени и пошла прямо на кухню, пока он пытался убрать с себя тёплое мясо и картошку, не устраивая ещё большего беспорядка. Маленький ублюдок, даже в таком состоянии пытался быть аккуратным и опрятным. На кухне она схватила самый большой и острый нож, какой нашла в шкафу, и зашагала обратно в маленькую столовую, пнув на пути стул и схватив свободной рукой, своей изуродованной рукой, воротник рубашки Синдзи. Она приподняла его жалкую человеческую тушку достаточно, чтобы заставить эти потерянные щенячьи глаза встретиться с её взглядом, чтобы насладиться испуганным, встревоженным и живым выражением в полной мере. Да, вот оно. Страх сжал его сердце, вид ножа, наверное, включил в его голове тревогу, идиот наверняка думал, что она пустит в ход сверкающий заточенный металл по его плоти, но дело было не в этом. Это было бы слишком просто, слишком безвкусно. Она уже пыталась заставить его кровоточить и преуспела, и её вывод был таков: психологическая боль была куда более подходящей. Приблизив его лицо к своему, она поднесла нож к собственной шее, любуясь тем, как его глаза, казалось, вылезали из орбит от чистого ужаса. Так он всё ещё здесь. Она видела, как его руки замерли, будто готовые двинуться и вырвать нож из её рук одним быстрым движением. Но он ничего не сделал, пока она сжимала рукоять ножа сильнее и прижимала холодный металл глубже к своей коже. Она впилась в него ненавистью, исказив лицо в то, что она знала, было очень, очень уродливым оскалом. «Если ты не сделаешь, что я скажу, я убью себя. Прямо здесь. Прямо сейчас». О, да; как абсолютно прекрасно было видеть это выражение на его лице. Она была тем, кого он лелеял больше всего, единственным человеком, кто признавал его, и более того, единственным человеком, кто ненавидел его так же сильно, как он ненавидел себя, и она знала это. Она была так дорога ему... Она была его кумиром, его фантазией, призом Великого и Могучего Синдзи-самы. Не было никакого удовлетворения. Правда не было. Это была просто справедливость, карма, вселенская воля к сохранению баланса. Она была практически вынуждена причинять ему боль, это была её обязанность наказывать за грехи, которые его грязные руки совершили над человечеством, над его друзьями, его семьёй; и, что особенно важно, над ней. Не имело значения, получала ли она от этого удовольствие или нет. Это нужно было сделать; в конце концов, это был самый жестокий массовый убийца в мире. Она была единственной, кто знал, сколько он натворил, насколько грязны его жалкие маленькие руки, так что это была её обязанность наказать его, восстановить баланс. Баланс. «Т ы… ты не посмеешь…» – сказал он. Эта идея, должно быть, действительно напугала его. Хорошо. «Я не посмею?» – спросила она, приподняв бровь. «Я не посмею…?» – тон её голоса прогремел по комнате. Раздался глухой удар, когда она швырнула его на пол. «Я не посмею!» – она пнула стол, заставив все последние тарелки загреметь и задрожать от её ярости. «И ЧТО, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, ТАКОГО ХОРОШЕГО В МОЕЙ ЧЁРТОВОЙ ЖИЗНИ? Я чёртова уродина! Я испорчена! У меня ничего не осталось, ничего вообще! Ты позаботился, чтобы у меня абсолютно ничего не осталось! Так что делай, что я говорю, или, клянусь Богом, я перережу себе глотку прямо сейчас!» В его глазах забрезжило понимание, его губы дрожали, а слёзы падали на пол, он снова поднялся, кивая ей, взгляд твёрдо устремлён в пол. Он видел её глаза, и её глаза сказали ему то, о чём только что сообщил её рот. Если он не сделает то, чего она хочет, она убьёт себя. «Х-Хорошо…» «Я сделаю… Я сделаю это. Только… только остановись, хорошо… убери нож, пожалуйста…» – дрожащими руками он попытался дотянуться до смертоносного лезвия, но она не позволила. «Без рук, Третье Дитя». Его плечи опустились, руки дрожали, прежде чем нерешительно потянулись к пряжке ремня. Глаза идиота искали её собственные, будто умоляя её передумать. О, бедный маленький Синдзи. Она злобно кивнула, снова поднося нож к горлу, пока он расстёгивал штаны и снимал нижнее бельё. «Сделай это. Быстро». Он начал мастурбировать в столовой, слёзы катились из его глаз, лицо скрыто. Нет, нет, нет, нет, нет. Это просто не годилось. Она хотела видеть его глаза, хотела вкусить его боль и насладиться каждой последней секундой этого, так что она сняла свою розовую футболку, обнажив перед ним свою кожу. «Смотри на меня». Он не хотел, просто продолжал дрочить, грязный ублюдок. «Смотри на меня!» – глаза открылись от крика, Синдзи остановился и уставился не моргая на обнажённую грудь Аски. Он мог видеть их, каждый шрам, каждый укус, каждый круг, каждую слезу. Они были даже не так заметны, но для него они сияли с той же яркостью, что и в первый раз, когда он их увидел. «Я тебе говорила останавливаться!? Продолжай!» Вскоре он возобновил своё действие и, не в силах оторвать от неё глаз. В квартире не было слышно ничего, кроме звука плоти, ударяющей о плоть, и тяжёлого дыхания, которое становилось всё быстрее. «Быстрее». Да, вот чего она хотела. Вот оно, лицо, которое у него, наверное, было, когда он насиловал её, когда осквернял её. Лицо, которое она могла ненавидеть от всего сердца, лицо её насильника, её победителя, её мучителя. Ублюдок. Чёртов ублюдок. Она слышала, как его дыхание учащалось с каждым движением, что означало, что он близок. Хорошо. Вскоре он издал стон, его дыхание остановилось, и он выплеснул своё семя на пол; белые пятна делали и без того испорченную столовую ещё более отвратительным беспорядком. Как только он закончил, его тело сотрясли рыдания, когда он упал на колени, закрыв лицо руками, даже не потрудившись прикрыть свой позор. Как отвратительно. Она стояла над ним, наслаждаясь хорошо выполненной работой. Безумное удовлетворение поднималось из её груди, пока он лежал там, плача как бедный ребёнок на полу, окружённый всевозможными обломками и беспорядком, да, это был вид, который подходил ему больше всего. Ха. Она снова победила. Мимолётное ощущение победы переполнило её горе на несколько драгоценных мгновений. Снова она доказала, как сильно может давить на него, не вызывая ответной реакции, она знала секрет, да, знала. Он мог принимать наказание, мог принимать боль и ненависть, но безразличие было для него невыносимо. Ему нужно было убедиться, что это, по сути, реальность, что он жив и его существование признано. Он убил бы себя, если бы она решила игнорировать его. Или убил бы её, а затем себя. Однажды она игнорировала его два дня, и она увидела, насколько он зависит от её внимания, бедный мальчик был ещё более похож на гниющего зомби. Самое меньшее, что она могла сделать, – исполнить его желания. Даже когда ей уже начинало становиться плохо. Задача выполнена, она подняла свою рубашку и подошла к нему, опустившись на колени туда, где он лежал, голова всё ещё в руках, рыдания сотрясали всё его тело, а пальцы впивались так глубоко в кожу головы, что она могла видеть, как кровь сочится из мест, где его ногти пронзали кожу. Она нежно взяла его руки, чувствуя, как всё его тело, казалось, вздрогнуло от чистого инстинкта при прикосновении другого человека. Через мгновение её мягкие ладони ослабили его хватку, и его руки безвольно упали по бокам. Улыбаясь, она взяла его голову и крепко поцеловала в губы. Он не ответил. Ублюдок. Чёртов ублюдок. Её губы ещё не совсем отошли от его, когда пощёчина сотрясла всё его тело до самого пола. Она поднялась. «С днём рождения, Синдзи». С этими словами она ушла, не забыв перед этим зайти на кухню, взять свой маффин и раздавить другие два ногой прямо на полу. Откусив кусочек своего сладкого наслаждения, она ушла в свою комнату. «О, и прибери этот беспорядок, ладно? Это место – чёртова свалка». С этими последними колкими словами на прощание она закрыла дверь, прислонившись к тонкой раме и проглотив одним укусом то, что осталось от её маффина. Ей нужно было заткнуть себе рот, чтобы её не вырвало. Чёрт, как далеко она зашла на этот раз? Что… в чём вообще был смысл всего этого? Сквозь тонкий материал она могла ясно различить звук быстрого дыхания, торопливых, отчаянных вздохов, а потом это случилось. Он закричал. Она слишком хорошо знала этот звук. Она слышала, как он кричал и блевал на пол, ударял кулаками по полу и бесновался, будто завтра не наступит. Не имело значения, как громко он выл, в здании никого не было, кроме них, а стены были толщиной с грузовик. Чувство начало подкрадываться к её позвоночнику, и это был не страх. Его кулаки перестали бить по полу. Она могла слышать тихие всхлипывания по другую сторону её двери. Чувство перебралось в её живот, а оттуда в грудь. Она слышала, как он встал и медленно начал убирать беспорядок по всей гостиной, всё ещё хлюпая носом и тихо всхлипывая. Она больше не чувствовала удовлетворения. Удовлетворение рассеялось быстрее, чем проявилось впервые. Она снова зашла слишком далеко, слишком далеко. Она заставила его… сделать это. Она заставила его. Это больше не было забавно. Не когда ей приходилось слышать, как он кричит вот так. Не когда он был так сильно ранен и так одинок. Не когда он вёл себя как очень грустный, очень травмированный человек. Она лежала в постели, притворяясь спящей, но знала, что это будет абсолютно бесполезно. Я сделала это, подумала она. Я, чёрт возьми, сделала это. Она пыталась не двигаться совсем, потому что знала, что если пошевелится, развалится на части. «Завтра я буду добра к нему», – подумала она. «Завтра я извинюсь», – подумала она. «Да, да, завтра я извинюсь… да, сделаю, на этот раз я действительно сделаю это. Потом… потом я… возьму его за руку, совсем немного. Ему… ему это понравится… Да… Просто чтобы он понял… да. Он простит меня… он всегда прощает… он понимает… да…» «Да… Завтра… завтра…» В ту ночь она совсем не спала, и на следующий день не извинилась. Она не могла. Не тогда, когда он встретил её вкусным завтраком утром, не когда он уже убрал беспорядок, который она устроила, снова сделав маленькую квартиру уютной и чистой, не когда она могла видеть красные, гневные синяки на его костяшках пальцев. Она знала, что уборка заняла у него часы. Она даже не могла смотреть ему в глаза, не могла вглядываться в те глубокие голубые очи, что выглядели так очень, очень потерянно. Она не могла столкнуться с ним лицом к лицу. Два дня спустя она снова кричала и ругалась. Первое, что она заметила, когда воспоминание рассеялось и свет медленно вернулся в фокус, – это запах антисептика и отличительный запах Синдзи, смешанный с запахом антисептика. Когда её глаза привыкли к свету, Аска медленно моргнула, тихо уставившись на его шею и белую повязку, начинавшуюся у его грудной клетки. Тошнота, страх, гнев и ужасное, ужасное чувство вины медленно растворялись, пока её разум постепенно высвобождался из глубокого сна. Правая рука казалась онемевшей, но она решила проигнорировать это. Было комфортно, это того стоило. Кошмар был ещё свеж в её памяти, но, находясь рядом с ним, с его рукой вокруг неё и его грудью, поднимающейся и опускающейся в симметрии с её собственной, она чувствовала, будто кошмар был всего лишь проходящим воспоминанием. Да, она сделала это, но если плакать над этим, как избалованный ребёнок - ничего не решится. Уход ни к чему не приведёт, как и сокрытие или отрицание содеянного. Она устала от всего этого. Её присутствие успокаивало его, заставляло расслабиться, и это было всё, что имело значение. Может, она была эгоисткой, потому что теперь, когда сделала всё, что могла, теперь, когда не осталось яда для излияния, не осталось ненависти для выплёскивания, её тянуло к нему, она чувствовала себя прикованной к нему чем-то более глубоким, чем сожаление или вина. И это пугало её, всегда пугало. Она хотела иметь то утешение, которое, казалось, приносило его присутствие, жаждала его внимания и тайно наслаждалась моментами, которые он посвящал ей и только ей. Странно; Синдзи сумел выразить свои чувства через еду, он не вёл себя как слуга. Слуга никогда бы не выполнял такую задачу с половиной того энтузиазма и внимания, которое он вкладывал в еду, которую готовил для них, для неё. Еда для утешения. Вот его специализация. Девочка подняла голову, заметив случайные пурпурные пряди. При виде Мисато, буквально распластавшейся по импровизированной кровати, она не смогла сдержать легкого смешка. Почувствовав какое-то спокойствие и умиротворение, она крепче прижалась к мальчику, уткнувшись лицом в изгиб его шеи, где билась жилка, словно убаюкивая ее. Рыжеволосая заметила, что какой-то идиот решил включить лампу на прикроватной тумбочке Синдзи, и свободной рукой вырубила этого ужасного врага, на которого успешно не обращала внимания более девяти часов. «Несмотря на кошмар, это был лучший сон за год». Она вздохнула с облегчением, когда комнату окутала почти полная темнота. Выполнив свою миссию, она вернулась на свое место над Синдзи, туда, где чувствовала себя как дома. «Знаешь… ты отличная подушка», — тихо прошептала Асука ему на ухо. Он почти незаметно одобрительно хмыкнул и на мгновение крепче прижал ее к себе. Устало вздохнув, бывшая «вторая» посмотрела на настенные часы: было 2:35 ночи. У нее еще было много времени, чтобы насладиться благословенным покоем и уютом, поэтому она решила немного полежать без сна, просто подумать, поразмышлять о многом, попытаться понять, как стать лучше для него, для Мисато и для себя самой. Стать лучше. Изменить свое настроение было практически невозможно, но она могла бороться со своим вспыльчивым характером, с резкими реакциями. Она должна была. Боже, больше всего ей не хватало мелочей. Совместных походов в школу под разговоры ни о чем, скучных, почти безмолвных бесед за завтраком, который теперь состоял не только из тостов, совместных любований закатом на балконе Мисато, споров о том, что посмотреть по телевизору, попыток отвоевать у Пен-Пена картошку фри... Она хотела вернуть все это. Но... она знала, что теперь не имеет права ни о чем его просить, не имеет права даже на то, чтобы разделить с ним уют и тепло, которые они сейчас ощущали. Она отнимала у него это чувство, снова использовала его для собственного самоудовлетворения и потребности в человеческом общении. Возможно, так, а возможно, и нет. Это было уже не ее решение. Если Синдзи хотел, чтобы она ушла, если она так пугала и ранила его, то... она уйдет. Это было его решение, но она предложила сама. Она была готова сделать все, что он сочтет необходимым. Все что угодно. Точно так же, как он делал для нее все, что угодно, с тех пор как они познакомились, теперь настала ее очередь пожертвовать собой ради него. Может быть, она просто хотела найти легкий выход, но, может быть, может быть, в кои-то веки она думала не только о себе, может быть, в кои-то веки она думала о ком-то еще. Может быть, на этот раз она не побоится сблизиться с ним, если он позволит ей остаться. Может быть, она смогла бы простить его за все, и они могли бы начать все сначала, если бы он тоже ее простил. Может быть... Может быть… Может быть, я могла бы наслаждаться этим теплом каждую ночь… Может быть, мы могли бы… держаться за руки… хоть немного… каждый день… Ее усилия каким-то образом увенчались успехом: она смогла «медитировать» больше часа, прежде чем ощущение пульса Синдзи убаюкало ее. Она погрузилась в глубокий сон без сновидений. Прошло еще семь часов, прежде чем кто-то из троих пришел в себя. Как ни странно, и, судя по всему, впервые за все время, первой очнулась Мисато. Это произошло не по воле судьбы и не из-за того, что она достаточно отдохнула. Мисато проснулась, когда соскользнула со стула и довольно бесцеремонно упала на холодный твердый пол медицинского отделения NERV. Вина лежала на ней, ведь если бы Мисато поставила стулья чуть ближе друг к другу, один из них, скорее всего, не опрокинулся бы на нее и она не упала бы на пол, приземлившись на пятую точку. Громко застонав, Мисато огляделась, чтобы убедиться, что ее утренний ступор не разбудил детей. Взглянув на настенные часы, она поняла, что сейчас почти 10 утра, а значит, она проспала больше 18 часов. «Черт… Я так не высыпалась со времен учебы в колледже», — весело подумала майор, глядя на пару, дремлющую рядом с ней. Убедившись, что они все еще крепко спят, Мисато озорно ухмыльнулась, достала маленькую портативную камеру и запечатлела этот момент для потомков. Удовлетворившись тем, что ее система получила необходимую встряску, бывший младший командир вышла из комнаты и направилась в столовую, намереваясь потребовать чашку приличного кофе, пару маффинов или тостов, яйца, рис, мисо-суп и, возможно, пиво. Мисато прекрасно понимала, что, несмотря на то, что она сможет наесться до отвала, качество еды будет хуже, чем после ее собственных неудачных экспериментов, а это о многом говорит. Она знала Синдзи и понимала, что мальчик возненавидит ее до конца своих дней, если она прогонит Аску. Он так сильно о ней заботился. Хех... Он, наверное, пошел бы за ней, просто чтобы убедиться, что с ней все в порядке... Покончив с грубыми, плохо приготовленными яйцами, юная Кацураги откусила половину крекера, не сводя глаз с телевизора. Однако от того, что она увидела, ей пришлось выплюнуть сухое печенье прямо на стол. Перед ней предстал Король-Бастард во всей своей красе. — вчера в 17:34 его вывезли из комплекса NERV. На данный момент достоверно известно только то, что бывший командир NERV Икари Гендо содержится в камере строгого режима под юрисдикцией ООН. Пока неясно, придется ли ему предстать перед судом присяжных или перед Международным трибуналом. Подробности по мере развития событий. Она оцепенела и в застывшем ужасе наблюдала, как Командира в наручниках выводят из главного входа Гео-Фронта. Это было плохо. Икари вернулся, Подразделение 02 активировалось, Синдзи лежал на больничной койке, а Аска была не в себе. Она не могла просто стоять и ничего не делать, руководствуясь собственными эгоистичными мотивами. Она должна была защитить своих детей, защитить Синдзи от его отца и Аску от жадных, жаждущих власти ублюдков, которые, без сомнения, охотились за ней из-за её навыков пилота. Схватив куртку и залпом выпив целую кружку кофе, Мисато побежала прямиком в кабинет Рицуко, намереваясь высказать ей все, что накипело.

***

Боль. Именно с таким ощущением проснулся Икари Синдзи после ночи, которую можно было описать только как адскую. Боль, правда, притупилась, и в основном она ощущалась в правой части головы, как будто он ударился о стол или какую-то трубу. В голове царил хаос, и он был слишком измотан, чтобы в течение нескольких минут связно мыслить. Что-то успокоило чудовище, и за всю ночь ему удалось заставить зверя замолчать и перестать терзать его и без того пошатнувшийся рассудок. Он вспомнил ее. Аску. Он вспомнил, как она умирала, все еще ожидая помощи от того, кто так и не пришел. Воспоминание всплыло в его памяти с такой силой, что он с трудом разлепил веки, чтобы не закричать от ужаса и отчаяния. Перед ним был белый, стерильный потолок. Как и во многих других случаях, потолок не приносил ни утешения, ни ответов. Он помнил, как сдался, как провалился в пучину истерии и всепоглощающего безумия, как отдал остатки своей несчастной души на растерзание Зверю, который решил его помучить. Но где-то на пути, где-то в темном туннеле безумия, чья-то рука схватила его и спасла. Он помнил тепло. Среди бесконечной боли, ужасных пыток и кошмарных видений он чувствовал тепло, утешение, знал, что он не один. Он почувствовал спокойствие, какого не ощущал никогда прежде, всего через несколько секунд после того, как открыл глаза. К сожалению, вместе со спокойствием к нему постепенно возвращалась способность чувствовать свое тело, и он ощутил присутствие другого тела в непосредственной близости от своего. Синдзи настороженно открыл голубые глаза, почувствовав щекотание чужого дыхания на своей шее. Он смутно помнил, как очнулся и обнаружил ее рядом с собой, но в тот момент он был настолько одурманен, что решил, что это просто сон. О, как бы ему хотелось, чтобы это был всего лишь сон. Как только он смог пошевелиться, все его тело словно дернулось от ощущения чьего-то прикосновения к коже. С ужасом он понял, что вокруг него, на его груди, лежат рыжие волосы, и обладатель этих рыжих волос недовольно ворчит, потому что его разбудили с такой силой. Увидев, что его рука сжимает другое тело, он отдернул ее от Аски, словно обжегшись. Он запаниковал, его тело непроизвольно затряслось от страха, когда он попытался медленно и осторожно отстраниться от рыжеволосой девушки, лежавшей рядом с ним. Он был в ужасе от того, что может случиться, если прикоснутся к ней, и в памяти еще был свеж образ ее изуродованного тела. Он был слишком напуган, чтобы думать о том, что это она крепко сжимает его в объятиях и не отпускает. Аска с трудом подняла голову, чтобы понять, что ее разбудило. Она была потрясена, увидев испуганного Синдзи, пытающегося встать с кровати. В глубине души она почувствовала гнев, но понимала, что он направлен на нее саму. В конце концов, это она виновата в его реакции. Он испуганно смотрел на нее, словно ожидая удара или пинка, и ее сердце сжалось от боли. Ей было очень трудно проявлять нежность и заботу по отношению к кому-либо, но ради него она бы сделала это. Она погладила его по лицу. Она медленно подняла левую руку и провела ею по его щеке, заправила прядь волос ему за ухо, а затем медленно провела по линии подбородка, как делала, когда он пытался ее задушить. Эффект не заставил себя ждать: он словно очнулся от туманной галлюцинации и полностью осознал ее присутствие. Он расслабился от ее прикосновений, и она поняла. Нежность — единственный способ достучаться до него, единственный способ проникнуть сквозь броню, сквозь печаль и боль и увидеть его настоящего. Она по-прежнему держала руку на его щеке, и тепло успокаивало. Ее глаза говорили ему все, что нужно было знать. Я не причиню тебе вреда, говорили они. Я уже делала это раньше, и мне жаль, но сейчас я не причиню тебе вреда. Синдзи замер, не моргая, и смотрел ей прямо в глаза, испуганный бледно-голубой сапфир взирал на ярко-лазурный. Страх исчез так же быстро, как и появился,но на его место пришло сильнейшее чувство полного и абсолютного замешательства. Она спокойно выдохнула, убрала руку с его щеки и слегка улыбнулась, прежде чем снова опуститься на его грудь. «Ты в порядке?» — ее голос был тихим, почти неразличимым на фоне писка аппарата, создающего электромагнитные импульсы, который стоял рядом с кроватью Синдзи. Сам мальчик был в еще большем замешательстве. Его крепко обнимала девушка, которая доставила его в больницу, и он не боялся. Что, черт возьми, происходит? Он помнил, что в какой-то момент рядом с ним лежала Аска, но… может, это тоже был сон? Могло ли случиться так, что человек, который ненавидел его больше всех, на самом деле отдыхал рядом с ним и успокаивал его? Боясь прикоснуться к ней не так, как надо, Синдзи нерешительно положил правую руку на подушки, подальше от ее съежившейся фигуры. «Бака-Синдзи?» Синдзи снова моргнул, услышав старое прозвище, и почувствовал себя немного более собранным, чем за последние несколько месяцев. Он чувствовал себя... самим собой. — Э-э… да, я… я в порядке. — Он улыбнулся, произнеся эти слова, и, как оказалось, рыжеволосая девушка, лежавшая у него на груди, тоже улыбнулась. — Что ж… это тебе на пользу. На улице бушевала жизнь: цветы, деревья и птицы танцевали под симфонию ветра, который ласкал падающие листья и шептал что-то в густом лесу, окружающем Геофронт. Прозрачный свет зари наполнял комнату умиротворяющим янтарным сиянием. Таковы преимущества огромного кратера на крыше. Минуты шли, а они по-прежнему молчали, не решаясь заговорить друг с другом. В последнее время такое случалось довольно часто. После нескольких напряженных минут тягостного молчания Синдзи не выдержал. "Эм… Аска?" "Ммм?" "Что только что произошло?" И снова повисла напряженная, неловкая тишина. Через несколько секунд Асука приподнялась и, повернувшись, вопросительно посмотрела на него. — Ты хочешь сказать… ты ничего не помнишь? — в ее голосе слышалось недоверие, он звучал хрипло от сна и усталости. Ее голубые глаза смотрели на него с нежностью и чем-то вроде беспокойства. Синдзи нервно прикусил нижнюю губу, размышляя, что именно ему стоит рассказать. В конце концов он решил просто быть честным. — Мне… мне приснился кошмар. Очень страшный. Я помню… как почувствовал боль во всем теле, в груди. — Он схватился за халат, чтобы подчеркнуть, что боль была слева, над сердцем. — Я не мог проснуться. Аска увидела страх в глазах молодого человека, ужас, который внушали ему эти сны. Она не хотела даже представлять, каково ему было все эти месяцы, когда его мучили такими кошмарами ночь за ночью. Что же ему снилось? Что могло быть настолько ужасным? Его голос дрожал от страха. «Я не мог проснуться, и эта штука продолжала… продолжала показывать мне…» Он замолчал и отвернулся. Синдзи медленно приподнялся и сел, положив голову на одну из многочисленных подушек на кровати. Аска тоже приподнялась и села рядом с ним. Она выдохнула и обвела взглядом комнату, заметив, что Мисато нет. Наверное, пошла завтракать. Она не решалась спросить, потому что чувствовала: между ними больше нет доверия. Она не знала, имеет ли право просить его открыть ей свое сердце, свою душу. — Все в порядке. Ты... можешь не говорить об этом, если не хочешь... Какие бы узы их ни связывали в прошлом, он запятнал их своей трусостью, а она сожгла то, что от них осталось, своей злобой. И все же в ее сердце по-прежнему гнездилось и пульсировало страстное желание; ей так много хотелось сказать и сделать. Она видела столько возможностей в этих мирах, и многие из них вызывали у нее отвращение. Она думала, что он убегал от реальности, от боли и от собственных поступков, но на самом деле он все это время искал ее. Единственный человек, который был ей нужен, единственный, кто действительно имел значение. Она была знакома с чувством вины и только тогда осознала, что если ее вина была таким тяжким бременем, то его собственная, вероятно, давила на Синдзи ещё сильнее. В течение восьми месяцев она срывалась на всех и вся, выплескивала всю свою ненависть, а он все это терпел, по-прежнему улыбаясь ей, по-прежнему заботясь о ней. "Я приготовил блинчики на завтрак!" "Аска… Ты в порядке?" "Вот твой обед, прости, что так долго… Пришлось нарубить еще дров для костра." " Ты ранена… Вот, давай я тебе постираю. "Доброе утро, Аска!" "М-м-м… какое твое любимое блюдо?" "Аска! Я нашла кое-что из одежды! Вот, думаю, тебе понравится." "Не надо! Ты поранишься!" "Я хочу, чтобы ты знала..." Она зажмурилась, когда на нее нахлынули воспоминания, инстинктивно потянулась к руке Синдзи и сжала ее. Она не обратила внимания на то, как напряглась его рука и как он вздрогнул от ее прикосновения. Она все поняла. «Ты мне нравишься… Аска…» Даже когда его душевные раны были неизлечимы, даже когда каждый день был медленной, мучительной пыткой, он терпел. Он терпел, потому что теперь у него была причина жить. Синдзи не пытался откупиться от кармы, навлекая на себя ее гнев, и не использовал ее как щит от реальности. Он просто был рядом с ней, следил за тем, чтобы она не оставалась одна, чтобы о ней хоть как-то заботились, хотя и знал, что ничем не может помочь ее разуму или исцелить ее сердце. Но это не значит, что он не пытался. Лишившись буквально всего остального, он связал свою жизнь с ней, чтобы сохранить их обоих, чего бы это ни стоило. «Ты идиот», – пробормотала она, голос дрожал. «Зачем… зачем ты пытался понять меня, приблизиться? Зачем? Всё, что я делаю, – причиняю тебе боль…» Она почувствовала, как его рука сжимает её, заставляя её глаза встретиться с его глазами. Он улыбался своей маленькой, чистой улыбкой. Его глаза закрылись, отчего он выглядел смущённым и немного милым. «Потому что мне не всё равно, даже… даже если я был слишком труслив, чтобы это показать. Потому что я обещал тебе, что буду с тобой, несмотря ни на что. Я уже бросал тебя… столько раз, так что я не сделаю этого, не снова». Какой бы яростный натиск она ни обрушивала на него, сколько бы ни била, ни использовала, ни оскорбляла, всё, что он когда-либо видел в ней, – это образ той маленькой девочки, той одинокой, брошенной девочки, у которой не было никого, кто любил бы её, заботился о ней. Внезапно Аска тихонько усмехнулась. «Боже… мы раньше никогда не говорили обо всём этом. Спорим, мы звучим так приторно…» Синдзи тоже тихо рассмеялся при этой мысли. «Может быть… Но я думаю, это нормально. Это… это значит, что мы всё ещё люди, наверное. Каждый имеет право быть немного приторным время от времени». Он снова улыбнулся ей, и Аска обнаружила, что не может не улыбнуться ему в ответ. «Эй, Идиот». «А?» – отозвался Синдзи, моргнув. «Прости». «Чего?» Рука Синдзи медленно сдавливалась под силой хватки Аски. Он онемел, парализованный картиной слёз, катящихся по её лицу. Всё её тело тряслось от мучительных, сдержанных рыданий, пока она крепче сжимала его руку. Синдзи чувствовал себя беспомощным, он не знал, стоит ли утешать её, чёрт возьми, он даже не знал, как сделать ей лучше. Страшась исхода, он решил позволить иррациональному мышлению вести себя. Обнять её, подумал он. И, отпустив её руку, он так и сделал. Для него мало значило, что она могла сделать, она вполне могла ударить его локтем и отправить в мир боли, но это не имело значения. Он должен был попытаться. Медленно он высвободил свою руку из рук Аски, ненадолго замер, прежде чем обнять её за плечи. Может, она доверяла ему, доверяла достаточно, чтобы позволить ему видеть её слёзы. Боже, как он ненавидел видеть её плачущей. «Э-эй… всё хорошо…» Этот простой, казалось бы, бессмысленный жест значил для них всё. Барьер, стена, воздвигнутая почти год назад, наконец рушилась. Они снова учились доверять друг другу, понемногу. «Нет», – хрипло сказала она. «А?» Синдзи повернулся, чтобы взглянуть на девушку в своих объятиях, девушку, которая яростно сжимала его больничный халат, прижимаясь головой к его плечу и избегая его глаз. «Всё не хорошо, ничто не хорошо». Он чувствовал, как её тело дрожит, а хватка на его халате крепчает. Только тогда он понял, что она смотрит на его грудь, глаза прикованы к повязкам, скрывающим два вертикальных шрама, оставшихся после операции. «Посмотри на это. Я сделала это с тобой, не Ангелы, не Мисато, не твой отец. Я. Я сделала это. Я положила тебя в больницу. Боже… чёрт возьми. Я всегда говорила себе: «Я извинюсь завтра, я поговорю с ним завтра», но я никогда не делала этого. Это… это всегда было слишком больно – видеть на следующий день то, что я с тобой сделала…» «Аска… всё в порядке». «Нет!» – наконец она оторвалась от его халата, полностью повернувшись к нему, и Синдзи снова увидел в глазах своей Аски ту печальную, одинокую маленькую девочку. «Чёрт побери, Синдзи! Ты хоть понимаешь, что я с тобой сделала? Боже! Я била тебя так много, Господи, я даже, блин, насиловала тебя, а ты сидишь и говоришь, что всё в порядке? Почему ты меня не ненавидишь? Ты должен ненавидеть меня! Тогда… тогда было бы гораздо легче…» Её лицо опустилось, и рыжие чётки скрыли её черты. Синдзи просто улыбнулся. После всего этого времени она всё ещё не понимала. «Я ненавидел тебя в какой-то момент, наверное», – тихо ответил мальчик, с далёкой, почти невидимой улыбкой на лице. Глаза Аски расширились за чёлкой. «Ненавидел. Было бы глупо лгать. Ты была… такой раздражающей порой. Ты всё ждала, что я буду знать о тебе всё, знать, как себя вести, но ты даже не разговаривала со мной. Каждый раз, когда я пытался, ты просто… набрасывалась». Аска кивнула. «Расскажи», – как можно спокойнее сказала она. «Пожалуйста. Я… хочу понять». Рыжеволосая опустила голову, тихие слёзы катились из её глаз, пока она вспоминала, какой была с ним. Даже тогда, даже когда границы ещё не были перейдены, она никогда не была с ним вежлива. Аска спустилась на матрас, её лицо пылало от стыда. Это было тревожное зрелище, особенно для Синдзи – видеть, как кто-то столь сильный склоняет голову от стыда. «Но… это была не твоя вина. Не вся, во всяком случае. Я должен был стараться больше, я должен был быть сильнее, но каждый раз, когда я пытался, мне становилось… страшно. Я думал, если я помогу тебе, если откроюсь тебе, ты причинишь мне боль, ты не изменишь своего отношения ко мне. Я… боялся тебя. Я боялся себя». Его улыбка исчезла. Было душераздирающе вновь переживать те воспоминания, но это было не меньше, чем то, что он испытывал каждую ночь. Он чувствовал необходимость сказать Аске правду. Возможно, поделившись с ней своим сердцем в этот раз, он сможет залечить некоторые из ран, причинённых его бездействием и обычной трусостью. Аска молчала. Она пыталась осмыслить всё, что он сказал, всё, что он чувствовал. У неё ещё оставались вопросы, требующие ответов, но они могли подождать; то, что происходило сейчас, было неизмеримо важнее. «Когда Пятнадцатый… надругался над твоим разумом, я чувствовал себя таким беспомощным. Я пытался заставить этот кусок железа взбеситься, но он просто не слушался. Она не слушалась. Я чувствовал себя таким беспомощным. Потом… потом ты сказала мне уйти, и я ушёл, потому что думал, что только причиню тебе боль, если что-то сделаю. Казалось, я причиняю боль всем вокруг, когда только пытаюсь помочь, поэтому я подумал: «К чёрту, я ничего не буду делать». Хмурость начала омрачать черты Синдзи, когда проявилось следующее воспоминание. «Рей умерла, потом вернулась. Я не мог смотреть на неё, в моих глазах она была не больше, чем каким-то монстром, и она… пугала меня. Она больше не была той Рей, которую я знал. Мисато была одержима поиском правды о НЕРВе, а тебя… не было. Пришёл Каору. Он… он протянул мне руку помощи посреди всего этого бардака. Он… он занял твоё место на время, наверное». Аска наклонила голову и вопросительно взглянула на него. Синдзи неловко усмехнулся, понимая, насколько это звучало глупо. «Ты… ты всегда признавала меня. Даже если это было чтобы оскорбить, ударить или просто заставить страдать, ты знала, что я жив, ты… взаимодействовала со мной. Я чувствовал… что-то. Какую-то связь, но потом тебя не стало, и Рей не стало, а Мисато всегда была занята, всегда озлоблена. Каору принял меня, он даже сказал, что любит меня, и какое-то время, какое-то время я смог оставить всё это дерьмо позади и просто быть собой. Это было так здорово». Меланхолия разрывала его голос; Аска смогла это уловить. Она знала, как тяжело это было для него, для них обоих, но это нужно было сказать. «Синдзи…» «Когда я узнал, что ты всё ещё жива, я почувствовал такое облегчение. Я думал… думал, что мы наконец-то свободны от всего этого. Всё кончено. Чёрт возьми, всё кончено, и мы свободны. Но больше не было «мы», были только я, ты и Мисато, каждый шёл своей одинокой дорогой». Синдзи сжал кулак, его брови внезапно нахмурились. «Потом я пришёл к тебе. Ты просто лежала там. Ты просто… оставалась неподвижной. Я так сильно тебя ненавидел. Ты была такой эгоисткой, оставила меня совсем одного разбираться со всей этой чёртовой, дурацкой кучей проблем, покинула дом… покинула м-» Он оборвал себя, отворачиваясь. Взгляд Аски смягчился при его последних словах. Она не знала тогда, как много она для него значила, а когда узнала, то использовала это знание, чтобы причинить ему боль. «Ты не должна была оставаться неподвижной, ты должна была быть энергичной, прыгучей, раздражающей. Ты была мне нужна, так нужна. Я так переживал… и даже не знал этого, пока не стало слишком поздно, но я так боялся… и так злился. Боже. Ты была прямо как те чёртовы куклы, которые ты так ненавидишь, просто ничего не делала… такая холодная… такая… далёкая». Она снова взяла его за руку. «Мне нужно было, чтобы ты признала меня, мне нужно было, чтобы ты была здесь, и если ты не могла быть здесь, если ты просто убегала, то я тоже буду. Мне до чертиков надоело, что меня используют, что я просто игрушка для битья, что я чёртова кукла для всех. Так что я сказал себе: теперь моя очередь, теперь я буду использовать тебя, я буду… издеваться над тобой. Я возьму то, что хочу». Голова Синдзи поникла. Он чувствовал, как желчь поднимается в горле, вспоминая животный порыв, опьяняющее чувство контроля, привязанности. Рука Аски горела, её нежное прикосновение жгло его от стыда. «Потом всё полетело в ад. Я хотел умереть. Просто хотел умереть. Силы самообороны атаковали, и Мисато потащила мою недостойную задницу к клеткам, тщетно надеясь, что я смогу быть чем-то большим, чем куском никчёмного отребья. Она умерла, спасая меня. Она сказала мне… сказала, что ты сражаешься. Я думал, что ещё могу спасти тебя, ещё могу что-то сделать, даже если для этого придётся снова лезть в эту чёртову штуку. Но потом… потом я добрался до клеток, а «Ева-01» была залита бакелитом. Полностью покрыта этой красной дрянью. Это была последняя капля». Синдзи вздохнул с отчаянием, вспоминая чувство глубочайшей депрессии и поражения, охватившее его сердце при виде обездвиженного лилового зверя. «Связь, я слышал её. Ты сражалась, и ты побеждала. Боже… я даже считал их вместе с тобой. Каким-то образом я знал, что что бы ни случилось, ты просто слишком сильна, чтобы быть побеждённой. У меня была такая вера, что ты справишься сама. Пф, какое жалкое оправдание, даже слушать это смешно. Мне было так чертовски стыдно. Я думал, что даже не заслуживаю права помогать, даже когда ты… когда ты сказала, что ждёшь меня. Ты закричала. Я услышал это. Ты проигрывала, те монстры поднимались, и ты проигрывала. Знаешь, что я сделал? Я прижал свои чёртовы колени ближе и сказал: «Даже если бы я мог что-то сделать…». Прямо как слабак, слабак, которым я всегда был. Я просто сидел и смотрел, как они… разрывают тебя на части. Я просто хотел умереть. В последние минуты я ждал, когда солдаты придут и убьют меня, я думал, что если умру, то, может, смогу найти тебя на небесах и извиниться, прежде чем отправится в ад, но у Мамы были другие планы. Ей нужно было, чтобы её сумасшедший, сломленный, жалкий сынок стал Богом, чтобы он пошёл и убил всех». Слёзы выкатились из глаз Синдзи, жалкие слёзы тихой боли, похороненной так давно. «Когда «Ева-01» вознеслась, я увидел их. Я… я… не могу-» «Синдзи», – прервала его Аска. Пока достаточно. Достаточно. «Прости». «Не извиняйся, идиот». Он вздохнул, слегка поскрипывая от боли на выдохе. Дышать слишком глубоко всё ещё было больно. Аска оставалась неподвижной, уставившись в стену перед собой, пытаясь переварить всё сказанное Синдзи. «Почему… почему ты рассказываешь мне всё это сейчас? Почему… ты никогда не говорил со мной?» – тихо спросила рыжеволосая. «Я… очень боялся тебя. Боялся, что сделаю, если… если потеряю контроль. Всё ещё боюсь. Прости, но я ничего не могу с собой поделать… моё тело реагирует само». Его левая рука сжималась и разжималась. «Так что же изменилось, что не так, как во все те разы, когда ты просыпался со мной в своей постели, почему ты не мог поговорить со мной тогда?» Синдзи снова вздохнул, хотя и немного медленнее. Его глаза встретились с её, передавая невысказанное послание. «Думаю, ты сама знаешь почему, Аска». Она тоже печально вздохнула. «Да, наверное, знаю». За ним последовало ещё одно неловкое молчание. Никто больше не хотел разговаривать, они задели тему слишком тёмную, слишком болезненную для обсуждения, тему, о которой никому не хотелось думать. Минуты тикали, и так они оставались, держась за руки. «Синдзи… нет способа извиниться за то, что я сделала. Чёрт… Я действительно запуталась, Синдзи, действительно. Я… сломана. Я не знаю, Боже, я не знаю, зачем я сделала половину того дерьма. Каждый раз, когда я видела твою улыбку, мне просто, просто становилось плохо, потому что это заставляло меня думать, что помимо всей той ненависти во мне есть ещё что-то. Если ты мог быть счастлив, если ты мог стать лучше, то и я могла, и это так пугало меня. Тогда я делала эти ужасные вещи… Я…» «Я так привыкла быть стервой… что быть кем-то другим пугает меня до чертиков». Её плечи поникли. «Ты менялся, ты больше не был тем Синдзи, к которому я привыкла. Это было некомфортно. Ты знал обо мне вещи, которыми я ни с кем никогда не делилась, и это заставляло меня чувствовать себя… Осквернённой. Ты был так добр ко мне, ко всем. Всегда пытался помочь, старался стать лучше… даже когда сам не мог нормально выспаться. Я… привыкла бить тебя. Боже, даже говорить об этом так чертовски отвратительно. Ты никогда не пытался дать сдачи, так что я чувствовала… своё превосходство какое-то время, но потом я злилась, потому что ты просто, блин, позволял мне делать всё, что я хочу. Я хотела посмотреть, как далеко я могу зайти, пока ты не сломаешься, пока не дашь мне что-нибудь. Думаю… я пыталась подтолкнуть тебя к… хех». Она издала болезненный смешок, задаваясь вопросом, насколько жалко она звучит. «Большую часть времени ты просто… отсутствовал, был так далеко, и это… это так меня беспокоило. Так же, как тебе нужно было, чтобы я признавала тебя, мне нужно было, чтобы ты замечал меня, смотрел на меня. Ты всегда смотрел на меня, но через некоторое время ты… ты просто… сбегал в свой разум. И я знаю, что не могу винить тебя, я не знаю и половины того, что ты видел, но… но тогда я этого не понимала. Прости. Я знаю, что это всё просто жалкое оправдание, но это всё, что у меня есть». Рыжеволосая закусила губу и вдохнула как можно глубже, чтобы сдержать слёзы. «Я знаю, что никогда так не веду себя, но… но ты мне тоже нужен. Ты единственный, кто действительно понимает меня, единственный, кто действительно знает меня. Я знаю, что сделала, Синдзи. Знаю, так что я спрошу тебя кое о чём, и уверяю тебя, что, что бы ты ни решил, я всё равно буду о тебе заботиться, даже если никогда не могла показать этого раньше». Синдзи вопросительно посмотрел на неё, сжимая её руку немного крепче и ободряюще улыбаясь. «Что… что такое?» – нервно спросил он. «Ты хочешь, чтобы я ушла?» «Ч-Что?!» Синдзи выглядел по-настоящему шокированным. Настолько, что она даже услышала, как кардиомонитор сходит с ума. Она снова вздохнула, заставляя себя продолжать. «Я знаю, тебе тяжело находиться рядом со мной после… после всего, что я с тобой сделала. Знаю, это более чем понятно. То, что я сделала… меня даже не должно быть в этой комнате, или в радиусе двадцати футов от тебя. И… хех. Посмотри на меня». Она покачала головой, чувствуя, как боль сжимает её сердце. «Так что… я уйду, если это сделает тебя счастливым… я уйду». Взгляд мальчика стал удручённым, будто сама мысль об этом полностью сломала его. Неужели после всего, через что она его заставила пройти, он всё ещё о ней заботился? Что ж, после всего, что он сделал с ней, она всё ещё очень заботилась. «Так… что сделает… тебя… счаст-» Фраза оборвалась, когда широко раскрытые глаза Аски увидели выражение лица Синдзи. Он выглядел оскорблённым, даже злым. «Я не хочу, чтобы ты уходила. Я хочу… чтобы ты осталась… была здесь с нами… со… мной. Я знаю, знаю, что это эгоистично, но таковы мои чувства. Если тебе придётся уйти, единственное, что я спрошу, – это куда, потому что я пойду с тобой. Я обещал». Он улыбнулся своей детской, чистой, безмятежной улыбкой, и её сердце растаяло. «Правда? Ты… Ты хочешь, чтобы я осталась? Но я… посмотри, что я только что сделала, Синдзи. Это… неправильно. Ты не можешь иметь в виду, что-» «Конечно могу!» – ответил Синдзи, слегка улыбаясь. «Кто же будет называть меня идиотом, если тебя не будет?» Аска опустила голову, беззвучная слеза скатилась по её лицу, но впервые это была слеза, рождённая не из печали, гнева или отчаяния. «Бака…» Они оба расслабились на кровати, погружаясь в матрас, руки всё ещё переплетены. Через некоторое время Синдзи сглотнул, внезапное воспоминание всплыло в его мозгу. Он высказал своё беспокойство, что само по себе было огромным шагом. «Эмм… Аска. Ты не… то есть… если хочешь… как думаешь, может, ты могла бы… не знаю… ненадолго… эмм-» «Синдзи?» Она почувствовала, как мальчик сглотнул, и услышала, как его сердцебиение снова участилось. «Да?» «Или говори сейчас, или заткнись, мне нужно в туалет». Она хихикнула, пытаясь рассеять противоречивые эмоции, грозившие захлестнуть её. «Ты могла бы остаться со мной сегодня ночью? Я… как бы боюсь спать в одиночестве». Этот вопрос вызвал такую тяжесть вины и отвращения к себе в груди рыжеволосой, что её сердце сжалось. Аска улыбнулась ему, крепче сжимая его руку. Если таково его желание, то она согласится. Глупое правило было нарушено, наконец-то. «Конечно». Со своей позиции рядом с ним Аска увидела, как Синдзи заметно расслабился. «Спасибо». «Всегда пожалуйста, Ба-ка». Она положила голову ему на плечо, ненадолго закрыв глаза, прежде чем с интересом разглядеть пульт, лежащий на тумбочке Синдзи. «Эй, Бака-Синдзи». «М-м?» Изящный указательный палец показал на экран. «Включи телевизор, мне скучно». Синдзи вздохнул, освобождая свою руку из её, чтобы дотянуться до пульта. «Я думал, тебе нужно в туалет», – ехидно сказал мальчик. «Может подождать, а теперь не умничай и включи телевизор», – огрызнулась рыжеволосая, завладевая пультом и обнимая его за плечи. Удобно устроившись в его объятиях, она переключала каналы, чувствуя, как расслабленная аура Синдзи, казалось, успокаивала её собственную. Вместе они наслаждались простотой пребывания в компании того, кто им дорог.

***

Как только дверь в кабинет её Немезиды оказалась в поле зрения, темп Мисато ускорился втрое. Раздув ноздри, она открыла дверь и разинула рот. «Так, Рицуко, какого ч-» «Ты же видела новости, да», – перебила псевдо-блондинка самодовольной уверенной усмешкой. Рицуко вздохнула, пока Мисато стояла ошеломлённая в её дверях. «Дай угадаю, ты хочешь свою работу обратно, оставишь дополнительные деньги и сама будешь выбирать себе часы». С усмешкой, расширяющейся от удовлетворения, Рицуко снова погрузилась в своё кресло и с интересом наблюдала, как Мисато пытается сформировать хоть какую-то связную речь. Бывшая и недавно восстановленная зам.командира моргнула, с отвращением осознав, как легко Рицуко её читает. «В чём секрет, а? У тебя что, в моём мозгу установлено какое-то устройство, которое позволяет тебе знать, о чём я думаю?» – раздражённо спросила Мисато, дёргая левой бровью. «Не-а, хотя если бы я установила что-то подобное в твой мозг, оно бы, наверное, поджарилось от всего того пива, что ты пьёшь». Рицуко наслаждалась своей победой, доставая ещё одну пластинку жвачки из лабораторного халата и приступая к её поеданию. Мисато уныло показала язык, прежде чем вздохнуть и сесть напротив своей старой подруги. «Так…» «Так», – скучно отозвалась Рицуко. «Так… Командор вернулся, да?» «Ага». Блондинка взяла свежую пачку жвачки и отправила одну в рот. "И когда ты собиралась мне об этом рассказать?" — нахмурившись, спросила Мисато. Командир беспечно пожала плечами. "М-м-м, вообще-то вчера." Но ты как раз уволилась в то время, помнишь? — Мисато поморщилась и виновато улыбнулась, почесав щеку. — Ну, скажем так, не стоит смешивать снотворное с сиропом от кашля, ладно?" Рицуко приподняла бровь. "С какой стати ты вообще можешь хотеть...О." - Пришло осознание, и ученая хихикнула. "Да." "Думаю, я попробую это как-нибудь". "Молодец." Мисато натянуто кивнула, постукивая указательным пальцем по столу. "Ага". Боже, я бы убила за сигару, задумчиво произнесла Командир. "Итак, ублюдок. Он и близко не подойдёт к Синдзи, ясно? «Конечно, единственный способ для него связаться с Синдзи — это если Синдзи сам захочет поговорить с отцом. Я не думаю, что это произойдет в ближайшем будущем». "Хорошо. И я хочу встретиться с ним лично. Без камер." "Иди и скажи это в ООН." "Скажу, не волнуйся." "Приятно это слышать. Удачи." "Мне удача не нужна, у меня есть пистолет." "Это хорошо." "Да. Итак, о подразделении 02 мы никому не скажем, ты понял? Это не оставляет НЕРВ ". "Да, я почти уверен, что я об этом позаботился. Хотя старики уже знают ". "Тогда нам понадобятся телохранители. И много". "Уже занимаемся этим". "Много. Я говорю об армии". "Ага. Мне нравится, когда мы говорим на одном языке." — Рицуко ухмыльнулась, глядя на взрослую женщину. «Я имею в виду прямо сейчас. Они нужны нам прямо сейчас». «О, то есть ты хочешь сказать, что двенадцати парней, которые уже припарковались у твоего дома, и пятидесяти ополченцев, живущих в соседних квартирах, недостаточно?» «Нет». «Я так и думала. Об этом можешь не беспокоиться». «Круто». «Ага». «Отлично. Так… тебе сейчас что-нибудь нужно?» «Не особо». «М-м-м, так… можно я пойду?» «Конечно, конечно. Иди, возьми выходной. Сходи за едой на вынос. Сходи в поход. Ничего не делай. Мне все равно. Просто не приставай ко мне какое-то время, я занята». "Э-э, щекотливый вопрос. Пожалуй, я пойду." "Ну и ладно." "Так…" "Так?" "Так… можно мне сейчас бонус?" "Нет." "Не будь такой врединой." С этими словами Мисато встала, на прощание показала ей язык и исчезла в облаке фиолетового дыма. Рицуко вздохнула и поудобнее устроилась в кресле. Наконец-то несколько дней без постоянных придирок своего заместителя. Свобода. "Эй!" "А-а-а!" Рицуко чуть не упала со стула, когда назойливая женщина, которую она называла своей лучшей подругой, распахнула дверь и просунула голову в кабинет. "Прости! Я просто хотела узнать, когда я смогу забрать Син-тяна домой, вот и все. Ты же знаешь, как он ненавидит это место." Придя в себя после того, что было похоже на остановку сердца, гениальная ученая поправила очки и уставилась на Мисато. «Около двух дней, если вы будете следить за тем, чтобы он делал уколы. Если хотите, чтобы он вернулся домой, будьте очень осторожны. Ему нельзя делать резких движений, нельзя перенапрягаться в течение следующего месяца или около того. И не забывайте делать ему уколы. Сыворотка перестанет действовать, если вы пропустите прием, и, поверьте, вам этого не хочется». "Обезболивающие?" "Всего по одной таблетке в день. Они очень сильные, так что первые два часа он будет сонным." "Отлично, спасибо. Что-нибудь еще мне нужно знать?" "Нет. А теперь, пожалуйста, пожалуйста, иди домой и отдохни. Или оставайся здесь с ним, просто перестань меня доставать!" Поняв, что ей пора уходить, Мисато поспешила к большим двустворчатым дверям. Командир Акаги вздохнула. Боже, как же она устала. Наконец-то ей удалось выспаться, и раз уж Майя была ее свидетельницей, она собиралась сполна этим воспользоваться. Рицуко с трудом поднялась с такого удобного кресла и покинула свой одинокий кабинет, уже ощущая мягкость матраса всем телом. Официальные дела могли подождать, а если не могли, то пусть катятся ко всем чертям.

***

Мисато просунула голову в комнату, оглядываясь по сторонам в поисках возможного места преступления. Не обнаружив ничего подозрительного, она вошла и с удивлением увидела, что оба ее ребенка все еще лежат на кровати, только они... улыбаются. Они смотрели телевизор и улыбались. Даже смеялись. Это было начало. Асука сдержала свое обещание и, судя по всему, работала над восстановлением отношений со своим Син-тяном. Хорошо. Она медленно подошла к кровати, придвинула стул и опустилась на него, найдя удобное положение. "Итак. Я вижу, вы, ребята, поладили." Оба подростка покраснели: Синдзи смущенно опустил глаза, а Асука вспыхнула от негодования. "Не помню, чтобы я спрашивала твоего мнения. Если ты собираешься смотреть с нами телевизор, то либо заткнись, либо уходи." "Ох… неужели я разозлила бедную маленькую немецкую амазонку? Как жаль…" "Заткнись уже, черт возьми! Мы, вообще-то, пытаемся насладиться фильмом!" "А ну-ка, Аска, следи за языком." "Да пошла ты, Кацураги." "Ох, совсем не весело. Плохая девочка." "Ты опять пила сироп от кашля?" "Это не твое…" Синдзи улыбался, счастливо вздыхал и посмеивался, слушая, как его маленькая семья поддразнивает друг друга. В воздухе витало чудесное ощущение нормальности, доверия и надежды, и впервые в присутствии Аски он не испытывал страха или даже волнения. Он расслабленно лежал на кровати, гадая, сколько еще ему придется оставаться в этой комнате. Он хотел домой. Хотел готовить, убираться, хотел вернуться в школу, боже, как же он хотел вернуться в школу. Я не чувствовал ничего подобного с тех пор, как... Хм, когда же я чувствовал что-то подобное? Это... это приятно — надеяться на будущее. Может быть, однажды я даже смогу быть счастлив... счастлив со своей семьей, с ней... Он знал, что не имеет права надеяться, даже мечтать о счастье, но сам факт того, что он находится рядом с Аской и Мисато, уже делал его счастливым. Он чувствовал, что его место здесь, между ними. "Эй, Бака-Синдзи! Скажи этой жирной корове, сколько она набрала с тех пор, как случился третий удар!" "Ничего я не набрала!" — горячо возразила Мисато. "Синдзи, по-твоему, я толстая?" С этими словами бывшая майор задрала юбку до самой груди, обнажив живот. Лицо Синдзи покраснело, и он поспешно отвернулся. — "Фу, Мисато!" «А-а-а! Извращенка! Я так и знала, что ты педофил! Синдзи, не стой столбом, скажи что-нибудь!» — потребовала Аска, и в её голосе снова зазвучали обвинительные нотки. "Эм… Я… прошу прощения?" "Фу! Тогда заткнись, если это все, что ты можешь сказать!" "Тебе стоит перестать так с ним разговаривать!" "Может, посмотрим фильм?" — вмешался Синдзи, но обе девушки проигнорировали его. "Я скажу ему все, что захочу, пожалуйста!" Хватит пытаться заставить его пялиться на тебя, извращенка!" "О! Значит, тебя расстраивает, что он смотрит не на тебя?" "Я… Я этого не говорила! Не додумывай слова за меня!" "Значит, ты этого не отрицаешь, да?" "Э-э, что?" И снова его слова не нашли отклика. "Заткнись! Вы оба! Просто… просто смотрите этот чертов фильм! Мисато, сходи принеси нам что-нибудь поесть, мы умираем с голоду! "Да ладно тебе, вы проспали всего восемнадцать часов!" Так прошел еще один день. На этот раз он выдался удачным. Это был первый удачный день за восемь месяцев, и маленькая, необычная и сломленная семья решила наслаждаться каждой его секундой. В конце концов, им оставалось только расслабиться и постепенно прийти в себя.

***

Девушка продолжала идти к зданию, мысленно прокручивая в голове карту города. Она знала все пути, ведущие в «Геофронт», и ей нужно было кое-кого там увидеть. Ничто не могло помешать ее гневу. Ничто. Кроме высокого мужчины в темном костюме, который стоял перед ней и жестом приказывал остановиться. "Что?" — раздраженно спросила Рей. Эти эмоции было действительно трудно контролировать. "Юная леди, вы только что вернулись из Инструментальности?" — Нет, — ответила Рей. У нее не было на это времени, ей не хотелось тратить его на медведя размером с человека в костюме обезьяны. Ей нужно было кое-куда сходить, кое-кого убить. Времени не было. "А по виду на это и похоже. От тебя пахнет лосьоном для бритья и всем прочим." "Я ходила плавать." "Там?" "Да." Мужчина уставился на девушку с синими волосами. В кои-то веки Рей пожалела, что она наименее известная из Пилотов. Если бы эта обезьяна знала, с кем разговаривает, она бы давно сбежала. Он даже не помнил ее по «Инструменталити», этот человек действительно старался быть невероятно глупым. Обезьяна продолжала таращиться. "Но... Ч... Зачем тебе плавать там?" Рей склонила голову набок. "Я нахожу это ... приятным". "Ладно ... Блин, люди действительно запутались в эти дни. Давай, девочка иди домой или что там еще. Дай мне знать, если появятся новые возвращенцы". Рей кивнула. "Понятно". С этими словами она продолжила идти к цели. Кратер уже был виден, а значит, она была близко. Ее желудок тихо заурчал, требуя еды. Возможно, немного еды не повредит. И вот внимание Рей на мгновение переключилось с мести на другое. В конце концов, нельзя охотиться на рыжих на голодный желудок.

***

Бесцеремонно швырнув его на холодный твердый пол тюремной камеры размером с тронный зал дворца, охранники посмеивались, наблюдая за тем, как некогда могущественный человек пытается дотянуться до своих очков. Да, этот ублюдок был крепким орешком. Большинство сломалось бы после допроса с элементами пыток, который только что пережил командир. Но это не имело значения. Охранники даже не потрудились закрыть дверь, прежде чем наброситься на поверженного. Гендо Икари получал удары ногами целую минуту, пока охранникам не надоело его избивать. Один из охранников, тот, что повыше, плюнул в лежащего. "Из-за тебя, ублюдок, я потерял свою сестру. Надеюсь, твою задницу скоро упакуют в свинцовый гроб." С этими словами тяжелая металлическая дверь захлопнулась, заглушив смех охранников. Гендо лежал на полу, забрызганный кровью, и его охватило странное чувство дежавю. Сколько раз его вот так же избивали, когда он был молод? От одной этой мысли его пересохшие, потрескавшиеся, окровавленные губы растянулись в болезненной улыбке. Он задумался о том, что сейчас делает Синдзи. Из соседних клеток доносились крики. "Тебе-то легко, парень!" "Иди сюда, поиграем, Икари!" "Я сейчас наложу руки на твою девственную задницу, командир!" Он гадал, все ли в порядке с мальчиком, в безопасности ли он. Осознание того, что всё его дело, всё, над чем он корпел годами, было напрасно, вызывало тошноту, но еще больнее было от осознания того, что он сам виноват в страданиях собственного сына. О, как же он завидовал Синдзи, как завидовал. Столько лет Командир унижался, лишь бы добиться расположения возлюбленной, а мальчик добился его так легко. Как же это жалко — ревновать собственного ребенка. В конце концов, он был всего лишь очередной марионеткой в безумном сценарии Юи. Годами, десять гребаных лет он верил, что Икари Юи попала в смертельную ловушку, в «Отряд 01», из любви к их сыну. О, как же он ошибался. В конце концов, все свелось к его решениям, его поступкам, его руке, наводящей пистолет, из которого он безжалостно выстрелил в собственную плоть и кровь. Впрочем, это уже не имело значения. Настанет время горевать, сожалеть и каяться, но сейчас не время лежать на полу. Он начал медленно подниматься. Так продолжалось до тех пор, пока Гендо не услышал за спиной тихий смешок и негромкое пение. Его тело среагировало, по венам заструился адреналин. Через несколько секунд он уже стоял на ногах, глядя на тень, скрывавшуюся в углу комнаты. Фигура выглядела... не такой уж и большой. Он ожидал увидеть наемного убийцу, киллера, но не мальчика, сидящего на его единственном стуле и выглядящего в полумраке таким же угрожающим, как его собственный сын. Он медленно расслабился. "О, как невежливо с моей стороны. Где мои манеры? Вот он я, сижу в твоем кресле и пою. Я не представился, прошу прощения, командир." Мужчина, определенно мужчина. Фигура выпрямилась, спокойно поправляя то, что Гендо принял за камуфляжные штаны. Фигура медленно достала что-то похожее на наушники, такие же, как у Синдзи на его SDAT. Затем мальчик потянулся к чему-то на бедре, и командир понял, что совершил ошибку, ослабив бдительность. Ему вручили элегантный, черный и блестящий пистолет Макарова. «Коллеги называют меня монстром, начальство — ублюдком или нулем, но ты... ты, командир, удостоишься особой чести, учитывая наши будущие деловые отношения и все такое...» Он смог разглядеть мальчика при тусклом свете тюремной камеры. Мальчик был одет в черный спортивный костюм и явно имел русские корни. Круглые дужки очков дополняли глубокие карие глаза, которые резко контрастировали с его белой кожей. Очень темные волосы, почти черные. Широкие плечи, рост около 175 см, вес, скорее всего, 80 кг. Определенно обучен скрытному проникновению и убийствам. Молодой… Почти такой же юный, как Синдзи. От одной этой мысли по спине пробежал холодок. Он видел едва заметные шрамы по всему лицу мальчика — царапины и небольшие следы, которые оставляют на коже кулаки. А потом он увидел глаза мальчика. И понял, что значит оказаться лицом к лицу с юным воплощением Мрачного Жнеца. «Можешь звать меня Дмитрием. Меня наняли, чтобы я тебя убил». Звук отпираемого предохранителя эхом разнесся по комнате. Затем раздался выстрел. И тело с грохотом упало на холодный тюремный пол. Продолжение следует...