Рубцовая ткань

Прощение. Такое неуловимое, освобождающее чувство. Что же это на самом деле — прощать? Значит ли это забыть, позволить болезненным событиям кануть в Лету и дать времени исцелить раны? Или же это нечто большее, нечто выходящее за пределы нашего понимания? Говорят, прощение - дар божий, приближающий нас к истинному просветлению. Говорят, те, кто прощает грехи, совершенные против них, обретают просветление в пьянящем ощущении, когда с плеч спадает тяжкий груз. Гнев, ненависть, честолюбие, ревность. Эти чувства обременяют нас, людей, на протяжении всей нашей жизни; они отягощают нас тяжестью презрения. Это воистину признак высшего существа — способность освободить кого-то от последствий прошлых поступков. Что же это на самом деле — прощать? Я задавал себе эти вопросы бессчетное множество раз в те моменты, когда мне ничего не оставалось, кроме как смотреть на фотографии, которые я тайно хранил в левом ящике, на две секции левее, моего так называемого «внушительного» стола. Эти снимки заставляли меня спрашивать себя, заслуживаю ли я вообще прощения. Теряя себя в затравленных глазах моего сына, я начинал понимать, что прощать — значит уметь любить. Когда мы любим кого-то, мы способны простить почти любую боль или страдание, через которые наши любимые заставляют нас пройти. Прощать — это просто любить. О, но есть пределы. Предательство убивает любовь; оно пятнает ее настолько бесповоротно, что разрывает ту тонкую, почти неразличимую грань между любовью и ненавистью. Я предал своего сына, когда он был так юн, так невинен, и из-за этого в итоге он предал того единственного человека, который был так дорог его сердцу. Как печально сознавать, что мой пример, мой проступок заставил страдать мою плоть и кровь. Тьфу, оправдания. Пустые, жалкие оправдания. Даже мне они кажутся такими никчемными, тами недостаточными. Я перестал заботиться; я возвел ледяную стену вокруг собственного сердца, чтобы боль от созерцания страданий моего сына снова и снова не довела меня до безумия или самоубийства. И о, как же я размышлял о самоубийстве. Каждую неделю, когда всё было сделано, все отчеты прочитаны, все счета оплачены, а все бюрократические задницы подмазаны и расцелованы, когда уже абсолютно ничего не мешало мне залезть в тот ящик и вглядываться в бесчисленные, бесчисленные фотографии моего мальчика, которыми я тайно владел, боль становилась настолько невыносимой, что я часто убирал свой пистолет подальше от себя, лишь бы искушение не победило. Пустая вера поддерживала во мне жизнь десять лет, пустая вера в то, что каким-то образом я смогу воссоединить сына с его матерью, что каким-то образом я снова буду вместе с моей Юй и моим Синдзи; что каким-то образом мы снова станем семьей, посреди Апокалипсиса. Как печально сознавать, что всё это было напрасно. Напрасно. Совершенно напрасно. Моя дочь. Можете ли вы поверить, как я гордился ею, когда она решила пойти своим путем и попытаться спасти своего брата? В тот миг, когда она повернулась ко мне спиной, чувство, которое я так отчаянно пытался похоронить, вырвалось наружу, словно гейзер. Я позволил себе любить свою дочь, и в ответ отвращение к собственным поступкам привело меня к абсолютному отчаянию. Если бы я только мог извиниться перед ней. Жалко. Я знаю, даже сейчас, что дарить любовь или утешение другому человеку для меня невозможно. Я никогда не мог даже набраться смелости сказать сыну, что люблю его. Я не могу ничего просить у Синдзи. Я вопреки всему надеюсь, что однажды он сможет оставить меня позади и обрести счастье на своих собственных условиях, встать на ноги самостоятельно. Я любил его всё это время, больше самой жизни; только я лгал ему и себе, чтобы облегчить мучительный путь обмана и манипуляций. Я был наивен, ничто не может защитить тебя от вины. Возможно, однажды я смогу искупить свои грехи перед сыном и дочерью, но сейчас всё, что я могу сделать, — это попытаться дать им подобие покоя. Когда я вглядываюсь в мертвые, пустые глаза мальчика, посланного, чтобы и спасти, и уничтожить меня, когда его холодный, смертоносный взгляд падает на меня, я осознаю, на что способна алчность. Для алчности или амбиций нет ничего святого, ничего настолько ценного, что нельзя было бы продать или сжечь. Этот мальчик, стоящий передо мной, — печальный продукт извращенного, иррационального желания. Мой собственный сын мог бы стать таким же — пустой оболочкой человека, тем, у кого в жизни не осталось ничего, кроме бесконечной борьбы с собственным испорченным существованием. Это результат нашего желания стать Богом, желания достичь того, что может быть дано только другим. Это нельзя создать, произвести, купить или украсть. Не находите ли вы жалким то, что миру пришлось почти дважды погибнуть, чтобы хотя бы малая часть человечества смогла понять этот простой, элементарный факт? Теперь, когда мне дали второй шанс на жизнь, я попытаюсь выполнить свое обещание дочери. Я буду жить добросовестно; я больше не буду убегать. Полагаю, я уже слишком стар, чтобы убегать. Сражаться — это, пожалуй, единственное действие, в котором я всегда был хорош; возможно, пришло время применить эту способность, сейчас, когда Дети нуждаются во мне больше всего. Я долго прозябал в тени, и именно благодаря этой тени я могу приводить свои сценарии в движение. Сжимая в руке этот поистине прекрасный «Макаров», ощущая вес холодного металлического ствола на левой ладони, я совершенно ясно вижу, что должно быть сделано. Хм, похоже, Организация Объединенных Наций устала от того, что Старики вынуждают их подчиняться. Как иронично, думать, что эти бюрократы замышляют удар по самым могущественным людям мира, даже учитывая, что именно они слепо предоставили этим самым Старикам средства для осуществления их жалких амбиций. Оружие всё еще в моей руке, и я чувствую маленький диск в заднем кармане. Запах крови стремительно начинает наполнять клетку, в которой я нахожусь, и я не могу сдержать улыбку, вспоминая, как хладнокровно был убит этот человек. События, развернувшиеся в этой самой клетке, лишь утверждают истину: Земля в руинах, люди по всему земному шару голодают, мерзнут, они напуганы и озлоблены, не понимаюя, что произошло, они просто знают, что мир был запятнан и истерзан до предела, но всё, о чем они могут думать, — это найти того, на кого можно указать пальцем. Они не поняли значения Комплементации. Возможно, Бог действительно существует, и возможно, у Него действительно есть план, единственное неудобство в том, что мы, люди, слишком слепы, чтобы разглядеть истину, которая стоит перед нами, ясная, как день. Мы всё еще заботимся только о себе, мы всё еще верим, что наши личные травмы и боли настолько глубоки и ужасны, что никто даже не смеет надеяться их понять. Мы слепо используем всё, до чего можем дотянуться; не задумываясь, мы пожираем нашу природу, наших ближних и самих себя. Мы верим, что отделены друг от друга, от тех уз, которые на самом деле делают нас людьми. Но надежда еще не умерла. Если мой мальчик смог постичь эту реальность, если он был достаточно силен, чтобы страдать, дабы у всех нас был еще один шанс, то для меня будет не чем иным, как оскорблением самого себя, если я ничего не сделаю. Это будет тяжелый, болезненный путь, безусловно, но я — Гендо Икари. Я — Верховный главнокомандующий NERV. И у меня есть план.

***

Синдзи проснулся от мягкого стука тележки с едой, въехавшей в его маленькую палату поздним утром. Было несколько печально осознавать, что в кровати он лежит один, но воспоминание о том, что Аска дома и готовит всё к его возвращению, быстро вызвало на его лице улыбку. Она собиралась встать пораньше и купить кое-что, но он был слишком сонным, чтобы правильно запомнить, что именно. Мисато тоже, к сожалению, не было в палате. Взглянув на медсестру, которая выглядела смущенной и несколько пристыженной тем, что разбудила его, он улыбнулся и поприветствовал ее с солнечным выражением лица, что было совершенно на него не похоже. — Привет, Кадзуми-сан! Как ваше утро? — Счастье просто не могло не прозвучать в его голосе, и он действительно не мог быть счастливее. Еще один день, и наконец-то, после утомительного, мучительного месяца на кровати, которую он успел возненавидеть, его выпишут из этой адской палаты. Слишком долго его будила жгучая боль от одной из многочисленных игл в теле, когда они смещались из-за его движений во время тревожного сна. Слишком долго его ноздри отравляла вонь дезинфицирующих и антисептических средств, вынуждая подавлять рвотный рефлекс, чтобы его не вырвало при каждом вдохе. Синдзи был в замешательстве; он не был до конца уверен, какой запах ненавидит больше всего: запах LCL, запах больниц или запах гниющего мяса. Честно говоря, все это были запахи, которые люди обычно ненавидят, так что в его глубокой ненависти к больницам не было ничего необычного. — О, сегодня ты просто само солнце и радость! Приятно видеть твою улыбку, Синдзи-кун! — радостно сказала медсестра, довольная тем, что наконец-то видит расслабленное выражение лица своего юного подопечного. Еще лучше было осознание того, что рыжеволосый кошмар, который почему-то всё еще допускался в радиус ста метров от Синдзи, наконец-то исчез. Если бы это зависело от нее, этой девушке ни при каких обстоятельствах не позволили бы общаться с ее пациентом. Синдзи, тем не менее, улыбнулся, блаженно не замечая неприязни медсестры к Аске. Всегда застенчивый, он покраснел от комплимента, неловко почесав щеку, представляя сладкий вкус свежего воздуха. — Ну... я наконец-то еду домой. Я так скучаю по нему, и меня очень беспокоит мысль о том, что Аска и Мисато управляются там сами. Наверное, когда я приеду, дом будет выглядеть как поле боя. — Синдзи снова усмехнулся, вспоминая, как впервые вошел в квартиру Мисато. Вот это был сюрприз. И снова Синдзи совершенно не уловил подергивания правого глаза медсестры при упоминании его обидчицы. В его сознании Аска не сделала ничего плохого; он давно отказался от своей жизни, но для всех остальных она была не более чем безумной психопаткой с садистскими наклонностями, единственной целью которой в жизни было наказывать его. В общем-то, ему было мало дела до того, что думают остальные. Если Комплементация и вытравила из него что-то, так это интерес к тому, как другие люди его видят. Это было слишком болезненно — думать обо всех людях, которые ненавидят его, которые знают, кто он и что он натворил. Думать об этом было слишком больно и слишком хлопотно. Что, в конце концов, знают все остальные? — Что ж, позволь мне тогда сделать твой уход немного более комфортным, хорошо? — Быстро вернувшись к работе, добрая медсестра безболезненно извлекла шприцы из его руки, наклеив пластырь на вену. Закончив, она перевязала бинты вокруг его талии и груди. Нужно сказать, Синдзи сам был поражен эффективностью сыворотки, изобретенной Акаги. Шрамы от разрезов, где врачи были вынуждены вскрыть его и каким-то образом переставить множество осколков сломанных ребер, застрявших между диафрагмой и легкими, что позже заставило его дышать с помощью аппарата более двух недель, — эти болезненные, синеватые и пульсирующие раны каким-то образом исчезли. Теперь швы медленно выпадали один за другим; многие всё еще держали шрам закрытым, но вскоре они должны были выпасть сами. Отек почти спал, оставив вокруг раны полосу заживающей кожи. В целом, благодаря сыворотке он поправлялся удивительно быстро. Медперсоналу это не нравилось. Около четырех месяцев именно они лечили Синдзи всякий раз, когда ему требовалась медицинская помощь, и он всегда возвращался по одной и той же причине. Из-за этой девушки. Из-за той садистки, эгоманьячки, невыносимой маленькой сучки. Если бы Кадзуми нашла реальные доказательства такого насилия или обнаружила, что Синдзи заставляют убирать, мыть и готовить, даже когда его диафрагма была в таком плачевном состоянии, тогда, возможно, она смогла бы подать в суд в третий раз и добиться для него своего рода эмансипации, чтобы его здоровье больше не подвергалось опасности. Одной лишь мысли о рыжеволосой сучке было достаточно, чтобы она затянула бинты Синдзи немного туже, чем следовало. Она заметила это только после того, как он зашипел и отшатнулся. — Ой, прости, Синдзи-кун. Кажется, всё готово. Я пойду по делам и вернусь, чтобы проводить тебя. Выздоравливай скорее! Медсестра поспешила удалиться по своим делам. Синдзи громко потянулся на кровати, поднимая руки, пока они не задрожали, и зевнул, чувствуя себя в безопасности благодаря бинтам, надежно удерживающим его раны. Холодный кафельный пол казался чуждым его босым подошвам, но ощущение не было настолько неприятным, чтобы ему захотелось надеть носки. Слишком долго он сидел там, не чувствуя ничего, кроме боли, замешательства и депрессии; теперь ощущение холода в ногах было так же приятно, как освежающий холодный душ. Он жаждал того, чтобы снова иметь возможность готовить, снова иметь возможность играть на виолончели, как раньше, чувствовать, как мягкие струны давят на подушечки пальцев и извлекают по его воле сладкие скорбные звуки. Слишком долго у него не было возможности играть или даже спокойно слушать свои пластинки, но, сидя здесь в совершенном спокойствии, он получил шанс собраться с мыслями и спросить себя, какого черта он собирается делать дальше. По какой-то причине большая часть той агонии, которая до вчерашнего дня безжалостно терзала его душу, превращая его в жалкое подобие зомби, сменилась легкой, почти незаметной надеждой, которую он испытывал по отношению к завтрашнему дню. Снова вдохнув запах дезинфицирующего средства, Синдзи решил, что пришло время, наконец, попробовать свободно двигаться. Осторожно поставив подошвы ног обратно на пол, он плавным движением поднялся, и в тот момент стало совершенно ясно, что двигаться так ему еще слишком рано. Вскоре боль утихла, и Синдзи занялся тем, что расхаживал по палате из стороны в сторону, проверяя, что он может делать, не причиняя себе вреда. Оказалось, что его движения всё еще очень ограничены. Поднимать левую руку было глупой идеей — это растягивало заживающие ткани вокруг грудной клетки и было просто слишком больно. Прыгать или бегать определенно не стоило, но, к счастью, с ходьбой проблем не было. Кроме того, хорошее питание помогло ему наполниться здоровой энергией и восстановить часть веса. Он безмятежно улыбнулся, снова садясь на кровать, как вдруг по его позвоночнику пробежал очень холодный озноб. В палате было что-то не так, и он не мог точно определить, что именно, но внезапно ему стало холодно, страшно, будто рядом притаился хищник, голодный и готовый сожрать свою добычу. В приступе истерии он подумал, что снова сходит с ума, но затем он почувствовал это. Он почувствовал, как сиденье капсулы впивается ему в спину, он почувствовал их боль, их страх — всё это разом. Он увидел Лилит, улыбающуюся ему сверху вниз и забирающую его рассудок в последнем акте жестокости. Он чувствовал, как мир вокруг него искривляется, и образ, который он так яростно презирал, был у него в голове; он видел Модуль 02. А затем он услышал это. — Ты правда думаешь, что ты в безопасности от меня? Дыхание перехватило, комната поплыла, и запах LCL проник сквозь пелену дезинфектора. Голос звучал яростно, полный гнева и ненависти, жаждущий страданий и отчаяния. — Ты правда думаешь, что можешь сбежать от меня? Отчаянно он осмотрел палату, оглядываясь повсюду, чтобы убедиться, что это на самом деле кошмар, а не реальность; что он каким-то образом снова провалился в сон, но нет. Он слышал работающие вокруг него приборы, солнце светило сквозь окно, и легкий ветерок ласкал деревья снаружи. Это был не сон. Это была реальность. И она говорила с ним, точно так же, как тогда, когда он пытался убить Аску. Оно приходило за ним не во сне, оно нападало на него со всех сторон, как и раньше. Как тогда, когда он был совсем один в том красном мире. Как тогда, когда этот голос поддерживал в нем жизнь неизвестно сколько времени, пока она не вернулась, и все остальные не начали возвращаться. Оно шептало ему, говорило, что делать, словно кукловод. Синдзи взглянул влево и вправо, ища любой путь к бегству, ища дверь, но она расплывалась от напряжения. Он чувствовал, как сам мир сжимается вокруг него, заключая его в объятия отчаяния. — Я вижу тебя... — Голос прошептал злобно прямо ему в ухо. Он почти чувствовал горячее зловонное дыхание возле уха, и на мгновение Синдзи почувствовал, как его разум ускользает, точно так же, как тогда в капсуле, когда он убил всех, и точно так же, как тогда на пляже, когда он снова попытался убить Аску. Поэтому он изо всех сил прикусил губу. — Ты не можешь мной управлять, — прошептал Синдзи в ответ, и гнев придал сил его голосу. Он почувствовал, как зверь внутри него улыбнулся. — Ты не можешь победить... Я — твоя вина, мальчик... — Ноздри Синдзи раздулись от ненависти. Он был просто чертовски сыт этим по горло. Вина? Он чувствовал вину с тех пор, как этот ублюдок оставил его на той станции так давно. Ему уж точно не нужен был гребаный зомби, чтобы напоминать, что каждый его вдох — это страдание. В этом не было нужды, он и так уже знал и страдал за это каждый день. — Я буду ждать... ты не сможешь победить... — Смогу. Медленно мир развернулся обратно. Если он потеряет рассудок, он снова сбежит. Просто сбежит, как жалкий сопляк, пытаясь спастись от реальности, слишком тяжелой для восприятия, позволяя безумию смыть его грехи. Нет, нет, так не пойдет. Он дал обещание. Синдзи упал на кровать немного тяжелее, чем намеревался, снова зашипев, когда раны довольно громко заявили о себе в ответ на его смелость и глупость, прежде чем снова затихнуть. Он сделал это; ему удалось на время затолкать эту тварь глубоко в самую темную часть себя, но визит монстра был словно ушат холодной воды, выплеснутый ему в лицо. Даже несмотря на то, что часть груза словно спала с его плеч, факт оставался фактом, его грехи никуда не делись . Однако за несколько мгновений до осознания этого ему открылся проблеск чего-то иного, некоего менее хаотичного будущего; какой-то мир, где он мог бы быть с ней, любить и лелеять ее, вместо того чтобы причинять боль. Одно его присутствие, казалось, причиняло Аске агонию, но, возможно, и это могло измениться. Но он всё еще был тем человеком, который в минуту безумия и абсолютной слабости принял желание Лилит и стер всю человеческую жизнь с планеты одним плавным движением. Эти вещи он знал, и они останутся с ним на всю жизнь. Синдзи посмотрел вниз на свою руку, заметив наконец отсутствие на ней гипса. Озадаченный таким новым открытием и довольно ошеломленный тем, что не заметил этого раньше, он согнул руку, чувствуя, как суставы хрустят от бездействия, но в остальном боли не было. Это принесло легкую радость в его грудь, и, чувствуя себя несколько спокойно после первоначального шока, его разум, казалось, был достаточно здоров, чтобы снова нормально функционировать. Он полежал там какое-то время, просто думая о том, что можно сделать, чтобы стать лучше, что можно сделать, чтобы хоть как-то искупить некоторые из своих проступков. Медитируя и медленно вдыхая, он заметил тень, показавшуюся ему слишком знакомой. Заинтригованный, он медленно подошел к предмету, похожему на футляр. То, что он нашел, повергло бывшего Третьего Ребенка в оцепенение. За его кроватью, спрятанный так тщательно, что единственным способом его заметить была тень, которую он отбрасывал, когда Синдзи включил свой ночник, стоял футляр для виолончели. Достав футляр, он открыл его и не поверил своим глазам. На полу его больничной палаты лежала работа Страдивари. Он мог чувствовать запах старого дерева; пьянящий аромат клена и ивы в сочетании с елью отправил его мозг в музыкальный рай. Он провел пальцами по струнам, мозоли на руках смягчились от текстуры дерева, когда он достал виолончель из футляра, и долгое время он ничего не делал, только смотрел на нее, завороженный изысканными деталями, выгравированными на великолепном инструменте, сияющем в тусклом свете полудня. Прекрасно понимая, что попытка играть в его нынешнем состоянии — идиотизм, граничащий с абсурдом, учитывая ограниченную подвижность руки или деликатное состояние мышечной ткани, Синдзи решил просто смотреть на виолончель, прежде чем задаться вопросом вслух: — Как, черт возьми, эта штука сюда попала? Его вопрос остался бы без ответа, но он заметил маленький листок бумаги, прикрепленный к задней стенке футляра. Он выглядел напечатанным, поэтому он не мог различить чей-либо почерк, который знал, и его было достаточно легко прочитать. Кандзи был стандартным, и его глазам послание показалось довольно дружелюбным. В тексте значилось: — «Слышал, ты великолепный музыкант. Вот знак моей признательности, от одного художника другому». Признательности за что, Синдзи не знал, но он определенно не собирался жаловаться на то, что ему подарили нечто подобное. Снова улыбнувшись и чувствуя, как оттенок его недавнего приступа тает под солнцем, он убрал виолончель обратно в футляр, прежде чем наконец опуститься на кровать, которая в этот раз показалась ему довольно удобной.

***

— ...так, эээ... Нам правда жаль за то, что случилось в прошлый раз, и, хм... Кенсуке? — Ага... ага, это, типа, вышло из-под контроля, хмм... Мы обещаем вести себя хорошо сейчас, но, пожалуйста... просто позволь нам увидеть, как он выписывается, мы его лучшие друзья! — Ага! Хм... мы будем хорошо себя вести, вот увидите! Если вы только дадите нам шанс... Остаток надоедливой болтовни был быстро проигнорирован блестящим научным умом. Как эти сорванцы умудрились пробраться в ее кабинет, всё еще было загадкой для фальшивой блондинки, но она это выяснит. О да, выяснит, и тогда она сдерет с Мисато кожу заживо и скормит ее останки своим кошкам. Или она вполне могла бы подстроить для нее автомобильную аварию, так эта надоедливая жестянка, которую та называет машиной, тоже исчезнет. О да... Пока в голове Командующей одна за другой разворачивались сцены кровавого возмездия, ее глаза оставались скучающе прикованы к сорванцам перед ней, которые, к ее величайшему неудовольствию, всё еще говорили. — ...Так что, на самом деле, Командующая, всё дело в перспективе. Учитывая смягчающие обстоятельства, при которых произошла та встреча, я бы предположил, что в наших нынешних трудностях виновата скорее простая случайность, чем что-либо еще. Попытка Кенсуке использовать витиеватую речь была должным образом отмечена мозгом Рицуко, заставив ее вздохнуть с отчаянием. Если это действительно было наказанием, которое она заслужила за свою долю грехов и отвратительных поступков, тогда, полагаю, всё было не так уж плохо. — К тому же, такая красивая и молодая женщина, как вы, не должна беспокоиться о таких вещах... Это сказал парень, которому она ампутировала руку и ногу. Нет, серьезно, она была в Аду. — Хорошо. — Одного этого, казалось, было достаточно, чтобы успокоить бормочущих подростков, которые выпрямились на стульях и замерли в ожидании ее приказа. Головная боль грозила расколоть ей череп в любой момент, если бы ее заставили слушать дальше их чушь. Они молчали, сидели прямо и изо всех сил старались не потеть. Даже если Рицуко не удавалось излучать ту темную энергию, которую, казалось, источал бывший Командующий из-за своего внушительного стола, она всё равно была очень устрашающей. К тому же, вена, пульсирующая у нее на лбу, передавала сообщение довольно ясно. — А теперь слушайте меня, сорванцы. — Сделав глубокий вдох, чтобы успокоить ноющие нервы, Командующая вынесла свой приговор. — В прошлый раз, когда вы приходили к Синдзи, вы чуть не вызвали серьезное осложнение, которое привело к тому, что он чуть не задохнулся воздухом, благодаря вашим детским выходкам и незрелому поведению, и даже не думай открывать пасть, мистер Судзухара, или я заставлю тебя пожалеть, что тебе вообще вернули эту ногу. — Рицуко почти прорычала это. Тодзи, который на секунду подумал было высказать ей всё, что он думает о рыжей, благоразумно вовремя заблокировал голосовые связки. — Единственная причина, по которой я собираюсь позволить вам, клоунам, пойти проведать вашего приятеля, — это то, что одна лишь мысль о необходимости слушать вас еще минуту равносильна для меня обвинению в двойном убийстве. О, и если вы решите снова расстроить моего пациента, клянусь могилой моей матери, я велю кастрировать вас обоих. Без анестезии. Мальчишки сглотнули и зашипели, инстинктивно сжимая ноги, но вскоре сообщение дошло до их мозгов, вызвав улыбки на их лицах. — Вы имеете в виду, мы можем пойти к нему? — заорали оба подростка одновременно, заставив женщину поморщиться и выйти из себя. — ДА! — рявкнула она, ударив кулаками по довольно дорогому столу и опасно поднимаясь со своего довольно дорогого и удобного кресла. Она заметила с восхитительным удовольствием, как сорванцы вздрогнули от ее вспышки и вжались обратно в свои кресла. — А теперь убирайтесь к черту из моего кабинета! Подростки вскочили на ноги, поспешно спотыкаясь друг о друга, прежде чем побежать к двери. Они почти добрались до ручки двери, когда рев Рицуко снова парализовал их. — Стоять! — приказала она. Тодзи и Кенске сглотнули, не решаясь взглянуть на грозную Командующую. — Повернитесь. — Они повернулись, жалко дрожа. Рицуко подняла бровь, скрестив руки на своей груди, прежде чем спросить: — Кто впустил вас в мой кабинет, сорванцы? Подростки переглянулись в замешательстве, как будто это было самой очевидной вещью в мире. — Мисато-сан, — ответили они в унисон. Боже, это просто выбило ее из колеи. Иногда эти сорванцы вели себя как Аска и Синдзи. Она подавила желание содрогнуться от одной лишь мысли, которую этот образ вызвал в ее блестящем мозгу. — Да, Мисато... конечно, она. — злобно прорычала она. — Вы должны были уйти две секунды назад. Тодзи и Кенске снова вздрогнули, поспешно открывая дверь и в безумном броске устремляясь в лазарет. Как только дверь закрылась, Рицуко упала обратно в свое кресло, открыла нижний левый ящик и извлекла бутылку с чем-то зеленым и блестящим; явно напиток не для слабаков. Дизайн бутылки был изысканным, золотые завитки покрывали её всю, переплетаясь друг с другом в восхитительных маленьких кружках и создавая соблазнительные узоры по всей бутылке. Надпись спереди была достаточно ясна для всех. — Абсент — Лучшее из Амстердама Подавив желание безумно расхохотаться, она сняла крышку, позволяя аромату напитка распространиться по кабинету, прежде чем сделать большой глоток. Ее щеки покраснели, Рицуко достала из того же ящика наполовину пустую бутылку апельсинового сока и налила изрядную порцию зеленой жидкости в бутылку, смешивая их и создавая восхитительно выглядящий микс. Затем Командующая нажала кнопку вызова своего ассистента, и не прошло и двух секунд, как в дверь вошла миниатюрная молодая брюнетка с дружелюбной улыбкой на лице. — Могу я чем-то помочь, Командующая? — Да, можешь, — ответила Рицуко, помахивая бутылкой в руке. — Передай это поварам в кафетерии и скажи им проследить за тем, что Суб-командующая выпила это за обедом. Придумай какую-нибудь чушь о том, что это протеиновый коктейль или что-то в этом роде, просто проследи, чтобы она выпила всю эту бутылку. Ее ассистентка на мгновение опешила, прежде чем заметила игривый блеск в глазах Командующей, поэтому решила подыграть. — Слушаюсь, госпожа! — Быстро схватив зеленоватый напиток, ассистентка направилась в кафетерий. — О, — сказала Рицуко перед ее уходом. — И отмени все ее встречи до вечера. — Ассистентка отдала честь, поклонилась и удалилась выполнять свою работу. Да, ее гениальный план наконец-то осуществлялся. Наконец-то возмездие свершится. — Я научу тебя связываться со мной, Кацураги. Посмотрим, как тебе понравится отправиться в абсентовый трип перед всем твоим персоналом. — Она злобно хихикнула, вспоминая о наличии многочисленных камер по всему Гео-Фронту. Это означало тонны и тонны материала для шантажа, который она могла получить в любой момент. Несмотря ни на что, это казалось очень хорошим днем.

***

На другом конце города Аска тихонько напевала себе под нос, помешивая ингредиенты в соусе. Это был ее первый опыт приготовления лазаньи, поэтому было крайне важно обратить пристальное внимание на запах, вкус и текстуру соуса. Она остановила свой выбор на достаточно простой белой лазанье с курицей, прекрасно понимая, что попытка приготовить что-то более сложное приведет к беспорядку нечеловеческих масштабов, поэтому решила придерживаться инструкций в кулинарной книге. Несмотря на это, гора грязной посуды, казалось, продолжала расти, пока небольшая куча кулинарных отходов не стала слишком большой, чтобы ее игнорировать. Первые две попытки закончились катастрофой: один соус был слишком соленым и переперченным, а второй подгорел до черноты. Вздохнув в отчаянии, Аска начала выливать соус на пасту, щедро посыпая сыром, прежде чем поставить противень в духовку. Бог любит троицу. Довольная, рыжеволосая девушка вытерла выступивший на лбу пот, удовлетворенно вздыхая при виде результатов своего труда. В доме всё еще было относительно чисто, поэтому не было нужды слишком усердно убираться, разве что немного вытереть пыль в комнате Синдзи. Квартиру в данный момент занимала только она, поэтому, закончив, Аска села на удобный диван в гостиной, ненадолго задумавшись о том, что именно она делает. Никогда раньше она не убиралась и не готовила для кого-то другого. В те редкие разы, когда Мисато заставляла ее делать часть работы Синдзи, она делала это спустя рукава, прежде чем сдаться и позволить ему самому со всем разбираться. Никогда раньше она не готовила еду для кого-то другого; только для него. Это чувствовалось странно; не обязательно плохо или хорошо, просто было странно делать что-то для кого-то, кроме себя. Более восьми лет это было ее способом выживания, ее побегом от боли — полагаться только на себя и заботиться только о себе. Но медленно, нежно, настойчиво Синдзи сумел открыть дверь в ее сердце и найти там место. Она не могла не чувствовать легкое волнение и более чем немного нервничала при мысли о том, что Синдзи вернется в дом. Этот месяц показался ей самым длинным в ее жизни, включая время, проведенное в Комплементации и месяцы после смерти матери. Она готовила эту еду, потому что должна была, как тогда, когда пилотировала ЕВУ. Она должна была быть пилотом, быть лучшей, поэтому предприняла попытку и с треском провалилась. Она должна была ненавидеть Синдзи, презирать саму мысль о нем; она должна была презирать его присутствие, но она не могла заставить себя сделать даже это правильно. Где-то глубоко в сознании Аска задавалась вопросом, что произошло прошлой ночью, как ей удалось чувствовать себя так комфортно, так расслабленно и тепло, и просто счастливо, просто сидя с Синдзи и Мисато и какое-то время смотря телевизор. Она чувствовала себя как дома, каким-то образом прошлое и вся та чушь, что была между ними, казались бессмысленными по сравнению с близостью с теми, кому она была небезразлична. Но счастье было ускользающим и мимолетным. Здесь, сидя на диване без дела, без возможности занять свой ум, она снова стала жертвой клубка противоречивых чувств и сбивающих с толку желаний. Всё, что составляло ее личность, хотело только одного — просто сбежать, оставить этого идиота и пьяную сучку позади и двигаться дальше по жизни, забыть об аде, которым было это место, и укрыться где-нибудь в безопасности. Другая ее половина понятия не имела, что делать. Как загладить вину перед кем-то после того, как ты его изнасиловала? Возможно ли это вообще? Как извиниться после пыток? «Прости» — и всё? Следует ли ей вспороть себе живот мечом в более традиционной японской манере? Было бы этого достаточно? Какая насмешка, ничего не казалось достаточным; от этого сердце ныло, болело и сжималось в агонии. Если бы она только могла отстраниться от всего, от вины, боли и ненависти, если бы она только могла прожить всё заново. Аска сидела там в полнейшей и абсолютной тишине, едва моргая. Какая ирония; сколько раз она заставала Синдзи в точно таком же положении? Сколько раз она заставляла себя причинять ему боль, только чтобы удостовериться, что он не исчезнет и не умрет, не оставит ее одну? Какая ирония — полностью и тотально оказаться в чужой шкуре. Ее мысли блуждали по этим образам его, сидящего, с остекленевшими глазами, в то время как ужасные воспоминания пожирали остатки его рассудка. Вот как он себя чувствовал... каждый день. Словно бремя мировой боли лежит на твоих плечах, словно всё, что ты делаешь и чего не делаешь, ранит тех, кто тебе дорог. Словно само твое присутствие — яд для твоих близких. Она сама ни о ком не заботилась, пока не появился Синдзи и Мисато не предприняла свою собственную попытку заботиться о них. Эти двое были первыми людьми, которым удалось пробраться в ее сердце, и всё, что она делала до сих пор, — это отталкивала их от себя, возможно, даже чтобы защитить их от яда, которым было ее присутствие. Она вздохнула, рассеянно проводя рукой по горлу, касаясь едва заметных следов, которые оставили ногти Синдзи, когда впились в ее плоть. Она почти никогда не спрашивала его, почему он пытался убить ее дважды; она никогда даже не спрашивала его, как долго он блуждал один в разрушенном городе, выживая самостоятельно. Она никогда толком не спрашивала его, почему он убил всех, только чтобы вернуть их обратно, не пытаясь при этом причинить ему боль. Она не задавала этих вопросов, потому что боялась ответов. Она боялась узнать, что заслуживает удушения, боялась узнать, какие ужасы, какие невообразимые кошмары он пережил в свое одинокое время. Лгунья, — прошептал ее разум, полный самопротиворечия. — Ты спрашивала его, и когда он не смог ответить, ты испугалась. Когда он снова попытался задушить тебя, ты сбежала, трусливая сучка. Почему бы тебе просто не пойти и не купить ему что-нибудь, как во все те другие разы, грязная лицемерка? Она надеялась, что Синдзи не поймет неправильно. Месяцами ранее, после некоторых случаев, когда она «переходила черту», оскорбляя или избивая его, она пыталась загладить вину, покупая ему новую рубашку, или покупала какой-нибудь торт, который, как она знала, он любил, и оставляла на кухне, или обрабатывала раны, которые нанесла, чтобы они не загноились, или даже заходила к нему в комнату ночью, отчаянно пытаясь игнорировать его дрожь, и обнимала его какое-то время, совсем ненадолго. Жалкие, неудачные попытки казались еще более бессмысленными, чем когда-либо; слова, казалось, никогда не слетали с ее губ, «прости», так прочно застрявшее в груди, никогда не находило пути к ушам Синдзи, и, не успевала она опомниться, как снова начинала бить и кричать, снова впиваться когтями в его душу. Его глаза всегда выглядели такими мертвыми, как в тот раз, когда она очнулась после того, как он пытался задушить ее на пляже. Аска довольно ясно помнила его глаза; это было первое, что она смогла различить, восстановив часть чувств. У нее до сих пор мурашки бежали по спине от этих пустых, бездонных глаз, смотревших на нее с другой стороны костра. Внезапный звуковой сигнал вернул Аску в реальность, сообщая, что пирог, который она пекла, готов. Медленно, чтобы не издавать ни единого лишнего звука, она подошла к духовке и достала шоколадный торт, который приготовила. Он выглядел восхитительно и пах божественно, но она не могла съесть ни кусочка прямо сейчас. Взглянув на часы, она заметила, что у нее еще есть около двух-трех часов, чтобы закончить всё, что нужно, привести себя в порядок и поехать забирать Синдзи из больницы вместе с Мисато. Казалось несколько странным само осознание того, что Синдзи вернется в этот маленький домик. Около месяца он был заперт в больничной палате. Из-за нее Синдзи чуть не умер и теперь будет носить на груди два огромных шрама. Из-за нее Синдзи едва не сошел с ума. Из-за нее Синдзи всю оставшуюся жизнь будет осторожен с левым боком, потому что существует вероятность, что в его тканях всё еще застряли осколки костей. Аска прикусила губу, изо всех сил стараясь не заплакать. Не то чтобы раньше было лучше, но, по крайней мере, ей не приходилось всё время чувствовать себя такой виноватой... Разве не приходилось? Разве она не чувствовала вину каждый раз, когда видела его таким несчастным по непонятным для нее причинам, что приводило ее в такую ярость, что она кричала на него, чтобы он убрал это жалкое выражение с лица? Разве она не чувствовала ревность и собственничество, когда замечала, что он разговаривает с Рей, а не с ней? Прошло несколько минут, но вскоре ей надоело жалеть себя. Она решила встретить последствия своих поступков лицом к лицу, какими бы они ни были. Покрывая торт щедрым слоем шоколадной глазури, Аска задавалась вопросом, что произойдет, когда Синдзи вернется домой. Она надеялась, что он не будет мстить ей, даже если она этого заслуживает. Она боялась этой его стороны, очень боялась. В действительности она была в ужасе. Синдзи пугал, когда злился. — Хм... еще совсем чуть-чуть... — Аккуратно распределяя шоколад по всему торту, она высунула язык от усердия, медленно выводя линии и волны глазурью. Примерно через пять минут торт был готов, и, боже, как же она гордилась собой. Аска всегда гордилась своей способностью делать всё, за что бралась; ее одаренный мозг позволял Аске понимать концепции и решать проблемы быстрее среднего человека, единственная проблема заключалась в том, что эта способность ограничивалась практическими вопросами. В вопросах сердечных она обладала зрелостью и интеллектом новорожденного младенца. Довольная своим тортом, она убрала его в духовку, чтобы никакая вышедшая на пенсию — или не вышедшая — голодная Суб-командующая не вздумала позариться на приветственный подарок Синдзи. Она думала купить ему что-нибудь, но, зная его так хорошо, как она его знала, Аска понимала, что то, чего он хочет, сейчас слишком дорого для нее, поэтому она остановилась на следующем по значимости. Домашняя еда, приготовленная специально для него. Лазанью оставалось только поставить в духовку. Торт готов, дом убран, посуда вымыта. Ей больше ничего не нужно было делать, не на чем сосредоточиться и чем заняться. Сняв фартук, Аска направилась в ванную, в уме уже формируя смесь из шампуня, кондиционера и лосьона на сегодня. Синдзи любил фрукты, фруктовые запахи, свежие запахи. Неискушенному взгляду могло показаться, что она делает все эти приготовления для Синдзи в попытке загладить свою вину, и отчасти это было правдой. Она действительно пыталась что-то сделать для него, но правда заключалась в том, что выполнение всех домашних дел, готовка, уборка или иное занятие себя обыденными задачами помогало ей отвлечься от всех ужасных вещей, которые она пережила и совершила. С усталым вздохом Аска направилась в свою спальню, чтобы взять необходимые для ванны принадлежности. Рыжеволосая выбрала простой наряд: просто розовую футболку и шорты, ничего особенного, обычная домашняя одежда. Она всё равно не собиралась никуда выходить; шорты вполне подойдут. Ничто не могло сравниться с ощущением горячей воды, стекающей по всему телу, но принять ванну значило взглянуть на шрамы своей последней битвы. Эти шрамы, эти воспоминания пересиливали настоящее; они были иногда настолько яркими, что она кричала, вспоминая боль от копья, вонзившегося ей в глаз. Шрамы со временем побледнели, оставив после себя лишь едва заметные линии, но воспоминания всегда были свежи... Включив воду, Аска медленно села в ванну, стараясь вымыть с мылом каждую часть тела и тщательно заботясь о волосах. Ее руки двигались сами собой, смывая каждую частичку, каждый шрам с осторожной тщательностью, очищая каждый дюйм ее кремовой кожи. Она принимала долгие ванны; не торопилась, чтобы выглядеть наилучшим образом, но после Пятнадцатого Ангела Аска оставалась в ванной по крайней мере час, пытаясь тщетно смыть грязь с собственной души. Прошло более получаса, и, удовлетворившись ванной, Аска оделась соответственно случаю. У нее всё еще была гордость, которая ни при каких обстоятельствах не позволяла ей одеваться слишком официально или даже выглядеть слишком ухоженной, поскольку это подразумевало бы определенные вещи, в которых она всё еще не была уверена, поэтому рыжеволосая остановилась на обычной домашней одежде, взяв одну из своих любимых розовых футболок (которую Синдзи нашел для нее во время их недели в одиночестве) с большим медведем и надписью «Руки прочь, частная собственность» и облегающие джинсовые шорты. Выйдя из спальни, казавшейся ей совершенно чужой, но тем не менее принадлежащей ей, Аска сделала глубокий вдох, чтобы успокоить зудящие нервы; лишь благодаря самоконтролю ей удалось не начать грызть ногти. Прошлой ночью всё было так идеально, так правдиво, что в голове рыжеволосой это всё еще казалось невозможным, но сокрушительная тревога и смешанные чувства угрожали снова свести ее с ума. С одной стороны, была возможность быть по-настоящему близкой с Синдзи и Мисато, возможность оставить последние восемь месяцев позади и притвориться, что ничего не случилось, но она знала, что попытка жить жизнью, основанной на лжи, — это тупик. Она испытала это на собственном опыте. Ей еще столько нужно было спросить, столько гнева она отчаянно надеялась сбросить с груди, но теперь появился страх. Аска боялась своего собственного темперамента; у нее развилась склонность переводить всё на физический уровень в девяносто восьми процентах случаев после Третьего Удара, и она всё еще не была уверена в своей способности сдерживать вспышки гнева. Раньше у нее никогда не получалось. Так как ей почти ничего не оставалось, кроме как ждать Мисато и Синдзи, Аска села на диван и вспомнила. Она вспомнила всё то, от чего пыталась спрятаться с семи лет. Сделав глубокий вдох, Аска просто уставилась на стену, пытаясь понять, когда именно она начала терять контроль, или был ли он у нее вообще.

***

Тодзи, Кенске и Синдзи тихо сидели в маленькой палате; им мало что можно было сказать друг другу после того, что случилось в прошлый раз. Когда они поссорились друг с другом. Впервые в жизни. Глаза Синдзи были опущены, он стоически смотрел на свою левую руку, не утруждая себя взглядом на кого-либо из них; на этот раз не из-за стыда или страха, а из-за гнева. Он больше не мог ценить себя, основываясь на восприятии других. Слишком утомительно пытаться быть тем, кем не являешься. Он давно смирился со своими поступками, и его совершенно не беспокоило, что его наказывают, тем более если это делает человек, имевший полное право выместить на нем свой гнев. Тодзи сидел в кресле, которое обычно занимала Мисато, нетерпеливо ожидая, когда кто-нибудь что-нибудь скажет. Его всегда расстраивало неловкое молчание, как в те времена, когда Хикари приходила его навещать. Самый крупный из троицы никогда не был силен в словах, но он знал, что они пересекли невидимую, но четко установленную черту уважения, когда оскорбили Аску. В их маленькой группе это всегда было правилом; можно было время от времени обмениваться безобидными шутками, но всё,что открыто унижало бы рыжеволосую дьяволицу, было недопустимо. Тодзи знал, что прав; он слишком хорошо знал, чего эта сучка хочет от его друга, и его просто тошнило от того, что его лучший друг, причина, по которой он жив и с семьей, каждый день с трудом пытается поднять свою тощую задницу с кровати. Тодзи не винил его; кто захочет вставать, если это означает терпеть сумасшедшую гарпию? Кенсуке хмуро смотрел на белые стены. Ход его мыслей был схож с Тодзи, единственное отличие заключалось в том, что он верил, что происходит нечто более темное, более мерзкое, но держал рот на замке из уважения к нынешнему положению Синдзи. Все они молчали в течение последних месяцев, но отправлять Синдзи в больницу было неприемлемо. — Я не собираюсь извиняться, — просто заявил Тодзи, вызвав удивленный взгляд Кенске и яростный взгляд Синдзи. Он ответил на взгляд с равной страстью. — Не собираюсь. Ты не можешь просить меня относиться к этому нормально. Взгляд Синдзи потух, когда он вздохнул и снова предпочел уставиться на свою руку, не зная, что ответить. Тодзи вздохнул с отчаянием, в то время как Кен оставался тихим. Из них двоих Тодзи, вероятно, ненавидел Аску больше всех, но Кенсуке был более красноречив в своей неприязни к рыжеволосой, поэтому для крупного парня было сюрпризом, что тот до сих пор не проронил ни слова, ведь очкастый юноша гораздо лучше него умел объяснять свои эмоции. Быстро теряя терпение и скучая, Кенсуке решил полностью разобраться в фактах, прежде чем выносить суждение и снова расстраивать Синдзи. — Слушай, чувак, ты сказал, мы не понимаем, и мы не понимаем. Мы даже не знаем и половины того, что происходило во время битв с Ангелами, и мы понятия не имеем, что творилось во время Третьего Удара, и мы не собираемся заставлять тебя рассказывать нам, пока ты не будешь готов, но мы твои друзья. И ты не можешь просить своих друзей сидеть сложа руки и ничего не делать, когда кто-то причиняет тебе боль без причины. Сделав еще один глубокий вдох, Кенсуке наблюдал за неподвижной фигурой Синдзи в тщетной попытке поймать его взгляд. Опыт и месяцы общения с бывшим пилотом позволили ему понять, что его глаза всегда точно говорили, что он чувствует. Сам Синдзи пытался решить, что им рассказать, а что оставить в секрете, чтобы они хотя бы поняли, откуда он исходит. Слова скапливались, как желчь в горле, угрожая выплеснуть яд, который так долго пожирал его. Он никогда не признавался в этом никому, кроме самой Аски, и не без причины. Он боялся потерять друзей, как только они узнают точно, что он натворил. Они так волновались за него, что были готовы противостоять Аске и Мисато; они заслуживали знать правду, даже если это будет стоить ему их дружбы. — Давай, чувак... — взмолился Тодзи, вставая со стула и приближаясь к кровати Синдзи. — Ты сказал, мы не понимаем, так заставь нас понять. Синдзи снова вздохнул, чувствуя, как плечи бессильно опускаются. Он просто не мог нигде и ни по какой причине получить передышку, но такова была его жизнь в последние годы. Бегство всегда было вариантом; в конце концов, он бежал от своих собственных поступков восемь месяцев. Постоянные издевательства Аски были самым эффективным способом убежать от всего; наказывая себя, Синдзи мог убежать от самого себя. Утопая в чувстве вины, он мог уклоняться от своих прошлых поступков и притворяться, что расплачивается за них. Быть несчастным, в конце концов, легче, чем быть праведным. — Хорошо... — прошептал Синдзи почти неслышно. Он обмяк на кровати, пытаясь понять, почему у него никогда не может быть хотя бы одного дня покоя. Мальчик поднял взгляд на своих друзей, показывая им затравленный взгляд, который так долго сопровождал его лицо. — Может, вы думаете, что Аска просто пытается выместить на мне свой гнев или что-то в этом роде, но это не так. Я бы хотел... я бы хотел, чтобы всё было так просто. — Бровь Тодзи дернулась; в животе появилось тошнотворное чувство, означающее, что то, что Синдзи должен был им сказать, навсегда изменит их восприятие его. Он не хотел, чтобы это случилось. — Это началось еще когда мы сражались с Ангелами; всё пошло к черту между нами после Пятнадцатого, Ангела из космоса, который атаковал разум Аски. Эта тварь пытала ее; она вытащила все вещи, которые она пыталась забыть, все ее комплексы, травмы и швырнула ей в лицо. Это уничтожило ее, понимаете. А я... я ничего не сделал, чтобы помочь ей. Кенсуке сам на мгновение задумался, пытаясь осмыслить происходящее. Впервые Синдзи рассказывал им о своем опыте во время Войны Ангелов. В их маленьком кругу это было чем-то вроде правила, что такие темы лучше не затрагивать. И он, и Тодзи прекрасно знали, как тяжело и больно было Синдзи пилотировать, а тем более говорить об этом. Синдзи снова медленно, успокаивающе вздохнул, чувствуя обычный дискомфорт в грудной клетке. — Наверное, я не знал, как к ней подойти, как помочь ей. Я чувствовал себя таким бесполезным. Она плакала, кричала, устраивала истерики и посреди всего этого изо всех сил пыталась сказать мне, что ей нужен кто-то, кто будет рядом с ней, а я не слушал. Тогда я был так сбит с толку, всё было настолько неправильно и странно, что казалось, будто это происходит с кем-то другим. Я чувствовал себя таким оторванным от всех, от всего. Когда она плакала, я просто делал погромче свой SDAT и пытался заглушить ее. Не успел я оглянуться, как Ангелы были мертвы, Рей была мертва и каким-то образом вернулась к жизни, я понял, что она моя сестра и— — Воу, воу, воу, притормози-ка на секунду, — прервал Тодзи, выглядя ошеломленным. — Рей была твоей кем? — Моей сестрой, или сводной сестрой, я точно не знаю. Она была клоном моей матери. — Оба мальчика переглянулись, обмениваясь сбитыми с толку взглядами, прежде чем просто предпочли уставиться с вопросом на своего общего друга. — Ла-а-адно... — ответили они в унисон. Синдзи выглядел смущенным, прежде чем его охватил призрак печали. До сих пор было очень трудно думать о Рей и своих чувствах к ней, это вызывало слишком много болезненных вопросов, на которые он всё еще не нашел ответов. — Хм... слушайте, ребята, я не очень хочу говорить об этом, так что я просто расскажу вам, что я сделал, ладно? — Когда оба друга кивнули, Синдзи приготовился к тому, что собирался сказать. Его величайший позор, его самые отвратительные грехи вот-вот будут раскрыты. Никогда раньше он открыто не признавался в них никому, даже ей. — До того, как солдаты напали на нас, я пошел навестить Аску. Она пропадала где-то неделю. Я искал ее, правда искал, но нигде не мог найти и... и когда я нашел ее, я не смог... я ничего не смог сделать. Она просто лежала там, морила себя голодом, ни о чем не заботясь. Я... Я позвонил во Второй Отдел из таксофона, я даже пытался изменить голос, потому что... я боялся. Оба его друга оставались почтительно молчаливыми, пытаясь усвоить информацию. Возможно, они слишком поспешили с осуждением поступков Аски, но всё еще не было существенной причины для того состояния, в котором она оставила Синдзи. Конечно, он был трусом, но кто на самом деле знал, как обращаться с Аской? Даже Хикари не удалось понять или поддержать ее во время срыва; эта девушка была просто невозможна, с ней нельзя было договориться. Может быть, она поссорилась с Синдзи, он ответил, а она не смогла совладать со своим темпераментом? — Затем она впала в кому, и всё как-то случилось разом. Мисато ушла в свой собственный мир мести, Аска сдалась, а я просто... я не знал, что делать, куда идти. Я даже не был уверен, жив ли я еще, потому что всё казалось таким далеким. Синдзи сделал еще один небольшой перерыв, чувствуя, как ноет бок. Он медленно вдохнул воздух, прежде чем спокойно выдохнуть через ноздри, и на мгновение почувствовал себя расслабленным. Тодзи и Кенсуке смотрели на Синдзи в изумлении, всё еще ожидая чего-то существенного в фактах, что могло бы хоть как-то объяснить поведение Аски. — Когда я пришел к ней, я просто... — Слова застряли в горле, но они угрожали задушить его отвратительным привкусом стыда. Если он признается в своем мерзком, отвратительном грехе единственным оставшимся друзьям, они, несомненно, тоже бросят его, и не без причины, но ничего другого ему не оставалось; бежать больше было некуда. Слезы жгли глаза, когда воспоминания снова нахлынули, раскрашивая сцену в его голове тошнотворными деталями. Он попытался опустить взгляд, чтобы они не заметили слез, но это была тщетная попытка. Оба мальчика встревожились, когда заметили, что плечи их друга поникли, а тело задрожало. Красные лампочки зажглись в их головах, когда они вспомнили довольно живописные угрозы Рицуко о кастрации, и в тот же миг оба мальчика оказались рядом с Синдзи. — Чувак, ты в порядке? Тебе не обязательно продолжать, если не хочешь, — сказал Кенсуке в страхе, бросаясь к Синдзи. — Ага, отдохни, Синдзи. Не нужно себя напрягать. — Тодзи положил руку ему на плечо, чувствуя, как оно дрожит от беззвучных, едва сдерживаемых рыданий Синдзи. Синдзи несколько раз шмыгнул носом, пытаясь взять себя в руки и продолжить; его заживающие раны, впервые за неделю, не были причиной его подавленности, они спокойно проходили свой целебный процесс. Нет, на этот раз его останавливал огромный стыд, грозивший разорвать его пополам. — Я в порядке, ребята, я в порядке. Просто это... это очень трудно сказать... — Оба друга расслабились, увидев, что причиной такого состояния Синдзи было просто слишком сильное эмоциональное потрясение, а не какое-то опасное для жизни осложнение. Тодзи, хоть убей, не мог понять, что именно Синдзи хочет им сказать, но он терял терпение. Ничего из сказанного им до сих пор не было чем-то существенным. — В тот день, когда я пошел навестить ее, напали силы JSSDF, но я ничего этого не знал. Видеть Аску такой разрывало меня на части. Она просто лежала там, ничего не делая; она не кричала на меня, не кричала на Мисато и даже не боролась за свою жизнь, она просто ждала смерти. Она сдалась; сдалась и оставила меня одного разбираться со всем этим дерьмом. Я так ненавидел ее, я хотел, чтобы она помогла мне, даже если бы просто оскорбила меня; всё было бы лучше. Я чувствовал, что она бросила меня, как и все остальные... Тодзи сжал правый кулак, пытаясь успокоиться, пока Синдзи молчал. Не будь он таким бесполезным пилотом, он мог бы быть рядом со своим другом, хотя бы для поддержки. Крупный парень посмотрел на стул, на котором сидел, думая о своей сестре и о жертвах, на которые Синдзи пришлось пойти, чтобы она была жива и с ним в тот день. Синдзи спас его семью, а он ничего для него не сделал. Аска делала с ним Бог знает что, а он ничего не делал. Его мысли были прерваны, когда Синдзи произнес слова, которые позже определят их дружбу. — Я пытался разбудить ее, тряс ее, говорил с ней, умолял о помощи, но она просто лежала. Я ненавидел ее, но она была единственным человеком, с которым я действительно чувствовал связь, поэтому я потянул за ее рукав и... и... ее халат расстегнулся. Кенсуке почувствовал холодный, леденящий озноб, пробежавший от затылка до самого копчика. Внезапно он не захотел знать; внезапно в воздухе повисло чувство тошноты, болезни, предупреждавшее его о том, чтобы не слушать, но он ничего не мог поделать. Он должен был знать. — Я должен был снова прикрыть ее, должен был держать ее за руку, пока она не очнётся, должен был остаться рядом с ней, чтобы защитить ее. Но я... мне так надоело, что меня используют, я так устал от нее, от всего, поэтому я подумал: «если ты собираешься сдаться, то и я тоже». И я сделал это, я... Начал мастурбировать. Оба мальчика почувствовали себя так, будто им вылили на лица ушат холодной воды. Слова какое-то время были просто непостижимы для их мозгов. — Что? — спросили они в унисон. — То, что я только что сказал. Армия приближалась, я должен был защитить ее. Она была беспомощна впервые с тех пор, как я ее знал, она была беспомощна, она нуждалась во мне, а я, блядь, мастурбировал, глядя на ее грудь. — Голос Синдзи был полон такого отвращения, что казалось, будто он только что выплюнул последнюю фразу. Затем наступила тишина. — Я сделал это, и когда закончил, мне стало так хреново от самого себя, что я искал какое-нибудь место в NERV, какое-нибудь убежище для такой отвратительной крысы, как я, и сел там гнить. Всё перестало быть важным в тот момент; я молился, чтобы кто-нибудь пришел и вышиб мне мозги, чтобы мне больше не приходилось думать. Я хотел просто навсегда убежать и исчезнуть. Клянусь вам, когда я почувствовал дуло пистолета у своего виска, я поблагодарил за это Бога. Но Мисато спасла меня и притащила мою задницу к лифтам, чтобы я мог помочь Аске. Она очнулась и в одиночку сражалась с девятью Евангелионами. Мисато доставила меня и в процессе была ранена, поэтому она затолкала меня в лифт и погибла. Она пыталась задеть то немногое, что во мне осталось, но когда я добрался до гаражей, Модуль 01... был покрыт бакелитом. Куда бы я ни посмотрел, везде был бакелит, блокирующий путь. Поэтому я сдался; я сел там, лицом к Модулю 01, и ждал смерти. Синдзи вцепился в свою простыню с неистовой силой, встретившись взглядом с друзьями, давая полное представление о той ярости, которую он испытывал. Ярость, стыд и бесконечная ненависть к себе смотрели им в глаза. — Аска так отчаянно сражалась, я слышал, когда она побеждала, и слушал, когда начала проигрывать. Я слышал, как она кричала от боли... Она кричала так громко, она ждала меня, ждала, когда Непобедимый Синдзи придет ей на помощь хоть раз, и знаете, что сделал я? Оба мальчика отшатнулись, когда взгляд Синдзи стал адским, и он закричал. — Ничего! Я сидел на своей заднице и позволил этим... этим гребаным монстрам сожрать ее. Они... они сожрали ее, они, блядь, сожрали ее заживо! Я слышал это, каждую секунду! Эта штука, Модуль 01, мама... она ждала, пока Аску... победят, она хотела, чтобы я это увидел... и я ничего не сделал. Я сидел там, как трус, и позволил ей умереть! Я мог бы что-то сделать! Я мог бы спасти ее, я мог бы предотвратить Третий Удар! Но я позволил этому случиться, я... бросил ее... Наконец слезы прорвались; рыдания сотрясали всё его тело, когда воспоминания снова нахлынули на него. Дрожь сотрясала его худощавую фигуру, пока его друзья пытались переварить всю ту ужасную информацию, которая только что обрушилась на их неподготовленные умы. — Так вот, поэтому она меня так ненавидит. У нее есть все причины для этого; я позволил ей умереть, я надругался над ней. Если вы спросите меня, избить меня до полусмерти — лишь малая часть того, что я заслуживаю. Она даже не осознает, что делает, половину времени. Идите и... (кашель)... идите и дайте сожрать себя заживо и разорвать на куски, и скажите мне... скажите мне, изменит ли это вас. После восьми месяцев страданий от адских нервных срывов один за другим, Синдзи каким-то образом научился себя контролировать. Он делал медленные, долгие вдохи, чтобы успокоиться, пытаясь сдержать свежий поток слез, обычно сопровождавший его воспоминания; через несколько секунд ему удалось успокоиться, но Синдзи держал голову низко и рот закрытым. Он не хотел смотреть на своих друзей, точнее, бывших друзей. Может, им станет скучно и они уйдут, не заставляя его говорить это, может, они будут настолько отравлены его присутствием, что в любой момент оба встанут и уйдут— Он был выведен из своих размышлений, когда пара сильных рук схватила его за плечи, заставив повернуться и посмотреть в лицо Тодзи; парень смотрел на него без всяких эмоций, его выражение было нейтральным, почти расслабленным. Синдзи собирался спросить его, что случилось, когда другой парень обнял его, стараясь не давить на ребра и не сжимать слишком сильно. Синдзи был парализован, не в силах понять, что происходит; он ожидал оскорблений, может быть, даже пару ударов, но объятий? — Хм, я... не— — Ты нес этот груз всё это время. Прости, что не видел этого раньше, но теперь мы здесь для тебя, брат. — Тодзи осторожно похлопал его по спине, прежде чем отодвинуть Синдзи на расстояние вытянутой руки и встать с его кровати, показывая ему улыбку на своем лице. Его улыбка стала чуть шире, когда он увидел окаменевшее, недоверчивое выражение лица Синдзи. Кенсуке похлопал его по правому плечу, также осторожно, чтобы не задеть травмы. — Слушай, чувак. То, что ты сделал, было очень хреново, но мы твои друзья, мы не собираемся судить тебя, как пара бесчувственных придурков. Ты, очевидно, прошел через тяжелое дерьмо, которое ни я, ни этот парень даже представить себе не могут, хотя если когда-нибудь ты решишь рассказать нам и об этом, то это тоже нормально, но я отвлекся. Мы согласимся, что то, что ты сделал, было низко и очень мерзко, а также согласимся, что даже при этом избивать тебя так — это чересчур, но я снова ухожу от темы. Я пытаюсь сказать, что мы здесь для тебя, несмотря ни на что. Мы твои друзья и будем рядом с тобой, даже если это означает терпеть ядовитое присутствие этой эгоцентричной, невыносимой су— ШЛЕПОК Тодзи сердито посмотрел на своего очкастого товарища, снова шлепнув его по голове для верности. Успокоившись, он обратился к их всё еще застывшему другу. — Он пытается сказать, что теперь мы примерно понимаем причину, почему она делала то, что делала. Мы не простили ее и, вероятно, никогда не простим, но мы отстанем от нее, если ты так сильно этого хочешь. О, и еще он имеет в виду, что если тебе когда-нибудь понадобится поговорить с кем-то об этом, мы здесь для тебя, даже если просто как пара тупых слушателей. Не пойми меня неправильно, это было чертовски мерзко, чувак, и я бы навалял тебе, если бы ты не был уже ранен, но мы решим проблемы по мере их поступления. Синдзи продолжал смотреть на него так, будто у того выросла вторая голова, его мозг отчаянно пытался осознать, что его друзья каким-то образом еще не сбежали. — А? — Я сказал, это было чертовски мерзко! Я имею в виду, если бы ты сделал такое с моей сестрой, я бы, наверное, тоже тебя избил, но не до такой степени! — Хм. Ла-а-адно? — Всё нормально, Син-мен, мы всё еще друзья, мир не взорвался, и жнец за нами не пришел, так что расслабься уже! Боже, хорошо знать хотя бы часть фактов теперь! Мне так легче от того, что я знаю, почему я могу и почему не могу ненавидеть Красную Дья— ШЛЕПОК — Ты заткнешься, черт возьми? — Эй, какого черта! Ты всё это время говорил, как дешевое печенье с предсказаниями, а я не могу высказать свое мнение! — Не тогда, когда то, что ты говоришь, глупо и бестактно! — Ну, извини-и-ите, мистер рыцарство! Когда ты в последний раз хотя бы дверь открывал перед Хикари, а? — Какое это вообще имеет сейчас значение? И имей в виду, я открыл для нее дверь сегодня утром! — О-о-о, так вот где ты был всю ночь! Могу только предположить, что ее отец и сестры в курсе, нет? — З-Знаешь что? Я закончил разговаривать с этим парнем. Увидимся, Син-мен, загляну к тебе завтра, может, поиграем в видеоигры и всё такое. А потом серьезно поговорим о том, что ты только что рассказал нам, ладно? Пока! Кенске с недоверием уставился на Тодзи, когда крупный парень показал ему средний палец и помахал Синдзи. Он застыл в шоке на мгновение, прежде чем вспомнил одну важную деталь в предыдущем разговоре. — Эй! Приставка моя, какого черта ты строишь из себя того, кто пойдет к Син-мену без меня? Эй, не уходи от меня, вернись! Ты даже дороги не знаешь! Остаток разговора быстро затих в бесконечных коридорах медицинского отделения, когда оба мальчика уходили всё дальше и дальше. Синдзи сидел на кровати, задаваясь вопросом, был ли это еще один из тех вызванных наркотиками снов или он наконец окончательно сошел с ума и теперь живет в фантастическом райском мире, придуманном его мозгом. Чтобы быть абсолютно уверенным, что он не спит, Синдзи изо всех сил ущипнул себя. Когда ничего не произошло, он выдохнул воздух, который задерживал. Он чувствовал себя немного легче; он никогда раньше ни с кем этим не делился, и знать, что у него есть поддержка друзей. Несмотря на всё это, Синдзи чувствовал злость, потому что все, казалось, осуждали Аску, в то время как на самом деле следовало осуждать его. Это не Аска бросила пост и оставила всех умирать. Восемь месяцев психологических самоистязаний научили его этому, но люди, которых он знал, казались полными решимости сделать из него жертву, а Аску выставить каким-то монстром. Ему это надоело; если кто и был монстром, так это он. Аска была просто еще одним человеком, которого он запятнал своим гнилостным присутствием. Счастье и покой всегда ускользали от него — факт, с которым он научился мириться на протяжении всей своей жизни. Это ощущалось так, будто быть несчастным было его естественным состоянием, но посреди своего несчастья он чувствовал потребность вернуться домой и быть с Аской. Она, в конце концов, была единственным человеком, которому удалось до него достучаться; она была единственной, кто действительно знал его. Она и Мисато были единственной семьей, которая у него была. Он снова отвлекся от своих мыслей, когда дверь открылась, на этот раз явив его опекуна и ее не слишком дружелюбную подругу, Командующую Акаги. Они, казалось, о чем-то спорили, так как впервые с момента его поступления в больницу Мисато не удосужилась прервать свою дискуссию, чтобы поприветствовать его или даже помахать ему. Синдзи предположил, что случилось что-то плохое. — Я не могу поверить, что ты чуть не заставила меня выпить абсент! Ты разве не знаешь, что я пытаюсь бросить пить? — О, и ты полагаешь, что у меня есть время и терпение иметь дело с подростковыми выходками и детской чушью, да? — Ой, да ладно тебе, Риц! Они сводили меня с ума, мне нужно было что-то, чтобы они оставили меня в покое! — И отправить их в мой кабинет было твоей гениальной идеей? Эти идиоты заставили меня потратить почти час моего времени на их чушь! Мисато сдалась, быстро устав от разговора, и повернулась, чтобы впервые с момента своего появления в комнате взглянуть на Синдзи. Вечно привлекательная женщина виновато улыбнулась, ее щеки слегка покраснели от смущения. Вскоре она пришла в себя и приблизилась к кровати Синдзи с довольной улыбкой на лице. — Привет, Синдзи-кун. Как себя чувствуешь? Готов ехать домой? — спросила она, похлопав его по голове и игриво взъерошив его каштановые волосы. — Д-да. Я готов ехать домой. — Синдзи ответил улыбкой, хотя и несколько натянутой, но эмоция в ней была искренней. Его глаза на мгновение сузились, когда он встретился взглядом с Рицуко, которая просто посмотрела в планшет в своей руке и сделала несколько записей. Закончив, доктор бросила взгляд на тело Синдзи и написала еще немного, прежде чем приблизиться к его кровати. — Здесь всё, кажется, в порядке, ты можешь идти, Синдзи-кун. Я распоряжусь, чтобы тебе принесли одежду, и ты будешь готов. Теперь не забывай принимать таблетки, которые я прописала, и вводить сыворотку два раза в день. Что ж, думаю, мы всё... что это за футляр? Впервые заметив футляр для виолончели, лежащий в углу комнаты, разум Рицуко в секунду пришел в состояние повышенной готовности. Эта вещь могла быть бомбой или могла содержать какое-либо записывающее устройство. — О, я нашел это сегодня утром за своей кроватью, — сказал Синдзи. — Понятия не имею, как это сюда попало. Мисато тоже моргнула и с подозрением уставилась на футляр. Обе женщины обменялись понимающими взглядами, и не прошло и секунды, как Рицуко крикнула: «Охрана!» Двое мужчин в черных костюмах вбежали в палату с оружием наготове, готовые подавить любую угрозу. — Отнесите этот футляр в лабораторию и проверьте на отпечатки пальцев, — приказала Рицуко. — Также убедитесь, что всё внутри него тщательно проверено. Ищите также аудио- и видеопередатчики. Мужчины взяли футляр и стремительно побежали в лабораторию, снова оставив их троих в полной тишине. — Хм... что происходит? Это просто виолончель, знаете, там даже открытка была и всё такое. Я думаю, это подарок. — Синдзи взглянул на них обоих, заметив, что Мисато слегка ерзала и смотрела в пол, избегая его взгляда. Рицуко достала свой КПК, извиняясь по какому-то поводу, и тоже совершила эффектный побег из быстро становящейся напряженной ситуации. Глаза Синдзи сузились при виде выражения лица Мисато и удаляющейся Рицуко; явно было что-то, что они не хотели, чтобы он знал. — Я имею в виду, я понимаю, если никто не знает, откуда это взялось и всё такое, но было ли всё это действительно необходимо? — Не получив в ответ ничего, кроме нервного смешка Мисато, глаза Синдзи сузились еще больше, он чувствовал, как гнев понемногу поднимается в нем. — Вы что-то скрываете от меня? Глаза Мисато распахнулись при этих словах, она наконец повернулась, чтобы посмотреть Синдзи прямо в глаза, и да, она могла сказать, что он начинает злиться. Это было ожидаемо, в конце концов, она еще не дала ему повода снова доверять ей, так что, возможно, пришло время начать быть честной. Мисато глубоко посмотрела в его глаза, в ее взгляде ясно читались беспокойство и честность. — Синдзи, вы с Аской спасли мир; это означает, что вы оба — известные фигуры. Много людей по всему миру знают, кто вы и что вы оба принесли в жертву ради нас, но не все эти люди доброжелательны или даже согласны с тем, что мир был восстановлен. Есть всевозможные религиозные фанатики, которые думают, что это был Апокалипсис, описанный в их священных книгах, конец света, и сам факт того, что мы всё еще живы, для них как оскорбление их верований. Женщина села на стул, который всегда занимала, навещая его, и взяла его руку в свою. Теплое чувство разлилось по телу Синдзи, успокаивая гнев, который сначала дал о себе знать в его груди. Он ничего не мог с собой поделать; он просто ненавидел, когда ему лгали. — Это значит, что вы оба — мишени для множества плохих людей, и моя работа — убедиться, что вы оба в безопасности, хорошо? Так что не волнуйся, если виолончель пройдет проверку, я прикажу доставить ее домой. Если кто-то прошел через все трудности, чтобы оставить это здесь, значит, ты должен это сохранить. Прости, если ты подумал, что я что-то скрываю от тебя, Синдзи-кун, но я просто не хочу взваливать еще больше стресса на твои или Аскины плечи. Затем Мисато поднялась со стула и села на кровать Синдзи, всё еще крепко держа его за руку. Она нежно поцеловала его в лоб, взъерошила волосы и осторожно обняла, стараясь не потревожить его раны. Бессознательно руки Синдзи тоже обвили ее спину. — Я просто не хочу снова потерять никого из вас. Я хочу, чтобы вы были счастливы, выросли и жили своей жизнью. — Ты просто хочешь оставить квартиру себе... чтобы пригласить Макото, — пробормотал Синдзи себе под нос, достаточно громко, чтобы она услышала. Мисато усмехнулась, прежде чем осознала значимость только что произошедшего. — Икари Синдзи, ты только что пошутил? После смеха и медленного, болезненного переодевания с посторонней помощью, Мисато отвезла Синдзи на инвалидной коляске к машине, и они отправились домой. Мальчик занялся наблюдением за прогрессом, достигнутым в восстановлении Токио. Здания снова гордо возвышались в современном городе, и хотя многие из них еще строились и достраивались, руины, оставленные Третьим Ударом, быстро убирали. Он с радостью заметил отсутствие обломков на улицах, что позволяло машинам передвигаться по ним, а это означало, что население не только растет, но и работает и процветает. Он не мог не почувствовать вину снова; не будь его, не было бы нужды и в восстановлении. Самой Мисато было трудно сосредоточиться на дороге, она боялась реакции Синдзи на новость о том, что его отец вернулся из Красного моря Мальчик, очевидно, до сих пор не слышал и не видел последних новостей, что оставляло ее с неприятной, мучительной и тягостной обязанностью — сообщить Синдзи, что его отец, человек, отправивший его в сущий ад, жив. Она сглотнула, едва не врезавшись в кусок скалы, и притворилась, что пристально смотрит на дорогу, стараясь украдкой поглядывать на своего юного подопечного. Синдзи выглядел безучастным; его глаза были опущены и печальны, вероятно, потому, что он снова чувствовал себя ответственным за хаос и обломки, которые Третий Удар оставил после себя в том, что когда-то было их домом. Сколько бы раз Мисато ни усаживала его рядом и ни говорила, что это не его вина, он постоянно винил себя. Прекрасно понимая, что хорошего способа сообщить ему эту новость не существует, и никогда не будучи сторонницей приукрашивания, Мисато сглотнула во второй раз и глубоко вздохнула, чтобы успокоить зудящие нервы. — Так, хм... Синдзи, думаю, тебе нужно кое-что знать. Синдзи перевел внимание на свою опекуншу, удивленно вскинув бровь. — А? Что такое? — Он почувствовал некоторое облегчение от того, что Мисато отвлекла его: вид стольких разрушенных зданий всё еще преследовал его, но нервная манера поведения Мисато заставила его встревожиться. Мисато сделала еще один глубокий вдох, пытаясь контролировать тон голоса. Она хотела сообщить ему новость как можно мягче, но тема Командующего никогда не была легкой. — Ну... Пару дней назад, хм, Командующий, твой отец... он... он вернулся. Взрыва кашля, которого она почему-то ожидала, заметно не было, что удивило опекуншу Синдзи настолько, что она чуть не проехала на красный свет и не была раздавлена мчащимся с другой стороны улицы трейлером. Мисато остановилась как раз вовремя, чтобы не пересечь стоп-линию, и повернулась, чтобы посмотреть на Синдзи, опасаясь худшего. То, что она увидела, заставило ее открыть рот: Синдзи спокойно смотрел на нее, с слегка удивленным выражением на и без того печальном лице. — Вернулся? Хм. — Хм... Тебя это совсем не волнует? Ну, знаешь, учитывая ваше прошлое и всё такое... Синдзи равнодушно посмотрел на нее, затем пожал плечами и снова уставился на светофор. — Ну, думаю, нельзя пройти через такую штуку, как Третий Удар, и ничему не научиться. Я вроде как понял, почему он делал то, что делал. Не то чтобы я собирался прощать его за это, но я понимаю его. Думаю, если бы что-то подобное произошло с Аской - я бы сделал то же самое. Я понял, что должен перестать искать его одобрения, перестать жить ради него; он просто не способен это дать, так что мне на него наплевать. Раньше я действительно ненавидел его за то, что он использовал меня, использовал всех нас, но в конце концов не он дергал за ниточки. Я не ненавижу его, но и уважения к нему не испытываю. Наверное, я больше не считаю этого человека семьей. Синдзи посмотрел в небо, сам удивляясь отсутствию каких-либо эмоций. Его отец был ублюдком, да, но он был ублюдком, потому что это был его единственный способ справиться со смертью матери, даже если он так и не научился жить без нее. Вот почему он рехнулся и задумал взорвать мир к чертям, чтобы посреди Армагеддона извиниться перед своей столь же безумной женой. Может быть, он мог бы стать тем звеном в семейной цепи, которое не пыталось бы уничтожить человечество. А, нет, он преуспел в семейном начинании и теперь мог двигаться дальше. Синдзи лыбнулся небу. — Теперь у меня есть настоящая семья. — мальчик задумчиво приложил палец к подбородку. — Хм... и всё же, можешь устроить так, чтобы я мог ударить его по лицу? Мисато за секунды перешла от изумления к глубокому умилению, и вскоре уже проливала слезы и смотрела на Синдзи как на котёнка , что, конечно, заставило мальчика почувствовать себя крайне неловко. Когда она протянула руки, Синдзи понял, что обречен, но всё еще надеялся любой ценой избежать очередных слюнявых объятий Мисато. Взглянув на светофор, он увидел свое спасение, когда загорелся зеленый. — Мисато-сан, смотри! Зеленый, нам нужно е-! Несмотря на его героические усилия, Синдзи снова подвергся пытке ее объятиями. — О-о-о, посмотрите на него, совсем взрослый! Я так горжусь! Ты же у меня самый милый на свете! — Мисато прижала его к своей пышной груди, затем схватила за щеки и начала их тискать. — Когда ты успел стать таким зрелым? А вот милашкой ты быть не перестаааал ! — Хм, Мисато-сан, мы задерживаем движение, — неловко пробормотал Синдзи, почти оглушенный возрастающим количеством гудков и брани, летящей в их сторону. Несмотря на его мольбы, она продолжала тискать его, как котёнка, около целой минуты, пока крики других водителей не достигли опасного уровня. Остаток пути домой они провели в спокойной расслабленности, каждый погруженный в свои мысли.

***

Гендо сидел на жестком, ветхом матрасе своей тюремной камеры, спокойно ожидая, когда охранники соизволят явиться и поднять большую шумиху по любому поводу. В конце концов, на полу всё еще истекал кровью мертвый убийца. Способности мальчика были поистине примечательны; если охранники так долго не появлялись, значит, каждая деталь его нападения была тщательно просчитана. В нагрудном кармане лежал небольшой диск, который в любой момент мог облегчить ему процесс обретения свободы. Мало чего политики боятся больше, чем шантажа, и о да, у него действительно был материал для шантажа на этом диске; с достаточной удачей он смог бы снова вернуть себе свою должность, но действовать придется осторожно. Похоже, силы, управляющие миром, снова грызутся между собой, и Япония была в лидерах, поскольку в их распоряжении всё еще находился более-менее функционирующий Евангелион, а это означало, что не только SEELE, но и весь мир обратит свой взор на получение технологии и секретов S2 ядра. Медленно дыша, он расслабил чувства, вспоминая слова мальчика. Гендо на мгновение замер, заметив дымящийся ствол оружия перед собой и тот факт, что он всё еще жив, и только когда осознание этого глубоко проникло в его мозг, он обернулся и увидел мертвеца, лежащего на полу не дальше чем в метре от него. Его острый ум не терял времени на анализ ситуации: очевидно, это был еще один убийца, на этот раз взрослый, и, очевидно, его собственной жизни ничего непосредственно не угрожало, поскольку от убийцы ожидался один идеальный выстрел. Но если мальчик был здесь не для того, чтобы убить его, какова была его цель? Всё это пронеслось в голове Гендо за те несколько секунд, что он смотрел на мертвого охранника, прежде чем снова обратить взгляд на фигуру поменьше, стоявшую перед ним. Мальчик, Дмитрий, улыбался ему, опуская оружие. В руке Гендо дрогнул мускул, когда он приготовился противостоять мальчику, но Дмитрий заметил это и снова направил на него пистолет. — Я бы не советовал этого делать, Командующий. Видите ли, нас всегда отправляют парами, чтобы молодежь «училась ремеслу», но у меня, кажется, проблемы с субординацией. Забудьте об этом, вам, должно быть, интересно, почему вы всё еще живы, и я с удовольствием объясню это в те короткие мгновения, что у нас есть. Увидев, что Гендо снова расслабился, Дмитрий продолжил. — У нас общий враг, Командующий; вы знаете, кто они. Меня наняли эти лица, чтобы убрать вас, вашего сына, Первое и Второе Дитя и всех, кто встанет на моем пути, но, видите ли... я несколько устал выполнять их приказы. У меня теперь новый босс, которому нужно, чтобы вы были на своем месте, чтобы вести их войну. Гендо оставался молчаливым, но настороженным, наблюдая за языком тела мальчика. Тот был полностью под контролем, ни одного лишнего или ненужного движения; этот мальчик был по-настоящему опасен. Гендо прищурился. — Войну? — переспросил бывший Командующий. — Да, войну. У SEELE всё еще много военной и экономической мощи, но они потеряли все свои политические связи, их вынуждают обращаться к наркобаронам, чтобы проводить свои боевые корабли через зоны, свободные от радаров. Они скоро сделают свой ход. Зачем жить в мире, где они не короли? Мальчик напомнил ему Синдзи, и от этой мысли по спине пробежал холодок. — Ева 02 пробудилась. Ему удалось регенерировать, и теперь он поглотил ядра многих Евангелионов. Если SEELE заполучит в свои руки стабильное ядро S², им понадобится не больше пяти лет, чтобы скопировать его и построить себе машину, подобную богу. Они убьют всех, кто когда-либо приближался к технологии Евангелионов, чтобы все секреты достались только им. Они соберут свои команды и начнут собирать и продавать технологию по всему миру. Это если они не попытаются устроить еще один Удар. — Можете себе представить? Через несколько лет, если у вас будут деньги, вы сможете купить собственного ЕВУ! Теперь, когда Ангелов больше нет, мы перестанем притворяться единым видом, и через год-другой мы вернемся к тому, что умеем лучше всего: убивать друг друга. А Евангелионы — замечательные машины для убийства. Любая страна с функционирующим Евангелионом станет силой, с которой придется считаться. И кто знает, насколько сильна теперь Ева 02... внезапно Четвертый Удар не кажется таким уж невозможным. Впрочем, вы и так всё это знали. Что касается сегодняшнего дня. Это вовсе не судебное преследование. Группа послов и канцлеров, посланная, чтобы оформить вашу экстрадицию в международный суд, где вас будут «судить» и, вероятно, приговорят к смерти — скорее всего, к публичному повешению, — это группа, которую вы хорошо знаете. С этими словами мальчик левой рукой извлек из куртки небольшой диск и положил его в нагрудный карман Гендо. Он сильно хлопнул мужчину по груди, его усмешка стала шире, когда он снова не получил никакой реакции. Он засунул руку в задний карман своих боевых штанов и достал еще около двадцати или более дисков. Затем он присел на корточки, осторожно простукивая кирпичи, пока один из них не издал глухой звук; он вынул его из стены и поместил диски в отверстие. Закончив, он вернул кирпич на место. Мальчик двигался быстрее, чем Гендо успевал осознать; через секунду он оказался в нескольких дюймах от его лица. Гендо почувствовал холодный металл пистолета, который с силой прижали к его левой руке. Любой другой мужчина отреагировал бы, но он был Икари Гендо, Король Ублюдков. Никакой ребенок его не запугает. — Ваша задача — обеспечить правильное использование ЕВЫ в этой фантастической заварушке, а затем, когда все будут мертвы, другая ваша задача будет заключаться в том, чтобы отправить этого гребаного монстра в тартарары, или позволить мне сделать это, если до того дойдет. Закрепив оружие в руке Гендо, Дмитрий отступил от него и одним плавным движением схватился за спинку стула и подбросил себя к потолку, выбив ногой незакрепленную металлическую пластину — возможно, тот самый путь, которым он изначально проник в камеру. Прежде чем покинуть камеру через отверстие в потолке, мальчик обратился к Гендо с куда более зловещим взглядом, от которого по спине Командующего снова пробежал холодок. Такое ощущение, будто на него смотрел сам Синдзи. — Поймите меня правильно, у меня в этом деле личные интересы. При всем уважении к Икари Синдзи, если вы провалите задание или попытаетесь меня надуть, я привяжу вас к стулу колючей проволокой и выпотрошу вашего сына и дочь у вас на глазах. Можете на это рассчитывать. Не говоря ни слова, крупный мужчина кивнул, понимая, что полученная угроза была более чем реальной. Командующий ни на йоту не утратил своего холодного, расчетливого поведения, равно как и мальчик — своей саркастичной и несколько тошнотворной усмешки. Поклонившись, мальчик прыгнул на стул, а затем к потолку, за секунды закрепив металлическую пластину на месте, после чего каким-то образом скрылся через вентиляционные шахты. В темноте своей тюремной камеры, снова совершенно один, Икари Гендо улыбнулся. Это было не самое приятное зрелище. Примерно через пятнадцать минут после ухода мальчика поспешные шаги вывели старшего Икари из задумчивости, и примерно через минуту красочных проклятий и обмена оскорблениями между охранниками металлическая дверь была отперта; не раньше, чем Гендо спрятал оружие за унитазом. — Какого хрена здесь происхо— Святое дерьмо! Здесь труп на полу! Не прошло и секунды после того, как крупный, более тупой человек в форме явил миру свою ошеломляющую тупость, как охранники набросились на Гендо, повалив на пол, пиная и избивая его немного сильнее, чем было необходимо, учитывая, что он не оказывал сопротивления. — Быстрее, заковать этого засранца! — И как, блядь, я это сделаю!? У него же только одна рука! Еще несколько ударов пришлось ему в живот и ребра, прежде чем его оторвали от земли по меньшей мере четверо мужчин. Зрение слегка затуманилось, но он с удовлетворением заметил, что охранники еще не обнаружили местонахождение оружия. Более того, когда его выволакивали из камеры, бывший Командующий заметил, что кобура на бедре мертвого убийцы была пуста. Он снова поразился уровню предвидения и анализа, которым обладал мальчик. Будь этот сорванец пилотом, он, вероятно, перебил бы всех Ангелов в одиночку, а затем устроил бы кровавую бойню, уничтожив столько людей, сколько смог бы. Гендо стало тошно от мысли, что он сам участвовал в формировании таких детей-солдат, как этот маниакальный подросток. Его привели в какую-то комнату и усадили. Затем охранники приковали его единственную руку к стулу, прежде чем схватить за волосы и со всей силы ударить головой об стол. Вскоре шум утих, охранники вышли из комнаты, кроме пятерых, оставшихся у двери на случай, если он решит выкинуть какой-нибудь фортель. Придя в себя после удара, Гендо заметил, что находится в своего рода зале заседаний; стол, с которым он только что поздоровался лбом, был довольно большим, достаточно, чтобы вместить около двадцати политиков. Конференц-зал; до какой степени жалкой предсказуемости. О да, это было как раз то, что нужно, он знал каждого из вошедших в комнату, а они, в свою очередь, знали его довольно хорошо. Генерал японской армии присутствовал лично. Он также мог различить японского канцлера Накамуру Ивадзу; немецкого посла Ганса Штайна; российского посла Альфреда Муравьева и канцлера Федора Стрейковского; посла США Дэвида Когана; швейцарского посла Патрика Хюнберга, несомненно, чтобы притвориться, что в этом фарсе, который они называли встречей, есть нейтральная сторона; и наконец двух мужчин, скорее всего, представителей ЦРУ. С ними было также около шести или семи прокуроров, скорее всего, для записи и сбора любых заявлений, которые можно было бы использовать против него. Некоторые из самых влиятельных людей на планете сидели за этим столом, все они были призваны для надлежащей экстрадиции его в Международный суд. Бывший Командующий не знал, то ли фыркнуть от отвращения, то ли польститься. И всё это — только ради него? Мужчины заняли свои места, обменявшись краткими, скупыми репликами друг с другом, прежде чем приступить к мрачному созерцанию его. — Командующий, — сказал один из них. — Поскольку мы представляем разные уголки мира, в интересах всех будет вести эту процедуру на английском. Вы согласны с такими условиями? — Согласен, — ответил Гендо на беглом английском. — Джентльмены, уверяю вас, в этом нет необходимости. — Он поднял правую руку, показывая наручники. — В этой комнате шесть охранников, а у меня только одна рука, так что перспектива того, что я сделаю что-то опрометчивое, довольно абсурдна. — Абсурдна, да? — парировал российский посол, в его голосе чувствовался сильный акцент. Это был суровый мужчина, крупный и довольно физически сильный, как и следовало ожидать от бывшего спецназовца, всегда с нахмуренным и недовольным выражением лица. — Абсурдна, как идея того, что вы убили российского солдата в своей камере не больше 20 минут назад? — Мужчина ударил кулаком по столу, сверля взглядом, полным ненависти, холодное выражение лица Гендо. — Если я правильно помню, я убил человека, нанятого SEELE, чтобы убить меня. Мне показалось странным, что кто-то может так легко проникнуть в одну из самых охраняемых тюрем Японии, но я не подозревал о вашем личном участии в подобной деятельности, посол, — гладко ответил Гендо, погружаясь в молчание и усмехаясь, когда заметил, что русский фыркнул и снова сел на место. Вспышка вызвала шепот и обмен испуганными взглядами среди политиков, но когда ситуация начала накаляться, швейцарский посол прочистил горло и обратился к Гендо нейтральным, сдержанным тоном. — Гендо Икари, за преступления, совершенные вами против человечества, вы подлежите экстрадиции в Нидерланды, где будете преданы суду. Вы понимаете это? — И да, и нет. Хюнберг поднял бровь, несколько раздраженный саркастичным ответом Икари. — Что именно вы не понимаете? — О, я понимаю, джентльмены, — сказал Гендо. — Ваши страны желают отмыть руки от своего личного участия в процессе, приведшем к Третьему Удару. Чтобы сделать это, вам нужен козел отпущения. Однако вынужден вас разочаровать: я не буду этим козлом отпущения. — В какие игры вы играете, Икари? — рявкнул американский посол. — Вы больше не Командующий, и НЕРВ находится под прямым контролем Организации Объединенных Наций, так что не стройте из себя важную шишку, чокнутый ублюдок! — Мистер Коган, вечно вы первый высказываете свое мнение, не так ли? Скажите, сэр, вы говорили с той же страстью, когда лично одобряли отправку средств SEELE на строительство Серии ЕВА, прекрасно зная, какова была их цель? — Значит, вы планируете шантажировать нас, Икари? У вас нет никаких доказательств. — Немецкий посол высказал свое мнение холодным голосом, быстро уставая от уверенности, которую, казалось, излучал Икари. — О, позвольте не согласиться, джентльмены. Генерал Кивамото, вы лично отдали приказ и утвердили бюджет и войска, атаковавшие НЕРВ и убившие сотни невинных рабочих, многие из которых не были бы живы сегодня, если бы не мой сын. Вы заключали личные сделки с Лоренцем Килом о препаратах, повышающих работоспособность, которые давали своим солдатам. Также не будем забывать, что атака на штаб-квартиру была нападением, совершенным, спланированным и разработанным SEELE, хотя это вас не остановило. Вы добровольно участвовали в убийстве Второго Дитя. Прежде чем кто-либо из них успел вымолвить хоть слово, Командующий продолжил. — Мистер Муравьев, вы лично завербовали более трехсот сирот со всего мира для программы SEELE «Дети-солдаты» или Проекта Икс, многих из вашей собственной страны. Более того, вы заключали личные сделки со многими самыми отвратительными людьми мира, продавая российское огнестрельное оружие, боевые корабли и даже самолеты международным наркобаронам и диктаторам-деспотам. Само российское правительство было одним из главных инвесторов в проект Комплементации, уступая, конечно, только Соединенным Штатам, крупнейшему спонсору. Также предполагается, что бывший российский канцлер Юрий Калашников был и до сих пор является одним из главных членов SEELE. — Довольно! — закричал Генерал, возмущенный. — Мы не позволим шантажировать себя таким, как вы! Как член японской армии, в моей юрисдикции расстрелять вас на месте за государственную измену! Накамура, сидевший рядом с Генералом, хранил молчание, предпочитая наблюдать за Икари. — Американец прав! Мы не позволим запугать себя до подчинения! — Муравьев выглядел так, будто был готов сам взяться за пистолет и снести Гендо голову на месте, но ему удалось сохранить самообладание. — Герр Штайн, SEELE зародилась в Германии, и многие годы их конференции проходили в Дюссельдорфе с согласия немецкого правительства. Многие предприятия Кила приносили огромную прибыль вашему правительству, сам Кил был личным знакомым немецкого канцлера, и я мог бы продолжать часами. Я мог бы дать этим уважаемым прокурорам достаточно материала, чтобы написать книгу, но мы здесь вовсе не для этого, не так ли, мистер Накамура? Пожилой, невысокий мужчина поправил очки, повернулся, чтобы пристально посмотреть на него, и прочистил горло. Он, наряду с прокурорами и агентами ЦРУ, был одним из тех, кто не проронил ни слова; они просто ждали подходящей обстановки, чтобы вмешаться. — Икари прав. Мы здесь не для того, чтобы судить его; у него есть жизненно важная информация и опыт, необходимые нам для продолжения борьбы против SEELE. — Агент ЦРУ говорил совершенно холодным, властным тоном. Мужчина рядом с ним мрачно кивнул, обращаясь к разгневанным политикам. — Джентльмены, для вашей безопасности и безопасности вашей карьеры крайне важно, чтобы вы согласились отложить суд над Икари до тех пор, пока SEELE не будет распущена. На данный момент нам требуется его помощь. — Это абсурд! Вы говорите мне, что мы собираемся выпустить на свободу этого геноцидального маньяка и снова поставить его на руководящую должность? Он непосредственно ответственен за Третий Удар, черт возьми, он сам бы его инициировал! — российский посол взорвался, обращаясь к агентам ЦРУ. — Были приняты меры. За каждым его шагом будет установлено наблюдение; за ним будет круглосуточная слежка с правом расстрела в случае любых подозрительных действий. Все его личные файлы и знания будут переданы Организации Объединенных Наций и соответствующим разведывательным службам. Комната взорвалась хаосом, послы кричали на агентов и прокуроров, требуя крови, правосудия и возмездия. Накамура увидел возможность вмешаться, когда другие члены совета сели и попытались расслабиться. Он был терпеливым человеком, имевшим дело с Икари раньше, но, что более важно, он был одним из немногих, кто чувствовал нечто странное и подозрительное в Войне Ангелов. Он был человеком принципов, поэтому один лишь вид Икари вызывал у него тошноту; однако он осознавал важность Икари в войне против SEELE. Он также высоко ценил сына этого человека, прекрасно понимая, что Икари Синдзи, вольно или невольно, спас их всех от судьбы худшей, чем смерть. — Икари будет назначен на должность Советника Командующего с юрисдикцией заместителя на время поиска и ликвидации преступников из SEELE. После того, как его полезность исчерпает себя, он будет надлежащим образом предан суду и приговорен, хотя, в зависимости от его вклада в эту миссию, приговор может быть смягчен. Однако если он хоть что-то попытается сделать, как уже было сказано, он будет расстрелян на месте. Вскоре политики и Икари остались в комнате одни, с тюремными охранниками и агентами ЦРУ. Густая тишина воцарилась в зале заседаний, оставшиеся члены совета почувствовали себя впервые полностью бессильными. Икари держал их именно там, где хотел; материалы, которыми он владел об их прошлых, не слишком почетных делах, могли навсегда разрушить их карьеры и отправить их в тюрьму на очень долгий срок. — Джентльмены, — сказал теперь уже Советник, обращаясь к остальным мужчинам с безразличием. — Я совершенно уверен, что мы можем прийти к соглашению, абсолютно нет причин для расстройства. Также нет необходимости, чтобы эта информация попала в прессу. Российский представитель произнес несколько отборных ругательств на родном языке, прежде чем гордо и с силой подняться из-за стола. — Я не буду участвовать в этом фарсе. — С этими словами, вместе с российским канцлером, который тоже хранил молчание, крупный мужчина покинул комнату, хлопнув дверью на выходе. Один за другим мужчины уходили; раз или два они как-то обращались к нему, но в основном чтобы оскорбить или унизить, так что он не обращал внимания. Вскоре он остался один с агентами ЦРУ и тюремными охранниками. Один из агентов получил какие-то приказы через наушник, после чего потребовал, чтобы охранники оставили их одних. Отключив камеры в комнате, оба мужчины сели, усевшись напротив Икари. Оба достали пистолеты из-под пальто и положили их на стол, и, поправив темные очки, один из агентов заговорил. — Полагаю, наш агент уже ввел вас в курс дела. — Наблюдая за кивком Гендо, мужчина продолжил. — Как вы хорошо понимаете, это очень деликатная операция. У SEELE информаторы почти во всех уголках мира. Это первый раз, когда ЦРУ и СВР, Российская Служба Внешней Разведки, объединили усилия в охоте на этих людей, и, конечно, вы понимаете, что требуется ваш опыт. Мы должны предупредить вас, однако, что это ни при каких обстоятельствах не искупит ваши прошлые действия. Вы будете преданы суду. На время вы будете помещены в специально отведенное для проживания место в пределах НЕРВ. Группа из двенадцати агентов будет следовать за вами повсюду, как для вашей безопасности, так и для нашей собственной. Вы должны понимать, что если вы сделаете что-то подозрительное, вы будете застрелены. В голову. — Агент прочистил горло и, получив какую-то информацию через наушник и кивнув, убрал пистолет и встал со стула. — Вас доставят в ваше жилье через четырнадцать часов, так как нам нужно будет уладить небольшой инцидент в вашей камере. Теперь запомните, Икари, за вами будут следить круглосуточно, так что вместо того, чтобы планировать конец света, возможно, вам стоит наладить отношения с сыном, может быть, привести свои личные дела в порядок в ближайшие десять дней. Я слышал, он был в больнице месяц, бедный мальчик, какой-то случай бытового насилия или что-то в этом роде. Вскоре Гендо снова остался один. Его мозг пытался понять, как мальчик мог быть вовлечен в случай бытового насилия, который отправил его в больницу. Кацураги определенно вернулась, и она была неподходящим подозреваемым для подобного случая. Второе Дитя пришло ему на ум, но он вспомнил, что она была убита еще до начала Третьего Удара; она была кровавой жертвой Ритуала Черной Луны и как таковая не имела возможности вернуться. Ядро ее Евангелиона было вырвано, вся конструкция была разорвана в клочья и сожрана, не было никакой возможности, чтобы она была жива. Активация Модуля 02 была почти невозможна. В течение всего времени его пути обратно в камеру, когда его насильно тащили по большим залам тюрьмы, сопровождаемого, конечно же, случайными оскорблениями и ударами, одна мысль не покидала его голову. Теперь он понял. Мальчик. Он поистине... неисправим.

***

В комнате было тихо. Еще одна встреча; Боже, он уже жалел, что согласился поработать на стороне хороших парней хоть раз. Всё было так скучно, так медленно, так любительски, что иногда ему хотелось послать всё к черту и сделать всё самому, но, увы, он не мог. Отец, в конце концов, ожидал большего. Дмитрий нетерпеливо барабанил пальцами, трек Motorhead «We Bring the Shake» мало помогал унять скуку. Он ненавидел, когда его беспокоили во время работы; он ненавидел это почти так же сильно, как ненавидел самодовольного ублюдка, курящего сигарету в двух креслах от него. Эта расслабленная, непринужденная манера, с которой этот человек держался, заставляла Дмитрия желать взять свой нож и проткнуть им череп другого насквозь. Сигареты... Запах вызывал темные воспоминания, темные мысли и жажду крови. — Время, потраченное впустую, дорого, — сказал Дмитрий, снимая наушники. — Терпение, юный мистер Крупнов. Знаете, работа не волк — в лес не убежит. Дмитрий прорычал отборное ругательство на родном языке, поворачиваясь к агенту, стоящему посреди комнаты, с нетерпением, явно написанным на лице. — О, русская поговорка. Как оригинально, — ответил он саркастично. — Я бы очень хотел иметь время сидеть тут и болтать о погоде с вами, замечательными пустышками, но есть реальная работа. SEELE думает, что я шпионю за детьми, так что я должен хотя бы поддерживать образ. А ты, — прорычал мальчик, глядя прямо в лицо мужчине и стараясь обтошниться от отвратительного запаха его сигареты, — если не хочешь, чтобы этот хвостик обмотали вокруг твоей шеи, лучше оставь свои мудрые комментарии при себе. Много пользы принесли твои пустые слова в конце концов, а? — Достаточно, — проскрежетал агент, стоящий перед ними. Фигура в большом кресле, работавшая одновременно на четырех разных мейнфреймах, даже не потрудилась обернуться. — Агент Крупнов, ваш отчет. Дмитрий встал со стула, достал из кармана жилета небольшой диск и передал его стоящему перед ним мужчине. Мальчик одарил его садистской ухмылкой; его глаза словно бросали вызов агенту сказать что-то не то, сделать неверное движение, что угодно, чтобы оправдать насилие. — Итак, Вальтер, — прокомментировал он. — Как жена и дети? Я слышал, ваша маленькая дочь скоро пойдет в детский сад, да? Скажите, ваша жена всё еще выгуливает семейную собаку с десяти до одиннадцати утра или изменила расписание? Обязательно дайте мне знать. Агент подавил желание выхватить оружие и разрядить всю обойму в лицо этому нахалу, когда Дмитрий довольно сильно хлопнул его по плечу. Он знал, что убийство ребенка не принесет пользы миссии, поэтому вместо этого он предпочел вырвать диск из руки мальчика, сверля его взглядом из-под темных очков. Напряжение между ними было почти ощутимым, как и следовало ожидать; агенты никогда не ладили друг с другом. — Продолжай рычать, цэрэушный пёс, — сказал Дмитрий. — Почему бы тебе не сбегать за пирожком для своего президента, а? Мужчина фыркнул в ответ и направился к терминалу, за которым фигура работала без остановки, даже не останавливаясь, чтобы проверить диск. Мужчина вставил диск в один из мейнфреймов и начал загружать информацию. Как только его глаза начали читать документы, дорогие очки чуть не свалились. — Последнее известное место жительства, движение денежных средств и расходы за последние пять месяцев, места дислокации войск, последние задокументированные фотографии, личные знакомые, номера банковских счетов, псевдонимы, конспиративные квартиры... Как, черт возьми, вы раздобыли всю эту информацию? Дмитрий рассмеялся, медленно направляясь к выходу. — Если знать слишком много, можно очень быстро состариться, Вальтер. Все ваши разведывательные службы, похоже, постоянно упускают самое главное, так что таким подросткам, как я, приходится делать за вас всю работу. О, еще кое-что: вы все просто кучка любителей. Мы охотимся на людей с достаточным количеством денег, чтобы спрятаться от всех вас, но есть один забавный факт: из 13 членов совета вернулись только семеро. Можете перестать пытаться найти Кила, он уже давно мертв. SEELE 02 позаботился об этом. Хотя это было нетрудно, старый хрыч и так собирался дуба дать. Дмитрий удалился, оставив агента бормотать проклятия себе под нос, но не раньше, чем подойти к сиденью курильщика и ударить его прямо в челюсть, успешно потушив сигарету и разрезав щеку мужчине. — Это дерьмо убивает, знаешь ли. — Завершив свою задачу, Дмитрий улыбнулся и покинул склад, оставив агента, человека в кресле и человека на полу совершенно одних. Упомянутый мужчина медленно поднялся, проверяя рот на наличие сломанных зубов или переломов костей ,прижимая палец к порезу, который оставил на его лице ботинок мальчика. Боже, этот сорванец умеет пинаться. Более того, мальчишка был лучше в своей работе, чем он сам за всю свою карьеру, и он даже не был совершеннолетним. Вот это удар по самолюбию. — Претенциозный мелкий засранец, не так ли? — заметил агент. — Мы поймали его однажды, ублюдка. Сумел приблизиться к стенду во время речи какого-то губернатора два года назад и снес бедняге башку. Можете в это поверить? И публично, прямо под носом у Секретной службы. Пятнадцать лет, а уже гребаный киллер, и если бы не тот факт, что его начальник был настоящим идиотом, мы бы вообще его не поймали. Надо было понять, что это миссия, продуманная, чтобы избавиться от него, а не от губернатора. — И что вы с ним сделали? — спросил мужчина, доставая из кармана пачку «Мальборо» и закуривая очередную сигарету. — Часами пытали, даже днями, но мальчик не сдавался. Пять дней — и ни слова. Мне сказали, он смеялся и говорил моим агентам, что ему щекотно. На шестой день ему удалось снять цепи, открыть свою камеру куском наручника и скрепками, убить семерых охранников и сбежать. Затем он выследил парней, которые его захватили, и убил их одного за другим. Нам было приказано... не вмешиваться в его дела после этого. Агент снял очки, протер их жилетом и уставился на экран, на котором теперь отображалась информация. — Гребаные пятнадцать лет, нелепо. Даже после многих лет попыток сделать из него бездумное оружие, SEELE сама решила никогда не использовать его, кроме как на полевых миссиях. И даже тогда они колебались. Старые козлы вырастили убийцу, слишком хорошего, чтобы им можно было управлять. Мужчина с хвостиком удивленно присвистнул, сделал долгую затяжку и выпустил дым через ноздри. Если ЦРУ готово работать с одним из бывших детей-солдат SEELE, это означало, что они действительно отчаялись; что также приводило к выводу, что SEELE всё еще очень сильна и влиятельна. Старики всегда дергали за ниточки из темноты, поэтому тот факт, что они больше не были тайным обществом, а вместо этого были объявлены террористической организацией, мало что для них менял. — Что ж, — сказал Кадзи, подходя ближе к экрану и наблюдая за фотографиями, показывающими Мисато, а так же Второе и Третье Дитя, пока он докуривал сигарету. Даже Третий Удар и возможность вернуться к жизни не смогли избавить его от этой маленькой зависимости, но такие вещи стали тривиальными, когда он смотрел на фотографии своей бывшей подопечной и бывшей возлюбленной, сидящих в своей квартире и ужинающих. Они были живы, как бы плохо им ни было сейчас. Они выжили. — Полагаю, нам стоит быть с ним поосторожнее. А теперь, давайте приступим к работе, не так ли? Эти старики сами себя не поймают. — Кадзи бросил потухший окурок на землю, извинился поклоном и направился к выходу.

***

Мисато и Синдзи добрались до их многоквартирного дома во второй половине дня, солнце уже начинало садиться, и вечерний ветерок давал о себе знать молодому человеку, одетому в синюю футболку и пару джинсов, происхождение которых ему еще предстояло выяснить, поскольку он не помнил, чтобы когда-либо их покупал. Насколько он знал, его гардероб всё еще состоял из белых и синих рубашек, пары черных брюк, розовой футболки и шорт для жарких дней, но наряд, который был на нем, был довольно элегантным; одежда казалась новой, удобной и выглядела довольно дорогой, поэтому он решил спросить об этом Мисато позже. Путь до их квартиры был немного медленным, так как Синдзи мог двигаться только с определенной скоростью, не растягивая заживающие мышцы. Они поднялись на лифте, в комфортной тишине, и направились домой. Чем ближе он подходил к входной двери, тем более нервным себя чувствовал. Это был первый раз, когда он переступал порог их дома после... инцидента, поэтому Синдзи понятия не имел, как им теперь вести себя друг с другом. Мисато освободила большую часть своего времени, чтобы проводить его с ними — и присматривать за Аской, — но женщина проводила так много времени вне дома как до, так и после Третьего Удара, что Синдзи не знал, как вернуться к распорядку, к которому он каким-то образом привык за последние пять месяцев. Мисато, казалось, не замечала этого, но она заметила нерешительность Синдзи во время ходьбы. Он избегал зрительного контакта, упорно глядя в пол, что было для него не странно, но его голова была опущена немного ниже, он пытался продлить каждый шаг насколько это возможно, притворяясь, что хватается за бок или шипит от ложной боли в моменты тщетной попытки избежать своего предстоящего будущего. Всё время, проведенное в больнице, Синдзи хотел только одного — вернуться домой, но теперь, когда оставалось сделать всего несколько шагов, он почему-то желал остаться в этой стерильной, скучной палате еще на два-три дня. Чем ближе они подходили к двери, тем медленнее, казалось, шел; ему было стыдно вести себя так трусливо перед Мисато, но он был слишком не уверен; вся ситуация казалась чужой, странной. Сколько раз он возвращался из больницы к той же изнурительной, болезненной рутине, которая когда-то уже разрушила их отношения? Он почувствовал руку Мисато на своем плече и, подняв глаза, увидел, что она улыбается ему сверху вниз. — Всё в порядке, Синдзи-кун, — ласково сказала его опекунша. — Не торопись. Каким-то образом этот простой акт доброты и поддержки придал ему сил поднять голову и направиться к двери, на этот раз в обычном темпе. Не успел он опомниться, как дверь уже открылась. — Мы дома! — объявила Мисато так громко, как только могла, заставив Синдзи вздрогнуть, когда он медленно снимал обувь. — С возвращением! — крикнула Аска с такой же силой, помахав рукой из кухни, фартук всё еще был плотно завязан на ее талии. Ее волосы выглядели слегка растрепанными, несколько непослушных рыжих прядей прилипли к вспотевшему лбу, когда она доставала лазанью из духовки, наполняя дом невероятным ароматом домашней пасты. Запах ударил Синдзи в первую очередь, его желудок сообщил ему, что его снова обделили вниманием и что последствия будут быстрыми и болезненными, если он не подчинится и не попробует ту еду, которая источала такой аромат. Синдзи наконец повернулся лицом к кухне/столовой/гостиной, уловив взглядом рыжеволосую, которая заканчивала приготовления и ставила лазанью на стол. Он стоял там, завороженный самим актом готовки Аски, восхищаясь тем, как она мастерски накрывала на стол для всех, точно так же, как он делал это много раз раньше. Мисато включила телевизор, и где-то снаружи цикады пели знакомым хором, улетая прочь. Все звуки, к которым Синдзи успел привыкнуть. Он стоял у двери, то ли не в силах, то ли не желая двигаться. Ему хотелось, чтобы это короткое мгновение длилось вечно — этот простой акт возвращения домой. Когда последнее блюдо было поставлено на стол, вспотевшая рыжеволосая набралась смелости и посмотрела на Синдзи, заметив отстраненное, мечтательное выражение его лица. Ей всё еще было слишком трудно на него смотреть; всякий разперед глазами возникал образ Синдзи, исторгающего кровь, но она не обращала на это внимания. Великая Сорью Аска Лэнгли не позволит испортить свой ужин. Она улыбнулась ему, хотя и слегка застенчиво, думая о том, что бы сказать, что-то существенное, но единственные слова, которые пришли на ум, были те, которые она использовала для него; только для него, целую вечность. — Привет, Бака-Синдзи. — Как только слова слетели с ее губ, показалось, что стеклянная преграда, разделявшая их всего секунду назад, рухнула и великолепно разбилась. — Привет, Аска. Они смотрели друг на друга, не зная, что дальше, не уверенные, как действовать, но на данный момент они были довольны тем, что разделяют те немногие нити нормальности, которые у них еще оставались. Равновесие, конечно, нарушилось, когда Мисато объявила о своем голоде, потребовав, чтобы ее накормили немедленно. Вскоре старшая женщина села во главе стола, взяла странный столовый прибор, известный как вилка, и внимательно осмотрела маленький металлический трезубец, словно это было какое-то оружие. — Это вилка, Мисато, — сказала Аска. — Знаешь, чтобы есть. Острым концом подцепляешь еду и кладешь в рот. Синдзи наконец сдвинулся с места у входа, подошел к обеденному столу и занял свое обычное место, то самое, на которое Аска смотрела последний месяц. Аска села напротив него, а Мисато возглавила стол, и вскоре еда начала исчезать. — Хм... это невероятно, Аска! — сказал Синдзи. Аска усмехнулась энтузиазму Синдзи, проглатывая кусок пасты и вопросительно вскидывая бровь. — Ну, конечно. Я же готовила, так чего ты ожидал? — Честно говоря, — сказала Мисато, с кусочком расплавленного сыра, свисающим с уголка рта, — я думала, ты спалишь дом дотла в одном из своих маленьких экспериментов. Она училась готовить весь месяц, Синдзи-кун. Говорю тебе, если ты думаешь, что моя стряпня была плоха, тебе стоило попробовать ее первую попытку сварить суп. Я даже не знала, что суп можно сжечь. Щеки Аски покраснели от смущения, заставив ее с прежней страстью уставиться на свою опекуншу. — Кто бы говорил, помнишь то карри, которое ты хотела отнести ему на прошлой неделе? Я до сих пор считаю, что эту штуку надо выбросить вместе с радиоактивными отходами. Мисато показала язык между укусами, предпочитая сосредоточиться на еде, чем проигрывать в уже проигранной битве. Синдзи тихо усмехнулся ее комментарию, но внезапный приступ смеха заставил его неправильно растянуть мышцы, и он зашипел от боли, схватившись за бок. Мисато уронила вилку, полностью сосредоточившись на нем. — Ты в порядке, Синдзи? Тебе нужно в больницу? — Беспокойство исказило все черты ее лица, она была готова вылететь за дверь и отвезти его в лазарет в любой момент. Синдзи, казалось, был несколько озадачен ее реакцией, глядя на нее странно, будто сама мысль о возвращении в больницу была чем угодно, только не абсурдной. — Н-нет, Мисато-сан, вовсе нет. Я в порядке, видите? Просто слишком много смеха, наверное. — Синдзи виновато посмотрел на нее, прежде чем снова обратить внимание на еду. Для Мисато стало сюрпризом, когда мальчик не только первым опустошил свою тарелку, но и первым попросил добавки. Было ясно, что он очень голоден. Слишком сосредоточенные на поглощении пиршества со стола, и Мисато, и Синдзи пропустили реакцию Аски на его боль. Она перестала есть, как только услышала его шипение, опустив голову и пытаясь подавить прилив стыда и вины, который один этот звук сумел впустить в ее грудь. Она смотрела в свою тарелку, задаваясь вопросом, не была ли спокойная, расслабленная атмосфера, которой они наслаждались, простой иллюзией, тщетной попыткой всех их притвориться цивилизованными и заботливыми. Она опустила голову, отводя свои ясные синие глаза от двух других обитателей стола и пытаясь стать как можно незаметнее. Было так странно хотеть исчезнуть для той, кто так долго жаждала всеобщего безраздельного внимания. Она ковырялась в еде, каким-то образом полностью потеряв аппетит, позволив длинным волосам закрыть глаза и надеясь, что никто из них этого не заметит, но тщетно. Синдзи вопросительно посмотрел на нее, осознав нерешительность Аски по отношению к еде. Он также заметил опущенные плечи, попытки избежать зрительного контакта, бессмысленное ковыряние в еде; он заметил всё это, но не знал, что делать. Его неуверенность длилась менее десяти секунд, потому что он нашел способ помочь ей, даже не разговаривая; Синдзи просто толкнул ее левую руку своей. Когда она обратила к нему испуганные голубые глаза, он застенчиво улыбнулся. Аска улыбнулась в ответ, и вот так чувство стыда исчезло из ее живота, позволив ей продолжить трапезу. В конце концов, она должна была отдать себе должное: лазанья была восхитительна, и игнорировать такое прекрасное блюдо, приготовленное ее умелыми руками, было бы настоящей утратой. Вскоре все трое закончили трапезу; Мисато извинилась и сразу же отправилась спать, но не раньше, чем бросила на Аску предупреждающий взгляд, давая понять, что если что-то случится, последствия будут не из приятных. Ложиться спать так рано было для старшей женщины довольно странно, она обычно не ложилась до двух-трех часов ночи, работая. Сама Аска была довольно удивлена таким ранним пожеланием спокойной ночи от опекунши, но не придала этому особого значения; она решила, что Мисато взяла выходной на остаток дня и планирует компенсировать множество бессонных ночей за последние месяцы. Они остались одни в столовой — комнате, так похожей на ту, что была в их старой квартире. Где они целовались. Где они страдали, не в силах найти друг друга в темноте. Где Синдзи умолял о помощи и душил ее, когда она отказала. Синдзи спокойно собрал посуду, пока Аска убирала оставшуюся лазанью в морозилку, не забыв сначала накрыть ее фольгой. Синдзи перенес тарелки и стаканы за три или четыре коротких подхода, стараясь не брать слишком много. Как только он закончил раскладывать их в раковине, он включил автопилот и начал их мыть; ощущение холодной воды на руках было странно успокаивающим; он всегда чувствовал себя как дома, занимаясь домашними делами. Было приятно заботиться о своем доме. Аска посмотрела в сторону раковины, нахмурившись, когда заметила, что Синдзи моет посуду. Ему полагалось только отдыхать! Она стремительно подошла к нему с неодобрительной гримасой на лице. Синдзи не замечал ее приближения; он просто продолжал мыть с легкой улыбкой на лице, пока лицо Аски не оказалось в нескольких дюймах от его собственного. Будучи так близко к нему, она не могла не заметить, что даже когда он был далеко в своем собственном маленьком мире домашних обязанностей, Синдзи выглядел печальным. Он всегда выглядел печальным. — Синдзи. Когда он почувствовал ее дыхание на своей шее, он обернулся и чуть не подпрыгнул от неожиданности. — А-а-а! А-Аска, что-то случилось? — спросил Синдзи, глядя на нее с явным страхом. Он отшатнулся от раковины, словно получив приказ, и прижался спиной к холодильнику, в то время как знакомое чувство истерии и страха охватило его чувства и переключило мозг на другой вид автопилота. Он знал, что будет наказан, но надеялся хотя бы на недельку-другую для восстановления. Смиряясь со своей участью, он закрыл глаза и стал ждать удара. Аска наблюдала за его реакцией, и ее хмурый взгляд стал еще глубже. Она посмотрела в пол, когда Синдзи закрыл глаза, чувствуя подавленность и злость как на себя, так и на Синдзи. — Ты не должен мыть посуду, тупица. Тебе нужно отдыхать. — Она сжала кулак на секунду, затем повернулась к раковине и ополоснула тарелку, которую мыл Синдзи. Удивленный ее словами, Синдзи открыл глаза и увидел, что его соседка моет посуду. Он чувствовал себя нелепо и глупо, стоя там в ожидании удара, и ему стало еще хуже, когда он взглянул на хмурое лицо Аски. Он немного поерзал, думая, какие слова подобрать. — Хм... прости. Старые привычки, наверное, трудно искоренить. — Это было искреннее извинение; он чувствовал это так же, как и она, одно из первых искренних извинений, которые он принес, поэтому хмурый взгляд Аски сменился полуулыбкой. — Ты идиот. Врачи велели тебе отдыхать, и именно этим ты и будешь заниматься, чтобы поправиться побыстрее. Не думай, что я вечно буду делать здесь всё сама. — Она сделала вид, что снова хмурится, показала язык и вернулась к своему занятию. Синдзи тоже улыбнулся, смущенно почесав затылок. Действительно, ему было велено отдыхать по крайней мере еще две недели, прежде чем он сможет выполнять какие-либо физические нагрузки, связанные со стрессом. — Мне такое и в голову не приходило. Аска закатила глаза, давая понять, что разговор стал для нее скучным и поэтому будет прекращен. — Иди уже в свою комнату и отдохни, ладно? Я закончу здесь. Синдзи почувствовал радость, но затем вспомнил, что это был первый раз, когда Аска предложила сделать что-то для него. Он не хотел портить ей настроение, поэтому подчинился и направился в свою комнату — место, которое так долго было его убежищем одиночества и боли, но не раньше, чем выразил благодарность рыжеволосой, моющей посуду. — Спасибо. Аска улыбнулась из-под челки, но осталась неподвижной, только кивнув ему в ответ. Она определенно не хотела, чтобы Синдзи заметил, что она покраснела. Она наконец выдохнула воздух, который задерживала весь день; ее плечи драматично опустились, когда холодная вода потекла по рукам. Она сделала это. Ей удалось сдержать свой темперамент; ей удалось вести себя с ним хоть раз более-менее цивильно. Закончив с посудой, Аска решила дать Синдзи немного времени побыть одному, прежде чем знакомить его со своим особенным творением, поэтому пока она села на диван и включила телевизор, решив подождать ровно сорок пять минут, прежде чем явить миру свой шедевр. В конце концов, время решает всё. Синдзи сидел на кровати, глядя на знакомый потолок впервые за месяц. Каждая вещь в комнате казалась безупречной, каждый дюйм его маленького королевства был тщательно вычищен и вымыт; здесь даже пахло хорошо — лимоном или чем-то цитрусовым, фруктовым. Он уже думал воспользоваться плеером, когда вспомнил, что тот сломан. Что ему теперь делать, когда он не может сбежать в свое маленькое личное убежище? Как избежать ужасных воспоминаний, сокрушительной вины и ужасных поступков, которые преследовали его день за днем? Возможно, его нынешнее состояние было еще одной изобретательной тактикой Кармы, чтобы наказать его за грехи, или, возможно, это был его последний шанс вырасти и встретиться лицом к лицу с самим собой, какой бы ужасающей ни была эта идея. Он чувствовал это, свернувшееся в его подсознании, нетерпеливо ожидающее его возвращения в страну грез, чтобы пытать его, но ему было почти всё равно. Зверь уже использовал против него почти всё, так что пытаться убегать было бесполезно. Глаза Синдзи распахнулись. Вот оно. Он убегал всё это время. Уборка дома, чувство пустоты, позволение Аске избивать и уничтожать себя — всё это были маленькие побеги, возможные пути, которые он выбирал, чтобы его поступки не преследовали его так сильно. Издевательства Аски были самым легким способом убежать; это всегда был его самый надежный побег, потому что всякий раз, когда Аска оскорбляла его, или плевала на него, или пинала его, появлялось чувство праведности. Он фактически придумал идеальный побег; идеальный, постоянный путь, чтобы чувствовать, будто он расплачивается за свои прошлые поступки, тогда как в реальности всё, чего он добился, — заставил девушку, которую любил, страдать еще больше из-за своей никчемности. Боже, как же он устал убегать... Больше никакого бегства. Эта фраза звучала просто намного лучше, чем «Я не должен убегать». Никакого бегства, точка, несмотря ни на что. Возможно, придумай он эту простую фразу в своей голове раньше, он мог бы спасти Аску и мир, предотвратив Третий Удар. Он позволил этому случиться. В его руках было окончательное решение, в его руках лежали жизни и мечты каждого живого человека, только для того, чтобы он раздавил их и навсегда запятнал свои ладони их кровью. Но хватит, хватит бежать от своих поступков, хватит оправданий, хватит гребаного бакелита, хватит бумажных стен, хватит криков посреди ночи и, определенно, хватит прятаться за музыкой, или пустотой, или даже собственной виной. Тупая боль от движения осколков стекла в груди напомнила Синдзи, что пора принять ночную обезболивающую таблетку. Он был рад, что таблетки были довольно легкими; не было худшего чувства в мире, чем быть обдолбанным обезболивающими, это слишком напоминало ему ощущение внутри Комплементации — то пустое, синтетическое счастье, которое он научился презирать. Он заметил пакет с лекарствами на своей тумбочке; как этот пакет вообще оказался в его комнате, было еще одной загадкой, но он снова не собирался жаловаться. Быстро проглотив таблетку, запив стаканом воды, который он не помнил, как наполнял или ставил на тумбочку, Синдзи попытался потянуть руки, но был атакован тупой болью в ребрах. — Ай, еще нет, да? Медленно и осторожно переодевшись в свободные шорты, Синдзи откинулся на мягкий матрас, позволяя мышцам сбросить всё напряжение месячного отсутствия собственной кровати, и ждал, пока таблетка подействует на его тупую боль. Ему было немного сонно и очень хотелось спать, но недостаточно, чтобы заснуть прямо сейчас. Он вообще боялся потерять сознание, зная, какие бесконечные ужасы ждут его в самых глубоких, самых темных уголках подсознания, но Синдзи уже понял, что убегать от воспоминаний так же бессмысленно, как расчесывать змею: это не только пустая трата времени, потому что у змеи нет волос, но змея еще и будет постоянно кусаться. Этой ночью он встретится с той тварью в своем мозгу лицом к лицу; он больше не позволит этому зверю воровать у него сон. Это лучше, чем убегать и всё время бояться. Тихий стук в дверь вернул Синдзи в реальность, заставив повернуть голову ко входу в его маленькое королевство. — Войдите, — прохрипел он, голос был напряженным из-за неожиданной зевоты. Синдзи ожидал, что в дверь войдет Мисато, но был застигнут врасплох, когда Аска вошла в его комнату, неся тарелку с двумя ложками. В комнате было темно, если не считать света, проникающего из-за двери, поэтому он не мог определить, что это за блюдо. Но с отвратительной точностью он определил леденящий страх, который вызывало у него присутствие Аски в его комнате. Не должно быть так, подумал Синдзи про себя, пытаясь унять нервы. Он глубоко вздохнул, когда Аска опустилась на колени и села на край его кровати. — П-Привет, Аска, — сказал он, нервно сглотнув. С близкого расстояния он смог разглядеть довольно большую порцию шоколадного торта на тарелке. — Привет, Бака. Я... я хотела поговорить с тобой немного. Вот, я приготовила это для тебя. — Она протянула ему сладкое угощение, надеясь всем сердцем, что нервное напряжение, которое она чувствовала, рассеется. Он взял тарелку и одну из ложек, поворачиваясь, чтобы посмотреть на нее с изумлением и чем-то еще, чего она не могла распознать. — Ты приготовила это... для меня? — Синдзи переводил взгляд с торта на лицо Аски, которое она эффективно прятала за своей рыжей челкой. — Ага, — тихо пробормотала Аска, снова краснея и глядя на свои руки. — Слушай, я не хочу, чтобы ты неправильно понял. Это не похоже на те другие разы, когда я покупала тебе вещи, пытаясь извиниться, не говоря ни слова. Я... наверное, это было оправданием, чтобы чувствовать себя лучше, понимаешь? В любом случае, как оно? Синдзи моргнул, снова ошеломленный. Он опомнился и взял здоровую ложку шоколадного торта, сразу же впившись в него зубами. — Я не очень разбираюсь в тортах, но это лучший, что я когда-либо пробовал. Аска удовлетворенно улыбнулась и взяла другую ложку, тоже откусив кусочек. — Ммм, знаешь, ты в кои-то веки прав, это потрясающе. Разговор прервался, пока на тарелке был торт, а его не стало меньше чем через две минуты. Вкус был настолько неотразим, что оба подростка проглотили большой кусок за секунды. Вскоре они оба жадно вылизывали последние остатки вкуса с ложек, на лицах обоих застыло одинаково удовлетворенное выражение. Аска, однако, через мгновение посерьезнела и положила ложку на чистую тарелку, с которой Синдзи всё еще пытался добыть последние остатки домашней глазури. Он выглядел расслабленным, даже довольным, когда ел. Она знала, что Синдзи любит вещи, сделанные с душой, временем и старанием, поскольку он сам любил готовить изысканные блюда. — Я... я правда не хотела этого, Синдзи. — Синдзи перестал вылизывать ложку и вопросительно посмотрел на Аску, которая снова предпочла заинтересоваться собственными руками. — Я не хотела, чтобы всё зашло так далеко, я... иногда просто... трудно себя контролировать. Я просто так злюсь и- и я так привыкла срываться на тебе, что... я просто отключаюсь, и когда понимаю, что только что сделала, уже слишком поздно, потому что это что-то ужасное, и я хочу извиниться, но не могу... не могу, потому что боюсь, что ты не простишь меня и уйдешь. Я... я так испугалась, Синдзи. Она наконец посмотрела на него, чувствуя, как несколько жгучих слез вырываются из глаз. — Ты просто лежал там, ты даже не дышал... На полу было столько крови, и я всё думала: «ты убила его, ты наконец зашла слишком далеко, глупая, безумная сучка». Я так испугалась, что меня трясло три часа, я так боялась, что ты умрешь, и всё это время я чувствовала, что зашла слишком далеко, потом я узнала, что ты чувствуешь, что я заставляла тебя чувствовать. Глаза Синдзи были широко раскрыты, рот слегка приоткрыт, пока он слушал, не в силах произнести ни слова утешения для нее. Его глаза, как бы широко они ни были раскрыты, ни разу не оторвались от ее глаз. — Прости. Правда. Я уже говорила это тебе раньше, но тогда я не понимала, мне просто было хреново и нужно было что-то, что заставило бы меня чувствовать себя не такой сумасшедшей уродкой, но сейчас я серьезно, Синдзи. Я не могу обещать, что не буду кричать, или что перестану быть стервой, это всё, что я умею. Я ничего не могу поделать, если я такая невыносимая, но... но я никогда больше не сделаю тебе больно, это я могу обещать. — Она улыбнулась ему сквозь редкие слезы, которые время от времени падали. Плакать перед ним больше не казалось странным. Синдзи улыбнулся в ответ, и снова нужные слова сами нашли путь к его губам. — Мне нравишься ты такой, какая ты есть. Аска недоверчиво подняла бровь, сдерживая желание хихикнуть. — У тебя хреновый вкус, Икари, — ответила она, игриво усмехаясь. — Верно, но я же чокнутый, помнишь? Думаю, вполне уместно, что мне больше нравятся сумасшедшие люди. Где-то в доме зазвонил телефон, но никто не обратил на это особого внимания. Вместо этого, в редком порыве то ли внезапной уверенности, то ли подсознательного суицидального желания, Синдзи взял руку Аски в свою. Это казалось уместным действием, правильным поступком в данных обстоятельствах. Они оба чувствовали себя спокойнее в компании друг друга; эмпатия была лишь малой частью связи, которая, казалось, крепла с каждым днем. Связи, которая удерживала Аску от бегства в Германию при первой же возможности, той же связи, которая столько раз удерживала Синдзи от самоубийства. И они лежали там, в комфортной тишине, наслаждаясь легким прикосновением переплетенных пальцев. На данный момент этого было более чем достаточно. Звонок в доме прекратился, за ним последовали бессвязные вопли жалоб из комнаты их опекунши, но они остались к этому безучастны, чувствуя себя в безопасности и как дома в этой маленькой комнате этой маленькой квартиры в том, что скоро станет Новым Токио-3. Они чувствовали себя довольными, впервые за долгое время. Продолжение следует...