За день до счастья…

Первым чувством было тепло. Глубокое, животное тепло, исходящее от спины, к которой он прижимался всей поверхностью тела. Хонджун проснулся не сразу, а всплывал из глубин беспокойного сна, где он бесконечно искал нужный оттенок белого в абсолютно пустом зале. Сознание возвращалось обрывками: тяжесть век, мягкость подушки под щекой, и это всепоглощающее тепло за спиной. Он был прижат к Уену. Сам прижался, инстинктивно, во сне, ища защиты от того необъяснимого холода, что сковал его перед сном. Его нос уткнулся в пространство между лопатками Уена, рука обвила его талию. Он дышал его запахом — сонным, теплым, родным. И на миг, в этом полусне, всё встало на свои места. Трещина залаталась. Нелепый брелок, глубокий сон вместо обещанной страсти — всё это казалось надуманным кошмаром. Хонджун прижался сильнее, провёл губами по теплой коже его спины, тихий, сонный звук удовлетворения вырвался из его горла. Он ластился, как кот, прося прощения за вчерашнюю задержку и впитывая уверенность, что всё в порядке. Его рука скользнула под футболку Уена, прижалась ладонью к плоскому, тёплому животу, чувствуя под пальцами ровное дыхание. Уен зашевелился. Не резко, а лениво, потягиваясь. Он повернул голову на подушке, и Хонджун увидел его профиль — сонный, расслабленный, красивой, слегка заострённой линией. — Ммм… — пробормотал Уен, голос был хриплым от сна. Его рука накрыла руку Хонджуна на своем животе, сжала пальцы. Нежность. Была нежность в этом жесте. — Доброе утро, жених. Хонджун не ответил словами. Он просто впился губами в его плечо, в основание шеи, дышал, вдыхал, пытаясь вернуть то ощущение полного растворения, которое было утрачено вчера. Уен перевернулся к нему лицом. Его глаза, ещё мутные ото сна, сфокусировались на Хонджуне. Он улыбнулся — той самой, лёгкой, обезоруживающей улыбкой, которая всегда сносила все барьеры. Он приподнялся на локте и поцеловал Хонджуна в висок. Поцелуй был нежным, продолжительным, полным тепла. Губы мягко прикоснулись к виску, к тонкой коже у границы волос. Хонджун закрыл глаза, позволив этому чувству накрыть себя с головой. — Ты сегодня особенно липкий, — прошептал Уен против его кожи, и в голосе звенела ласковая насмешка. — Просто соскучился, — выдохнул Хонджун, открывая глаза и встречаясь с его взглядом. Он искал в нём ту самую вчерашнюю тень, нетерпение, что-то. Но увидел только утреннюю мягкость и… лёгкую, едва уловимую отстранённость. Ту, что бывает у человека, чьи мысли уже там, за пределами этой кровати. — Я тоже, — сказал Уен, но уже отстраняясь. Поцелуй в висок был точкой. Финальным аккордом утренней нежности. Он потянулся к прикроватной тумбо, и его движения обрели знакомую Хонджуну стремительность. — Боже, уже девять. Мне надо мчаться. — В девять? — Хонджун приподнялся на локте, простыня сползла с его плеча. — В субботу? У нас же встреча с тамадой только в одиннадцать. — Не с тамадой, — Уен уже встал с кровати, его спина, такая широкая и знакомая, была обращена к Хонджуну. Он потянулся к стулу, где с вечера были аккуратно разложены свежие джинсы и рубашка. — У меня срочное совещание с поставщиком морепродуктов для "Ла Скалы". Тот самый, с "форс-мажорными волнами". Надо ехать на рынок, смотреть товар лицом к лицу, иначе к нашей свадьбе мы будем подавать только картошку. Он говорил быстро, уверенно, вовлекаясь в этот деловой ритм. Для него день уже начался. Для Хонджуна он ещё только мог бы длиться здесь, в этой постели, в тишине и тепле. — Я мог бы поехать с тобой, — тихо предложил Хонджун, всё ещё не в силах покинуть островок тепла, оставшийся от тела Уена. — Любимый, нет, — Уен обернулся, застегивая джинсы. На его лице была та самая заботливая, но твёрдая улыбка. — Ты и так взвалил на себя львиную долю. Отдохни. Позавтракай. Побудь в тишине. А в одиннадцать я буду сиять улыбкой рядом с тамадой, обещаю. Он наклонился, снова поцеловал Хонджуна — уже в губы, но быстро, мимоходом, деловито. Поцелуй-галочка. Поцелуй-«всё в порядке». — Вечером наверстаем, — бросил он уже из дверного проема, и через секунду Хонджун услышал, как щёлкнул замок на двери в спальню, а затем — звук включенного в ванной душа. Тишина, которая опустилась после его ухода, была иной, чем вчерашняя. Она не была густой и сладкой. Она была пустой и слегка звенела. Хонджун лежал, уставившись в потолок, ладонь на том месте, где только что лежало тёплое тело Уена. «Надо мчаться». Он всегда мчался. Крылья. Важнее любых оков. --- Сан появился в десять, как и договаривались — помочь разобрать и подписать оставшиеся свадебные открытки для дальних родственников. Он вошёл без лишнего шума, просто позвонил в дверь и улыбнулся, увидев Хонджуна в растерзанном виде, в домашних шортах и футболке Уена, которая была на него велика. — Выглядишь как человек, которого только что выгрузили из бетономешалки, полной конфетти, — заметил Сан, снимая куртку и аккуратно вешая её на крючок. Его движения всегда были точными, экономичными. — Очень близко к истине, — хмыкнул Хонджун, пропуская его внутрь. — Кофе? — Ты же знаешь, как, — кивнул Сан, и Хонджун, не спрашивая, насыпал в его кружку кофе без сахара, но со щепоткой корицы — странная привычка, которая у Сана появилась года два назад, и Хонджун её запомнил. Они устроились за столом, заваленным бумагами, открытками и образцами. Работа закипела в тишине, нарушаемой только скрипом перьев и лёгкой музыкой из колонки. Сан не спрашивал, где Уен. Он просто работал, изредка задавая уточняющие вопросы по поводу адресов. Его присутствие было… целительным. Оно не требовало энергии, не создавало напряжения. Оно было как тёплый плед, наброшенный на плечи после лёгкого озноба. — Как дела на объекте? — спросил Хонджун, чтобы разрядить тишину, которую сам же и создал. — Идём по графику, — ответил Сан, не отрываясь от открытки. — Сложный участок, грунт капризный. Но ничего, справимся. А у тебя? С дизайнерским фронтом? — Затишье. Все проекты сданы перед… ну, перед этим, — Хонджун махнул рукой, указывая на хаос вокруг. — После медового месяца наверстаю. Наступила пауза. Не неловкая, а наполненная. Сан отложил перо, отпил кофе и посмотрел на Хонджуна. Его взгляд был не таким, как у Уена — не быстрым, пронзительным, а медленным, впитывающим. Он видел не жениха, не центр свадебного урагана, а просто Хонджуна. Того самого, который в школе боялся выступать у доски. — А ты сам-то как, Хонджун-а? — спросил он тихо. Голос у него был низким, спокойным, как ровная гладь глубокой воды. — Не выдыхаешься? Вопрос был простым, дружеским. Но в нём не было поверхностности «как дела?». В нём было «как ты?». Глубиной. — Я? — Хонджун оторвался от конверта, встретился с его взглядом. И почему-то в этот момент проще было сказать правду. Не всю, конечно. Но кусочек. — Я в порядке. Просто… всё это очень интенсивно. Знаешь, как будто ты бежишь по красиво украшенному коридору, а за тобой несётся лавина из цветов, музыки и гостей. Красиво, но хочется иногда просто остановиться и перевести дух. Сан кивнул, понимающе. Он не стал говорить банальности вроде «это того стоит» или «скоро всё закончится». Он просто слушал. — Уен, я смотрю, в своей стихии, — заметил он нейтрально, снова беря перо. — Да, — улыбнулся Хонджун, и в улыбке была не только нежность, но и лёгкая усталость. — Он как мотор. Тянет всё на себе. Иногда кажется, что для него это просто ещё один грандиозный проект. Очень важный, но… проект. Он не планировал говорить этого. Слова вырвались сами, обнажив ту самую маленькую трещинку. Сан поднял на него глаза. Его взгляд был осторожным, изучающим. — А для тебя? Хонджун замер. Он смотрел на золотое обручальное кольцо, лежащее в бархатной коробочке рядом, на столе. Символ. Самый важный символ в его жизни. — Для меня… — он начал и запнулся. — Для меня это не проект. Это… итог. И начало. Всё одновременно. Он не знал, как объяснить это слоистое чувство — и радость, и священный трепет, и лёгкий, едва уловимый страх перед этой окончательностью. Сан молчал ещё несколько секунд, давая ему время собраться с мыслями. Потом он спросил. Тихо, почти нежно, но так, что вопрос проник под кожу, достиг самых уязвимых мест: — Хонджун-а. Ты счастлив? Не «ты его любишь?». Не «ты уверен?». Именно — счастлив. Хонджун посмотрел на него. На лицо друга, которое было таким знакомым за все эти годы. На глаза, в которых не было осуждения, только тихое, бездонное внимание. Он видел в них отражение своего утомлённого лица, своей растерянности. Он глубоко вдохнул, собирая воедино все свои ощущения: утреннюю нежность, вчерашнюю пустоту, восторг от визуализаций зала, усталость от бесконечных решений. — Да, — сказал он искренне. Потому что это была правда. Он был счастлив. Но счастье, как он сейчас понимал, было сложной субстанцией. — Я счастлив. Просто… очень устал от всей этой суматохи. Хочется, чтобы уже всё было позади, и остались только мы. Он говорил «мы», но в глубине души, в самой сокровенной её части, он, возможно, имел в виду что-то другое. Не пару «Уен-и-Хонджун-против-мира», а просто тихое, безопасное пространство, где не надо никуда мчаться и где его слушают, даже когда он молчит. Сан снова кивнул. Он не стал комментировать. Он просто протянул через стол коробку с открытками. — Тогда давай быстрее разделаемся с этим адским адом, и ты сможешь отдохнуть. А вечером, если захочешь просто тишины, позвони. Мы можем поужинать. Без разговоров о свадьбах. Я знаю место, где подают тот суп с морепродуктами, который ты любишь. Предложение было брошено легко, как необязательное. Но в нём была та самая опасная комбинация — нежность и честность. Опасная тем, что это было убежище. А искать убежище до того, как грянет буря, — было страшно. — Спасибо, Сан, — тихо сказал Хонджун, и его голос дрогнул. Он взял открытку и снова уткнулся в подпись, чтобы Сан не увидел внезапно навернувшихся на глаза слёз — слёз непонятной, щемящей благодарности и непрошеной тоски, которой не было места в его, казалось бы, идеальном, счастливом предсвадебном дне.