За день до счастья…

Апатия, в которой существовал Хонджун, обрела новые, изощрённые оттенки. Это было уже не просто онемение, не защитная пустота после первого, оглушающего удара. Это стало состоянием, похожим на жизнь внутри перламутровой раковины: снаружи — приглушённый гул чужого города, мягкий утренний свет, просачивающийся сквозь полупрозрачные стены-шторы, и размеренные, предсказуемые шаги Сана, уходящие на рассвете и возвращающиеся с наступлением вечера. Внутри — собственное, усиленное эхо. И эхо это теперь звучало не просто болью, а обвинением. Оно отражалось от стенок его сознания, множилось и возвращалось к нему уже искажённым, тяжёлым и невыносимым. Слова Уена, которые в момент той последней ссоры обжигали диким, неконтролируемым гневом, теперь остыли и превратились в тяжёлые, острые осколки, которые он носил в себе. Они не просто лежали там — они медленно врастали в плоть его мыслей, обрастали нервными окончаниями, становились частью его внутреннего ландшафта. «Ты сам виноват». «Ты его душил». «Меня тошнило от всей этой чепухи». Каждая фраза — это нож с идеальной заточкой, и он сам, добровольно, вонзал его глубже при каждом новом воспоминании. Хонджун лежал на диване из светлой кожи, уставясь в безупречно ровный, белёный потолок, и эти фразы начинали казаться ему не ложью, не попыткой оправдания, а… диагнозом. Истиной, которую он отказывался видеть. Он перебирал в памяти последние месяцы, как чётки, нанизывая на нить вины одно воспоминание за другим. Свою одержимость деталями свадьбы — выбором оттенка скатертей, формой столовых приборов, последовательностью тостов. Свою патологическую потребность сделать всё идеально, «как в сказке», которую он сам же придумал и в которую свято верил. Свои бесконечные, тревожные вопросы к Уену: «А как ты думаешь?», «А это не слишком?», «А вдруг гостям не понравится?». Он видел теперь не совместное творчество, не попытку построить общее будущее, а тиски. Тиски своих собственных, невысказанных ожиданий, своих страхов, своей жажды создать безупречный, сверкающий фасад, за которым, как оказалось, уже давно зияли глубокие, неизлечимые трещины. «Я слишком много требовал, — думал он, и мысль эта была горькой, как полынь, разливаясь по внутренностям. — Я сделал нашу любовь проектом. Я замучил его. Он искал лёгкости, полёта, а я… я навалил на его плечи груз идеального будущего, тяжёлый, как каменная плита.» Чувство вины — тихое, подлое, разъедающее — начало заполнять пустоту, оставленную горем. Оно было более коварным, чем просто печаль. Ему стало казаться, что если бы он был другим — менее ранимым, менее «слоистым», менее сложным, более простым и лёгким, как та девушка с брелоком в форме единорога, — то ничего бы не случилось. Уен бы не изменил. Они бы поженились под сенью того самого платана. Жили бы счастливо в квартире, которую так долго выбирали. Это было мучительнее, чем просто гнев на предательство. Гнев можно было направить вовне, разбить тарелку, крикнуть в подушку. А вину приходилось носить в себе, кормить её каждым новым утром, лелеять, потому что она, как ни парадоксально, давала иллюзию контроля, структуры в этом хаосе боли. Если он виноват — значит, всё произошедшее не было слепым, жестоким ударом судьбы. Это была расплата. А значит, в будущем, если он исправится, станет «лучше», выжжет из себя эту слабость, такое не повторится. Это была адская, извращённая логика, но его израненная психика цеплялась за неё, как утопающий за соломинку. Он почти перестал есть. Еда, которую приносил Сан — лёгкие тайские супы том ям, прозрачные бульоны с рисовой лапшой, паровые овощи, — часто оставалась нетронутой, покрываясь тонкой, дрожащей плёнкой на пластике контейнеров. Он пил только воду, и то мало, словно его тело забыло, как просить. Его фигура, и без того хрупкая, стала почти призрачной, тени под глазами углубились до фиолетовых, болезненных полумесяцев, кожа натянулась на скулах, обнажая изящный, но теперь слишком чёткий череп. Он всё ещё выполнял минимальные ритуалы — утренний душ (стоя под струями, не чувствуя температуры), механическая смена одежды (простыни футболки Сана, слишком широкие для него), — но они были лишёнными смысла, как движения автомата. Его мир сжался до размеров этой просторной, безличной гостиной, до пространства между диваном и окном, за которым кипела чужая, неинтересная жизнь. Сан видел это. Он видел, как взгляд Хонджуна, который начал было хоть изредка фокусироваться на чём-то внешнем — на пролетающей птице, на узоре дождя на стекле, — снова ушёл внутрь, в какое-то тёмное, саморазрушительное пространство, откуда не было выхода. Он чувствовал, как напряжение не спадает, а меняет свою природу, становясь более тихим, но оттого более вязким и опасным. Он пробовал осторожно заговорить, задавая нейтральные вопросы о погоде, о впечатлениях от города (хотя Хонджун не выходил дальше балкона), но натыкался на глухую стену молчания или односложные, вымученные ответы. И тогда он просто усилил своё ненавязчивое, но неотступное присутствие. Он стал приносить не только еду, но и маленькие, необременительные вещи, не требующие благодарности или даже внимания: свежую белую орхидею в тонком стеклянном стакане (купил у старушки с корзиной у выхода из метро), старую книгу с выцветшими фотографиями тайской храмовой архитектуры (положил на кофейный столик, не комментируя), даже странную, похожую на речной камень, конфету из тёртого кокоса, завёрнутую в банановый лист. Он не ждал реакции. Он просто оставлял это, как маяки в густом тумане чужой депрессии, тихие сигналы из другого, живого мира: «Он всё ещё существует. Он разнообразен. В нём есть хрупкие цветы и странные сладости с землистым вкусом». Но главный удар, который окончательно сбил Хонджуна с и так шатких ног, пришёл не извне, а из самых потаённых глубин его собственной памяти, облечённый в плоть сна. Он заснул вечером, истощённый бессонницей предыдущей ночи и тяжестью своих мыслей, которые кружили, как хищные птицы. И сон, который раньше был либо чёрной, беззвёздной бездной, либо тревожным, бессвязным мельтешением образов, на этот раз был щедрым и невероятно жестоким. Он подарил ему не обрывок, а целую, яркую, выписанную в мельчайших сенсорных деталях сцену. Флешбек высочайшего разрешения. Их первое официальное свидание. Им было по восемнадцать, мир лежал у их ног, пахнущий пыльцой и бесконечностью. Уен уговорил его пойти не в безопасное кино, не в уютное кафе, а… на ночной рыбный рынок Цзинань. «Там жизнь кипит, как вода в котле!» — говорил он, размахивая руками, и глаза его горели авантюрным, почти пиратским огнём. Хонджун, всегда стеснительный, боящийся толпы, резких звуков и чужих взглядов, колебался, прикусывая нижнюю губу. Но Уен просто взял его за руку — нежно, но с такой железной, уверенной нежностью, что все страхи отступили, растаяли под теплом его ладони. Во сне Хонджун снова чувствовал тот восторженный ужас и головокружительный восторг. Оглушительный гам, надрывные крики торговцев, перекрывающие друг друга, хлопки тяжёлых ножей о разделочные доски, шипение масла в гигантских воках. Запах — сложный, многослойный: острый аромат моря и льда, сладковатый душок свежей рыбы, едкий дым жареных кальмаров и подгорелого кунжута, и откуда-то сверху, вопреки всему, — нотки цветочного мыла и влажного асфальта. Миллионы огней голых лампочек, создающих резкие тени и отражающихся в чёрных лужах, в струях воды из шлангов, в влажной чешуе морских окуней. Уен вёл его сквозь эту визуальную и звуковую какофонию, крепко держа за запястье, постоянно оглядываясь через плечо и улыбаясь своей особой, чуть кривой улыбкой, словно проверяя: «Ты ещё со мной? Видишь, как здесь круто? Это же настоящая жизнь!» Потом он купил у лысого старика за стойком две тонкие бамбуковые палочки с каким-то тёмным, липким десертом, похожим на застывшую патоку. «Попробуй, не бойся, это из красных бобов и кунжута», — сказал он, и его глаза в жёлтом свете фонарей были не просто тёплыми — они были лучистыми, внимательными, влюблёнными. Он смотрел, как Хонджун, морщась от предвкушения чего-то непривычного, осторожно откусывает крошечный кусочек, и замирал, затаив дыхание, как ребёнок, ждущий оценки своего сокровища. А когда тот, преодолев первый шок, медленно разжёвывал странную, сладковато-солоноватую массу и его лицо озаряла неуверенная, но настоящая улыбка, Уен смеялся — звонко, беззаботно, закинув голову, и этот смех, чистый и радостный, перекрывал, растворял в себе весь хаос и шум рынка. Потом они нашли два старых, потрёпанных деревянных ящика из-под креветок у самой воды, отгороженные от основного потока людей грудой пустых сетей. Сидели, плечом к плечу, смотрели на тёмную, маслянистую рябь, в которой отражались перевёрнутые огни. Уен, не переставая болтать какую-то ерунду про то, как однажды спас котёнка из ливневой канализации, вдруг снял с себя свою же, старую, серую ветровку, слишком большую для хрупкого Хонджуна, и накинул ему на плечи, ловко застегнув молнию под самым подбородком. «Чтобы не замёрз», — сказал он деловито, хотя южная ночь была душной и тёплой, пропитанной запахом моря. И в этом жесте, в этой простой, немой заботе, которая не требовала благодарности, не ждала одобрения, а была такой же естественной и необходимой, как дыхание, — в нём была заключена вся их вселенная, всё обещание будущего. В тот момент, на краю ящика, в грубой, пахнущей Уеном ткани, Хонджун знал. Зна́л каждой клеткой, каждым нервным окончанием. Что этот шумный, непоседливый парень с невидимыми крыльями за спиной — его судьба. Его якорь и его парус одновременно. Что он будет оберегать его не заборами и правилами, а своим хаосом, своей неиссякаемой энергией, своей бесшабашной и безоговорочной нежностью. Что он никогда не причинит ему боли. Никогда. Сон был настолько реальным, тактильным, обонятельным, что Хонджун, спящий в прохладной постели в Бангкоке, физически чувствовал грубую текстуру нейлоновой ткани на своей коже, липкую сладость того десерта на языке, сухое, тёплое тепло ладони Уена в своей. Он чувствовал абсолютную, безоговорочную безопасность. И любовь. Ту самую, кристально чистую, первозданную, ещё не отравленную годами привычки, бытовыми трениями, взрослыми страхами и невысказанными претензиями. А потом, без перехода, сцена начала меняться. Краски поблёкли, будто их смыло внезапным ливнем. Звуки приглушились, стали доноситься как будто из-за толстого слоя ваты. Рука Уена в его руке стала тяжёлой, инертной, а потом и вовсе выскользнула, обвисла, как плеть. Хонджун во сне обернулся — а Уен уже уходит. Уходит вглубь рынка, сквозь толпу, которая внезапно стала безликой и однородной, как серая стена. Он не оглядывается. Его силуэт растворяется вдали, сливается с тенями и дымом от жаровен. А он, Хонджун, остаётся сидеть на том же ящике, в чужой, внезапно ставшей ледяной, ветровке, и смотрит ему вслед. И понимает, что не может сдвинуться с места, не может крикнуть, не может даже пошевелить пальцами. Он парализован невидимыми цепями. А с низкого, свинцового неба начинают падать редкие, тяжёлые, ледяные капли дождя, оставляя тёмные пятна на нейлоне. Он проснулся от собственного стона, вырвавшегося из сжатого горла. Щёки были мокрыми от слёз, подушка — влажным пятном у виска. Сердце колотилось с такой бешеной, аритмичной силой, будто хотело разорвать грудную клетку и вырваться на свободу. Он лежал, и несколько долгих, дезориентирующих секунд не мог понять, где он, кто он, какой сейчас год. Потом сознание, как нож, прорезало туман: очертания чужой спальни с дорогой мебелью, приглушённый гул кондиционера, тропическая духота за окном. И осознание обрушилось на него с новой, сокрушительной, физической силой, ударив по солнечному сплетению. Тот Уен из сна — заботливый, внимательный, смотрящий на него как на главное и единственное чудо в своей вселенной, — был настоящим. Он существовал. Это не была выдумка, не идеализация. И этот Уен — и тот, что стоял в их гостиной с искажённым от злости лицом, кричал обвинения и оставил на его руке синяк в форме отпечатков собственных пальцев, — были одним человеком. Одна плоть, одна душа, одна история. Как? Каким алхимическим адским процессом можно было совместить в себе эти две несовместимые сущности? Как можно было так беззаветно любить и так безжалостно предать? Где та точка перелома, тот невидимый шов, по которому его человек раскололся надвое? Но хуже всего, невыносимее всего было другое. Проснувшись от этого сладкого и беспощадно горького сна, Хонджун с ужасом и ясностью, равной острому лезвию, понял, что до сих пор любит. Любит того Уена. Того, с рыбного рынка. Того, что дарил кактусы в горшках, расписанных акрилом, того, что украл для него яблоко из сада строгого соседа и получил за это взбучку, того Уена, что залез по колено в городской фонтан, чтобы достать упавшую монетку для загадывания желания. Того Уена, что сделал предложение, спрятав кольцо в пирожное с кремом, и потом трясся от волнения, боясь, что Хонджун подавится или… откажет. И эта любовь, живая, пульсирующая, незаживающая, делала всю его нынешнюю боль, всё отчаяние, всю пустоту — в тысячу раз острее, невыносимее. Ненавидеть было бы проще. Злиться, презирать, желать мести — эти чувства давали бы энергию, направление. А он… он просто не мог. Он мог только горевать. Бесконечно, бездонно горевать об умершем. О том человеке, которого, возможно, никогда и не существовало в реальности, а был лишь прекрасный, долгий мираж, в который он, Хонджун, так отчаянно, так слепо верил. Он свернулся калачиком на слишком большой кровати, вжавшись лицом в подушку, и зарыдал. Не всхлипывая, а тихими, глухими, разбитыми рыданиями, которые выходили из самой глубины живота, от которых содрогалась вся кровать и болели даже кости. Он плакал не только о предательстве и потере, а о крахе той веры. Той целостной картины мира, в которой любовь была сильнее всего, была аксиомой, не требующей доказательств. Он плакал о самом себе — о том наивном, безоговорочно верящем мальчике с рыбного рынка, который сейчас был мёртв, растоптан, и его, этого мальчика, никогда не будет снова. Он плакал так долго и так истощающе, что в конце концов, измождённый, снова провалился в тяжёлый, безсновидный сон, и проснулся уже утром, когда в апартаментах пахло свежесмолотым и свежесваренным кофе — густой, горьковатый аромат, врезавшийся в сознание. Сан, видимо, уже вернулся с утренней пробежки по набережной Чао Прайя (он завёл этот ритуал, чтобы «не закиснуть в четырёх стенах») и что-то готовил на кухне, слышался лёгкий звон посуды. Хонджун поднялся с кровати. Он чувствовал себя вывернутым наизнанку, опустошённым до самого дна, до голой, сырой почвы души. Всё тело было тяжёлым, как будто налитым свинцом, глаза опухшими, веки отяжелевшими, будто на них лежали гирьки. Он вышел в гостиную, босиком, по прохладному полированному бетону пола. Сан стоял у кухонного острова, ловко и быстро нарезая ярко-оранжевую папайю на идеально ровные, тонкие ломтики. Солнечный луч, пробившийся сквозь жалюзи, падал на лезвие ножа, заставляя его сверкать. Хонджун молча сел на высокий барный стул у стойки. Он не сказал «доброе утро». Слова застряли где-то в горле, превратившись в ком. — Доброе утро, — тихо, но чётко сказал Сан, кивнув ему, не отрываясь от работы. Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по его лицу, задержался на опухших веках, но он не сделал никакого комментария. Не спросил «как спалось». Просто поставил перед ним белую фарфоровую тарелку с аккуратной горкой фруктов и высокий стакан свежевыжатого апельсинового сока, в котором плавали крошечные крупинки мякоти. Хонджун смотрел на этот простой, но совершенный вид: яркие кусочки папайи, похожие на кусочки застывшего солнца, сверкающий на срезе сок, зелёная веточка мяты для аромата. И ему снова, дико и неконтролируемо, захотелось плакать. От этой простой, будничной, немой заботы, которая существовала здесь и сейчас, вне всей его грандиозной, поглощающей драмы, вне прошлого и будущего. Она просто была. Как воздух. И её простота была невыносимой. — Сан, — прошептал он наконец, не поднимая глаз от тарелки. Его голос был беззвучным, едва слышным, как шорох сухого листа. — Да? — Сан отложил нож, вытер руки о льняное полотенце, повешенное на ручке духовки. — Как… он там? — Хонджун вынудил себя поднять взгляд. Глаза его были огромными, тёмными, полными мучительной, детской надежды на боль. — Ты что-нибудь… слышал о нём? Хоть что-то? Тишина повисла между ними густая, тяжёлая, почти осязаемая. Сан перестал двигаться. Он не глушил её звуками, не торопился её заполнить. Он просто стоял, глядя на Хонджуна, и в его обычно невозмутимых карих глазах мелькнула тень — не раздражения, а острого, почти болезненного понимания. — Хонджун, — сказал он наконец, мягко, но с какой-то стальной, несгибаемой твёрдостью в интонации. — Не терзай себя ещё больше. Не надо. Это был не ответ. Это был щит, брошенный между ним и пропастью. Призыв, почти мольба, не лезть в открытую, гноящуюся рану. — Но я должен знать, — настаивал Хонджун, и в его срывающемся голосе зазвучала знакомая, истеричная нота. Он ухватился за край столешницы, его костяшки побелели. — Он… он плакал? Он раскаивается? Он пытался… искать меня ещё после того, как я уехал? Или он уже с ней? Он счастлив сейчас? Скажи мне, Сан! Ты же можешь узнать! Он вскочил со стула, его худое тело напряглось, как тетива. Вопросы вылетали, как отравленные дротики, и каждую из них он сам, сознательно, выпускал себе в грудь, наслаждаясь жгучей болью от яда. Сан медленно вышел из-за острова. Он не пытался его обнять, утешить. Он просто подошёл и встал рядом, очень близко, создавая своей физической массой, своим спокойным, уверенным присутствием невидимую, но прочную опору. Столб в бушующем море. — Я ничего не знаю о нём, — сказал он отчётливо, глядя Хонджуну прямо в глаза. И это была лучшая, самая милосердная ложь в его жизни. Потому что кое-что он знал. Отрывки, обрывки. От общих, нейтральных знакомых, от случайных, прорвавшихся через информационную блокаду слухов. Зна́л, что Уен первое время метался как раненый зверь, обзванивал всех, даже родителей Хонджуна (те, по совету Сана, отказались от контакта), рыскал по их старым местам, писал в мессенджеры тонны бессвязных, то гневных, то умоляющих сообщений. Потом, говорят, ушёл в тяжёлый, глухой запой. Потом снова пытался что-то выяснить звонил Сану Потом, кажется, просто исчез из города. Уехал куда-то на юг, к морю, один. Зна́л и то, что с той девушкой, с официанткой, у него ничего не вышло — она, видимо, тоже не ожидала такого взрыва и такого всепоглощающего чувства вины, с которым столкнулась, и быстро отступила. Но зачем всё это Хонджуну? Эти клочки информации не принесут исцеления. Они не сложатся в целую картину. Они станут лишь новым топливом для его мазохистских, изнуряющих фантазий: то о его страданиях («Значит, он всё-таки меня любил! Значит, я ему был важен!»), то о его быстротечном, пусть и неудачном, «счастье» с другой («Значит, он смог так быстро переключиться… значит, я ему был не нужен!»). Это был порочный круг, ведущий в никуда. — Но ты мог бы узнать! — голос Хонджуна сорвался на крик, слёзы снова потекли по его щекам, горячие и бессильные. — У тебя есть связи! Друзья в Корее! Ты можешь просто… позвонить кому-то! — У меня есть ты, — резко, неожиданно резко для своего обычно безмятежного «я», перебил его Сан. Он повернулся к нему всем корпусом, и в его глазах, этих спокойных глубоких озёрах, вспыхнул настоящий, горячий огонь. Не гнева, а какой-то почти отчаянной, яростной решимости. — Моя связь, моя ответственность, мой друг, который нуждается в помощи, — это ты. Здесь. В Бангкоке. Сейчас. Сию секунду. То, что там, в Корее, в прошлом, — это не моя забота. И не должна быть твоей. И копаться в этом прошлом, выискивая в нём новые, острые осколки, чтобы резать себя снова и снова, — это не исцеление, Хонджун. Это медленное, осознанное самоубийство. По частям. По каплям. Он сделал паузу, с силой выдохнув, пытаясь взять под контроль дрожь, пробивавшуюся в его голосе. Когда он заговорил снова, голос стал тише, но от этого не мягче, а, наоборот, ещё более пронзительным. — Ты спрашиваешь, как он? Хороший вопрос. А как ТЫ, Хонджун-а? Посмотри на себя. Ты еле держишься на ногах. Ты не ешь. Ты не спишь нормально. Ты плачешь во сне так, что это слышно через стену. Ты превращаешься в тень. И вместо того чтобы задавать бесконечные, мучительные вопросы о человеке, который причинил тебе эту боль, может, стоит впервые за все эти недели спросить себя: что нужно тебе самому, прямо сейчас, чтобы просто перестать умирать по частям каждый новый день? Что нужно, чтобы сделать хотя бы один шаг назад от этого края? Вопрос повис в воздухе между ними, острый, неудобный, лишённый всякого утешения. Хонджун отшатнулся, словно от реального, физического удара в грудь. Сан никогда, ни разу за всё это время, не говорил с ним так прямо, так жёстко, без обиняков и защиты. Эта беспощадная, но честная прямота была холодным душем, шоком, от которого сердце на мгновение замерло. — Я… я не знаю, — выдохнул он, и в этих словах была вся голая, неприкрытая правда его состояния. Он действительно не знал. Он забыл, как хотеть чего-то для себя. — Вот и начни с этого, — сказал Сан, и его голос снова стал практичным, деловитым, но в низких нотах ещё дрожали отзвуки недавней, вырвавшейся наружу вспышки. — Не с того, что он чувствует или не чувствует, с кем он и куда уехал. А с того, что ты можешь прямо сейчас выпить этот стакан сока. Просто поднять его и сделать глоток. Съесть хотя бы один, самый маленький кусочек этой папайи. Сделать один глубокий, полный вдох, не сжимая при этом горло от подступающих слёз. Это и есть ответ. Единственный возможный ответ сейчас. Это и есть движение. Микроскопическое, но движение. Всё остальное, всё, что уводит тебя в прошлое, к нему, — это яд. Медленный, но верный. Он посмотрел на Хонджуна долгим, выжидающим, безжалостно-терпеливым взглядом, а потом, будто решив, что сказал достаточно, повернулся и снова принялся за папайю, аккуратно сметая ломтики в салатницу. Как будто только что не произнёс ничего важного, не перевернул всё с ног на голову. Хонджун стоял, обняв себя за плечи, дрожа от внутреннего холода, и смотрел на его широкую, напряжённую спину. Слова Сана жгли, как спирт на открытой ране, но они же и отрезвляли, возвращали к реальности. Они срывали с него удобную, жалкую, но такую родную маску страдающей жертвы, которая имеет полное право только на боль и на одержимое внимание к жизни своего палача. Они ставили его перед страшным, взрослым выбором: продолжать умирать, день за днём кормя себя ядом воспоминаний, чувства вины и бесконечных «а что, если», или… или попробовать сделать этот маленький, невероятный, почти невозможный шаг. Просто выпить сок. Не ради будущего, не ради счастья, а просто чтобы не умереть прямо сейчас. Он медленно, как старик, опустился обратно на стул. Звук был громким в тишине. Он посмотрел на стакан. Конденсат стекал по его стенкам тонкими струйками. Он протянул руку — она дрожала так, что он боялся уронить. Пальцы обхватили холодное, мокрое стекло. Он поднёс его к губам. Запах апельсина ударил в нос, свежий, резкий, живой. Он закрыл глаза и сделал глоток. Холодная, кисло-сладкая жидкость обожгла горло, наполнила рот реальным, простым вкусом. Он сделал ещё один глоток. Потом, поставив стакан, взял вилку и отколол самый краешек ломтика папайи. Положил в рот. Сладкая, нежная, почти тающая мякоть. Он проглотил. Это было невероятно трудно. Каждый глоток, каждый кусочек требовал нечеловеческих усилий, преодоления внутреннего барьера из тошноты и апатии. Он оторвался от тарелки, поднял взгляд — и увидел, что Сан, стоя к нему спиной и помешивая что-то в кастрюльке, едва заметно, почти инстинктивно, кивнул. Как будто чувствовал это микроскопическое движение жизни за своей спиной. Как будто слышал тихий щелчок замка, который всё-таки удалось повернуть. Это не было прорывом. Не было катарсисом, озарением или исцелением. Это было одно-единственное, микроскопическое действие в, возможно, правильном направлении. Но в той безводной, выжженной солнцем пустыне отчаяния, в которой он бродил все эти недели, даже микроскопическое действие — глоток воды, шаг к мифическому оазису — казалось невероятным, почти невозможным подвигом. И Хонджун, сидя за барной стойкой в роскошных, бездушных апартаментах в самом сердце Бангкока, с глазами, опухшими от слёз по другому человеку, с сердцем, всё ещё разорванным на части, понял одну простую и от этого ещё более страшную вещь. Сан был прав. Беспощадно, безоговорочно прав. Ему нужно было выбирать. Прямо сейчас. Каждую секунду. Или он будет продолжать, с мазохистским упоением, хоронить себя заживо в склепе собственных воспоминаний и чувства вины. Или он начнёт, миллиметр за миллиметром, шаг за крошечным, невидным шагом, выбираться из этой могилы, которую сам же и выкопал. И первый, самый главный шаг — это перестать смотреть в ту сторону, где осталась его смерть, его прошлое, его Уен. Даже если это единственное, что он хочет видеть. Даже если это единственное, что имеет для него смысл. А он очень хочет. Больше, чем дышать. Но сейчас он выпил сок. И это, чертовски неуклюже и жалко, было началом..