За день до счастья…

эта глава никак мне не давалась но я её дописала . Уён после ссоры и ухода Хонджуна как только первая волна злости, непонимания, шока прошла Он пошёл к Сану сразу, Что это было? Тупая, детская, инфантильная надежда, что Сан, как некогда в студенческие годы, когда Уен вляпывался в истории, снова всё исправит, найдёт Хонджуна, поговорит с ним, и каким-то волшебным, непостижимым образом всё вернёт на круги своя? И получил там холодный душ правды, который смыл с него последние остатки самооправдания, иллюзий и бравады, ошпарил до живого мяса. Сан, его старый друг, почти брат, с которым они делили одну комнату в общежитии и бутылку самого дешёвого портвейна в первую сессию, смотрел на него не с сочувствием, не с укоряющим пониманием, а с холодным, беспощадным, отточенным как хирургическое лезвие презрением. И его слова… эти тихие, взвешенные слова резали глубже и больнее, чем любые крики, любые истеричные обвинения. Они были точными, неопровержимыми, как аксиомы геометрии, и оттого абсолютно убийственными. «Ты сломал не его. Ты сломал саму веру. Ту, что делает человека человеком. Ты превратил её в мусор». «Ты любишь не его. Ты любишь идею его. Удобную, красивую, вписывающуюся в твой интерьер, как этот дизайнерский диван. Идею, которая тебе льстила. А когда эта идея потребовала от тебя настоящей души, настоящей работы, ты испугался и побежал к тому, что попроще». «Зачем тебе знать, где он? Чтобы извиниться? Или чтобы продолжить мучить? Чтобы убедиться, что он всё ещё твой, даже сломанный, даже в таком состоянии, чтобы ты мог чувствовать себя нужным? Оставь его, Уен. Это единственное достойное, что ты можешь для него сейчас сделать». Уен вышел из квартиры Сана не просто разбитым. Он вышел опустошённым, вывернутым наизнанку, с душой, представляющей собой сплошную, кровоточащую рану. Его защитные механизмы, вся его отточенная годами харизма, самоуверенность, умение блефовать, выкручиваться и блистать — всё это было разнесено в щепки, обращено в пепел и развеяно по ветру несколькими фразами, произнесёнными спокойным, усталым голосом. Он сел в свою дорогую, блестящую, пахнущую кожей и дорогим освежителем воздуха машину, символ его успеха, его «удела победителя», и просто сидел, уставившись в темноту лобового стекла, за которым моросил мелкий, противный дождь, не в силах даже повернуть ключ в замке зажигания. Внутри была пустота. Та самая, экзистенциальная, от которой он когда-то, как ему казалось, сбежал к ней, к той девушке с розовыми волосами и лёгким, как пена, смехом. Только теперь эта пустота была не дразнящей возможностью, манящей неизвестностью, а чёрной, бездонной, ледяной пропастью, уходящей в никуда. Она была в тысячу раз больше, холоднее и страшнее. И она была наполнена не тишиной, а низкочастотным, неумолкающим гулом его собственных, невысказанных, но теперь ясно различимых мыслей, которые звучали теперь голосом Сана, голосом той девушки, голосом его собственной, наконец-то проснувшейся совести. Первые три дня Уен жил в состоянии шока, похожем на лёгкое сотрясение мозга. Мир потерял чёткость, звуки доносились приглушённо, а время текло странными, рваными промежутками, то растягиваясь в липкую, бесконечную жвачку часов, то сжимаясь в мгновение, за которое успевало промелькнуть полдня. Он метался по их — теперь только его — квартире, которая за считанные часы превратилась из сияющего эпицентра предвкушения в гулкую, запылённую гробницу. Воздух в ней стал другим: не тёплым от дыхания двоих, а стоячим, застойным, пахнущим одиночеством и пылью, поднимающейся с пола после каждого его неловкого шага. Всё говорило об отсутствии Хонджуна. Его зубная щётка, одиноко стоявшая сухой в керамическом стакане, который они купили на гончарном рынке в Ичхоне. Уен касался её ручкой пальцем, и щетина не гнулась, была твёрдой, мёртвой. Половина шкафа в гардеробной, внезапно показавшаяся пугающе пустой и зияющей, хотя Хонджун и взял с собой до обидного мало — только самое необходимое, словно собирался не в новую жизнь, а в трёхдневную командировку. Но эта выборочность была хуже, чем если бы он сгрёб всё. Она подчёркивала расчёт, холодное решение оставить behind всё, что было связано с их общим бытом. Молчание. Это было самым ужасным. Не тишина, а именно молчание — отсутствие того лёгкого, почти неслышного шелеста бумаги, когда Хонджун листал эскизник, скрипа стула под его весом, когда тот откидывался, размышляя, глубокого, ровного вздоха сосредоточенности, которым сопровождалось любое его творческое присутствие. Теперь эти звуки заменил только навязчивый, низкочастотный гул холодильника и тиканье дизайнерских настенных часов, которые он когда-то выбрал за их бесшумный ход. Они не тикали, они отсчитывали секунды мучительной тишины. Солнечный свет, который раньше заливал гостиную ровным, тёплым, мёдовым сиянием, ловко отражённым от светлых стен и паркета, теперь казался Уену холодным, клиническим, иссушающим. Он падал на пол резкими, геометрическими пятнами, подчёркивая бледные, призрачные следы от мебели, которую уже увезли — те самые стулья для гостей, выбранные с таким тщанием, с бесконечными спорами о балансе эстетики и комфорта. Пылинки танцевали в этих жёстких, безжалостных лучах, как микроскопические свидетельства распада, всеобщего запустения. Уен ходил из комнаты в комнату, и его собственные шаги отдавались в пустоте преувеличенно громко, будто кто-то невидимый, тяжёлый и злой, идёт за ним по пятам, наступая точно в такт. Он не верил. Его мозг, отточенный на решении бизнес-задач и красивых импровизациях, отказывался обрабатывать информацию, которая не укладывалась ни в одну из знакомых ему логических схем. Это был какой-то чудовищный розыгрыш, паническая атака Хонджуна, его уход к родителям на пару дней, чтобы «остыть». Он звонил. Сотни раз. Сначала на мобильный — короткие, безликие гудки, переходящие в автоответчик с его же, Уена, записанным год назад бодрым, чуть насмешливым голосом: «Привет, это Уен и Хонджун! Мы сейчас не можем подойти, но оставьте сообщение после сигнала, и мы вам обязательно перезвоним!». Эта запись теперь звучала как зловещее, циничное издевательство, как надгробная эпитафия их бывшему, такому прочному «мы». Он носился по городу на своей сверкающей машине, проверяя все их «места» с навязчивым упорством маньяка: парк, где они впервые, дрожа от холода и волнения, признались друг другу в чувствах под плакучей ивой, теперь оголённой и скрюченной от осеннего ветра, её ветви поскрипывали, как старые кости; кафе «У облака», где Хонджун часами рисовал в своём скетчбуке, а Уен пил горький американо и с нежной, почти отеческой любовью наблюдал за его нахмуренными бровями и тем, как он покусывал кончик карандаша; даже их старую школу, у выкрашенных в синий цвет ворот которой они когда-то, шестнадцатилетние, целовались, боясь, что их увидит кто-то из учителей, но не в силах оторваться друг от друга. Ничего. Как будто Хонджун испарился, растворился в сыром, промозглом, пропитанном запахом жареных каштанов и выхлопных газов воздухе сеульской осени, оставив после себя только этот леденящий, беззвучный вакуум, который Уен носил теперь внутри грудной клетки вместо сердца, и который с каждым часом раздувался, сжимая лёгкие. На четвёртый день, ранним утром, когда серый, бесцветный свет едва просачивался сквозь щели жалюзи, окрашивая всё в оттенки пепла, его настигло осознание. Оно ворвалось не как озарение, а как физическая боль — внезапный, сковывающий спазм в солнечном сплетении, от которого он согнулся пополам прямо посреди холодной кухни, едва не ударившись головой об острый угол столешницы. Он, обезумев от трёх почти бессонных ночей, в сотый раз механически открыл холодильник в поисках хоть чего-то, что можно было бы протолкнуть в сжатое горло, и его взгляд упал на маленькую голубую упаковку в дальнем углу, за банкой солений. Греческий йогурт с мёдом и грецким орехом. Его там быть не должно. Уен ненавидел эту кислятину, эту «здоровую пасту». Это был йогурт Хонджуна. Единственная, затерявшаяся среди его банок пива, острых соусов и майонеза, вещь, принадлежавшая другому, ушедшему миру. Он протянул руку, взял холодный, скользкий от конденсата пластиковый стаканчик. Срок годности, напечатанный мелким шрифтом на крышке, истёк два дня  назад. Он стоял и смотрел на эту упаковку, на капельки влаги внутри прозрачной крышки, на тёмное пятно мёда на дне, и что-то в нём — какая-то последняя, тонкая, но жизненно важная перегородка — с громким, почти слышным внутренним хрустом надломилось, обрушилось, превратилось в пыль. Он ушёл. Навсегда. Не «уехал». Не «удалился в гневе». Ушёл как явление, как константа. И Уен его потерял. Не временно. Не в ссоре, которую можно загладить цветами и извинениями. Потерял как неопровержимый факт, как аксиому, как собственную, вдруг оказавшуюся отсутствующей, конечность. И он понял, что не чувствует её — этой потери — потому что она слишком огромна, слишком тотальна. Он понял, что ампутация уже произошла, просто нервные окончания ещё не доставили в мозг весь объём боли. И тогда шок, державший его на плаву все эти дни, этот морозный, онемяющий кокон, отступил, и его сменила ярость. Горячая, слепая, всепоглощающая, кипящая в жилах не кровью, а расплавленным, колющим шлаком злости. Ярость, которой отчаянно нужен был виновник, фокус, точка приложения, живая мишень. Потому что признать, что виновник — он сам, его собственное малодушие, его инфантильное желание иметь всё и сразу, его патологическая неспособность выдержать груз настоящей, взрослой ответственности, было невозможно. Его психика, избалованная годами самооправданий, лёгких побед и умения очаровывать, выкручиваться, восстала против такого сценария с отчаянной силой загнанного в угол зверя. И виновник быстро нашёлся. Вернее, виновница. Та самая, с розовыми, теперь казавшимися ядовито-фуксиевыми, волосами и дурацким брелоком-серфером, которая когда-то, в душном летнем баре, показалась ему глотком морского бриза, лёгким, ни к чему не обязывающим побегом от «сложностей» его взрослой, серьёзной, обременённой планированием свадьбы жизни. Он нашёл её номер в глубинах телефона, среди старых, несохранённых контактов, под значком «Доставка суши». Его пальцы дрожали, когда он набирал цифры, слюна во рту была горькой, как полынь. Голос в трубке прозвучал хрипло, сдавленно, как у человека, который только что бежал марафон или давил в себе рыдания, и теперь в этом голосе не осталось ни капли прежней игривости. — Ты. Это ты ему всё сказала. Ты сломала всё. Зачем? ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СДЕЛАЛА?! — Его крик был грубым, лишённым всякой привычной харизмы, низким, животным воплем, который разорвал тишину квартиры и тут же умер, поглощённый её пустотой. На том конце была пауза. Не короткая — долгая, тягучая, намеренная, будто она откладывала трубку, чтобы сделать глоток воды или закурить. Он слышал её ровное, слишком ровное дыхание. Потом её голос, спокойный, даже усталый, без тени былой кокетливой игривости или подобострастия официантки, которой он когда-то оставил щедрые чаевые: — Потому что я устала быть твоей тайной, Уен. Твоей запасной площадкой. Твоим… развлечением на чёрный день, когда тебе становилось слишком душно в твоём вылизанном мирке. И потому что он имел право знать. За день до того, как надеть на палец кольцо и стать твоим мужем. Ты думал, это можно было тянуть вечно? Что я буду вечно ждать в тени, пока тебе надоест играть в идеальную пару, и ты, наконец, выберешь меня? Я не вещь. И он — не дурак, хотя ты, видимо, думал иначе. — Ты уничтожила мою жизнь! — закричал он снова, и эхо его крика болезненно отдалось в пустой, звонкой квартире, вернувшись к нему искажённым, жалким, картонным шепотом из углов. — Нет, Уен, — её голос стал твёрже, холоднее. В нём появились стальные, режущие нотки, которых он раньше не слышал и не предполагал в этой «лёгкой девчонке». — Ты уничтожил её сам. В тот самый момент, когда впервые мне солгал, сказав, что ты свободен. А потом, когда солгал ему, придумывая «встречи с инвесторами» и «внезапные командировки». Ты обманывал нас обоих, играл в какую-то дешёвую, пошлую и очень, очень старую игру, где только ты один мог выигрывать, а мы должны были довольствоваться ролью статистов. Ты не решался выбрать кого-то одного, потому что боялся ответственности. Боялся, что тебе станет скучно в этом твоём идеальном, вылизанном до блеска мирке, который ты сам же и создавал с ним. Боялся, что тебя «задушат» его любовью и ожиданиями. Ну что ж, — она сделала паузу, и Уену почудилось, что он слышит в её голосе не злорадство, а горькую, усталую, почти материнскую жалость, которая жгла сильнее ненависти. — Поздравляю. Теперь ты свободен. Абсолютно. Наслаждайся. Щелчок. Короткие, равнодушные, монотонные гудки. Она положила трубку, отрезав его, как гнилую ветвь. Он тут же перезвонил — «абонент временно недоступен». Он бросился проверять соцсети, его пальцы лихорадочно скользили по экрану — все её профили стали приватными, аватарки сменились на нейтральные, серые силуэты. Она исчезла из его жизни так же быстро, беззвучно и решительно, как и появилась, оставив после себя только горький, металлический привкус лжи, стыда и те самые зелёные, ядовитые осколки брелока-серфера, которые он в ярости швырнул в стену в ту страшную ночь и которые теперь валялись в углу за диваном, похожие на осколки разбитого изумруда, мерцающие в пыли. Она была права. Он ненавидел её за эту правду. Ненавидел яростно, до тошноты, до спазмов в животе, потому что не мог с ней спорить. Не было контраргументов, не было изящных словесных пируэтов, которые бы опровергли её простые, как гвозди, утверждения. Не было даже оправданий, которые бы звучали убедительно хотя бы в его собственной, запутанной голове. Его ярость, лишённая внешней, удобной цели, обрушилась внутрь и смешалась с первыми, робкими, ядовитыми ростками настоящей вины. Но это была ещё не вина за невыносимую боль Хонджуна, не вина за предательство доверия. Это была ярость на себя за собственную глупость, за стратегический просчёт. За то, что позволил ситуации, этой милой, необременительной игре, выйти из-под контроля. За то, что его идеальный, отлаженный, прекрасно смазанный мир, где у него был и уютный, надёжный, красивый дом в лице Хонджуна, и лёгкое, ни к чему не обязывающее, щекочущее нервы развлечение на стороне, рухнул из-за «глупой, истеричной девчонки», которая вдруг решила предъявить права на свою роль в спектакле, где он был единственным режиссёром и главным героем. Он попытался действовать, чтобы хоть как-то структурировать этот хаос. Нужно было отменить свадьбу. Этот процесс оказался похож на медленное, публичное, унизительное сожжение на костре, где дровами служили его репутация, его гордость и остатки самоуважения. Каждый звонок был отдельной пыткой, требующей немыслимых душевных затрат. Организаторам, у которых они заказывали декор — те самые гирлянды из живых белых пионов и эвкалипта, которые теперь никогда не повиснут в банкетном зале, не наполнят его нежным, пьянящим ароматом. Повару, настоящему художнику, который месяц экспериментировал с меню, учитывая все, даже самые незначительные, предпочтения Хонджуна (тот не ел кинзу, обожал трюфельное масло). Музыкантам, джазовому квартету, разучившим их песню — старый, наивный хит восьмидесятых, который они когда-то пели, напившись, в караоке и который стал «их». Его голос в трубке звучал фальшиво, натянуто, как плохо настроенная скрипка: «Вы знаете, возникли непредвиденные обстоятельства… да, со здоровьем… нет, ничего критичного, но свадьбу придётся отложить… на неопределённый срок». Он платил отступные, не глядя на счета, лишь бы поскорее оборвать эти унизительные, полные немых вопросов разговоры, стереть все следы, закопать позор поглубже. Но каждый звонок, каждый выписанный чек, каждый кивок курьера, забиравшего контракты, был похож на удар печати на окончательном, бесповоротном приговоре. Он напоминал ему о масштабе катастрофы, о сотнях людей, которые теперь знали, что у Чон Уена, всегда такого успешного, такого уверенного, такого «идеального» жениха, случился оглушительный, позорный, эпический провал. Крах. И все они, конечно, догадывались о причинах, шептались за его спиной, пересылали друг другу слухи в мессенджерах. В мире, где социальные сети были кровеносной системой социального бытия, тайное не могло не стать явным. Его падение было публичным зрелищем. Началась стадия обвинения. Но теперь он обвинял не её, а… всё подряд. Судьбу, которая так несправедливо, так жестоко с ним обошлась, подсунув ему такое испытание. Обстоятельства, которые сложились против него, не дали времени всё исправить, объяснить. Даже Хонджуна. Да, в самые тёмные, самые гнусные моменты, сидя в темноте с бутылкой, он прокручивал в голове их последние месяцы, выискивая и высасывая из пальца подтверждения своей мнимой правоты. Да, он был зациклен на этой чёртовой свадьбе! Тратил дни, нет, недели на выбор идеальных, не просто белых, а «оттенка слоновой кости с кремовым подтоном» салфеток! Изводил всех поставщиков вопросами об этичности происхождения воска в свечах! Да, он требовал совершенства в каждой, самой ничтожной детали, превращал подготовку к празднику любви в адский, выматывающий перфекционистский конвейер, на котором сгорали все нервы! Да, он был порой невыносим со своими «слоями», «глубинами», «полутонами чувств», в которые Уену так сложно было проникнуть, которые требовали постоянного, изнурительного душевного труда, в котором он, Уен, изначально не был силён и который его… утомлял! Это же была не измена в классическом, подлом, расчётливом смысле! Это было бегство! Бегство от этого давящего, удушающего давления идеала! От колоссальной ответственности быть «всем» для такого сложного, такого глубокого человека! Он не хотел разрушать! Он просто хотел… дышать. Хотел лёгкости, простоты, беспечности. Хотел, чтобы его любили не за то, что он соответствует каким-то высоким, почти невыполнимым стандартам, а просто так, за то, что он есть, весёлый и неунывающий. И разве это преступление? Разве это заслуживает такой кары? Он пытался напиться. Впервые в жизни не для веселья, не для куража, не для того, чтобы раскрепоститься на вечеринке, а с единственной, чёткой, отчаянной целью — заткнуть этот внутренний голос, утонуть, забыться, вырубиться. Он достал из домашнего бара, стилизованного под ретро-лабораторию, бутылку дорогого восемнадцатилетнего односолодового виски с острова Айла, который они с Хонджуном привезли из поездки по Шотландии и берегли «для самого особого случая». Особый случай наступил. Он открутил пробку, не стал искать бокалы, и пил прямо из горлышка, жгучая, торфяная, дымная жидкость обжигала горло, но не приносила желаемого забвения, не окутывала мозг мягким, милосердным туманом. Наоборот, алкоголь, этот коварный катализатор, обострял чувство потери, делая образ Хонджуна в памяти ещё более ярким, выпуклым, живым, а боль — ещё более острой, физически ощутимой, рвущей изнутри. Он видел не его лицо, искажённое болью и гневом в ту последнюю сцену, которое, впрочем, тоже приходило, заставляя его содрогаться. Он видел его тихую, сокровенную, доверчивую улыбку, которую тот дарил только ему, когда был по-настоящему счастлив, например, когда Уен приносил ему утром в постель кофе. Видел его сосредоточенный, отрешённый от всего мира взгляд, когда тот работал над эскизом, кончик языка виднеясь в уголке рта, а свет настольной лампы выхватывал из полумрака тонкие, длинные пальцы. Видел, как тот доверчиво, полностью расслабленный, безопасный, клал голову ему на плечо во время просмотра какого-нибудь глупого блокбастера, и его дыхание становилось ровным, а тело — тяжёлым и тёплым. Он чувствовал тепло его кожи под своей ладонью, запах его шампуня — лёгкий, свежий, с нотками зелёного чая и мяты. Алкоголь не стирал воспоминания. Он их полировал до зеркального, невыносимого блеска, превращая каждое в отдельную, изощрённую, безупречно воссозданную пытку. И однажды ночью, в промежутке между рвотными позывами в унитаз их общей, некогда сияющей чистотой ванной комнаты (той самой, где они так часто, смеясь и брызгаясь, принимали душ вместе, где зеркало густо запотевало от пара, а Хонджун рисовал на нём смешные рожицы и писал «люблю тебя»), его настигло настоящее, не интеллектуальное, а животное, физическое, на уровне спинного мозга понимание. Он поднял опухшее, бледное, покрытое каплями холодного пота лицо и встретился взглядом со своим отражением в огромном, во всю стену, зеркале, которое они выбирали вместе, долго споря о раме. То, что он увидел, заставило его кровь застыть в жилах, а сердце на мгновение остановиться, прежде чем забиться с утроенной, панической силой. Это было не его лицо. Это было лицо незнакомца — осунувшееся, землисто-серое, небритное, с недельной щетиной, с запавшими, лихорадочно блестящими, словно покрытыми стеклянной плёнкой, глазами, в которых читалась не боль, не печаль, а настоящий, дикий, первобытный ужас, ужас заглянувшего в бездну и увидевшего там собственное отражение. И в этом отражении, в этих чужих, испуганных глазах, он увидел не жертву обстоятельств, не человека, с которым обошлись несправедливо. Он увидел причину. Единственного и настоящего виновника всего этого ада, в котором он теперь жил. Архитектора собственного крушения. Это была не абстрактная вина перед общественной моралью. Не стыд за «плохой поступок», о котором можно будет смущённо вспоминать через годы. Это был вселенский, удушающий, парализующий ужас от полного и окончательного осознания истинного, не гиперболизированного, а реального масштаба содеянного. Он не просто изменил. Он не просто солгал. Он взял самое хрупкое, самое драгоценное, самое чистое и светлое, что когда-либо было в его жизни — безоговорочное, слепое, как у ребёнка, доверие человека, который любил его не за успехи, не за деньги, не за красивую обёртку и образ успешного парня, а просто за то, что он есть. За его смех, за его энергию, за его, как казалось, открытое сердце. Доверие человека, который строил с ним общую жизнь, вкладывал в их общий дом не просто деньги, а душу, мечты, надежды, частичку себя в каждой выбранной вещи. И это доверие, эту хрустальную, идеально отполированную конструкцию взаимности, он, Уен, взял и растоптал в грязи своего малодушия, своего инфантильного страха перед обязательствами, своего чудовищного, всепоглощающего, не замечавшего никого вокруг эгоизма. Он вывернул наизнанку чужую душу, разорвал её на части ради пяти минут лёгкого адреналина, ради того, чтобы потешить своё ущемлённое самолюбие, почувствовать себя снова «свободным», «желанным», «неприкаянным мачо», каким он был в двадцать. Он украл у Хонджуна не только верность. Он украл у него прошлое, отравив каждое сладкое воспоминание ядом сомнения: «А что он думал в тот момент? Уже планировал встречу с ней? Уже лгал мне?». Он украл у него будущее, которое они строили. Он украл у него настоящее, превратив его в кошмар. Он разрушил не свадьбу. Не мероприятие, не вечеринку. Он разрушил Хонджуна. Того самого, нежного, ранимого, трепетного Хонджуна, который боялся, что его «тяжёлая рука» убьёт даже кактус, который плакал над грустными мультфильмами и выходил из себя, если видел, как обижают слабого. А он, Уен, взял и вырвал этого человека с корнем из его собственной почвы, из его системы координат, из его целостной, хоть и хрупкой, картины мира, где любовь была синонимом безопасности, а доверие — нерушимой скалой. Он сломал его на самом фундаментальном, экзистенциальном уровне. Сан сказал абсолютную, беспощадную, но единственно возможную правду. С этого момента началась настоящая, беспросветная, всепоглощающая агония. Не злость, не обида, не ярость, не даже чувство вины в его привычном, бытовом, «я-поступил-плохо-и-мне-стыдно» понимании. Это была душевная, экзистенциальная боль такой первобытной, такой нечеловеческой, не поддающейся описанию силы, что она ощущалась физически — постоянное, мучительное, сжимающее давление в груди, будто кто-то вставил туда раскалённую докрасна кочергу и оставил её там, прижигая плоть изнутри. Острая, рвущая, скручивающая боль под рёбрами, отдающая в спину. Спазмы в горле, не дающие сделать полноценный, глубокий вдох, заставляющие ловить воздух короткими, судорожными глотками. Он не мог есть. Вид еды, даже простого риса, вызывал немедленный рвотный рефлекс, тело отторгало всё, как яд. Он не мог спать. Как только он закрывал глаза, пытаясь укрыться в чёрной, безвидной пустоте, перед ним вставали картины, яркие, как вспышки: глаза Хонджуна в ту ночь — широко открытые, наполненные не гневом, а глубоким, детским, животным недоумением, будто он смотрел не на любимого человека, а на инопланетянина, на чудовище из другого измерения. Или, что было ещё хуже, его счастливое, сияющее, беззаботное лицо на старых фотографиях из их путешествия на Чеджу, которое теперь казалось ему жестоким, невыносимым укором, насмешкой над тем, что он имел и что потерял. Каждый угол квартиры, каждая, даже самая незначительная, забытая вещь, кричала ему об отсутствии Хонджуна и о его, Уена, чудовищном, непоправимом преступлении. Он находил эти вещи, как археолог на раскопках собственного падения, и каждый «артефакт» был новым ударом ножа, новым витком боли, от которой он стонал вслух, схватившись за голову руками, как будто пытаясь физически, пальцами, сдержать раскалывающийся на части череп. Находил забытый карандашный набросок на салфетке из кафе (Хонджун всегда что-то рисовал, это была его форма мышления); скомканный билет в кино на два места, который тот почему-то сохранил в кармане куртки (тот самый фильм, после которого они долго спорили о финале); книгу по истории японской гравюры, заложенную красивой, резной деревянной закладкой в виде дракона на середине, на странице с репродукцией Хокусая. И каждый раз, беря в руки эти предметы, он чувствовал, как по его нервам пробегает разряд тока, а в горле встаёт плотный, горячий ком, мешающий дышать. Он плакал. Не красиво, не тихо, не так, как плачут в мелодрамах, уронив одну-единственную, безупречную слезу. Он рыдал, как раненый, затравленный зверь, захлёбываясь соплями и слезами, его тело билось в конвульсиях на том самом, холодном теперь полу в гостиной, где они так недавно, обнявшись, сидели на мягком ковре, пили утренний кофе из парных кружек и строили планы на будущее, которое теперь выглядело как насмешка, как злой, циничный фарс, который никогда не наступит. Он выл его имя. В пустоту, в тишину, в стены, которые не отвечали эхом. «Хонджун! Хонджун-а! Прости! Вернись!» — эти слова вырывались хриплым, надорванным воплем, который тут же глох, поглощаемый акустикой пустых комнат. Он знал, что его не услышат. Зна́л, что это бессмысленно, патологично, признак срыва. Но не мог остановиться. Это имя было заклинанием, молитвой отчаявшегося, криком о помощи, обращённым в никуда, в космическую пустоту, где больше не было бога, в которого он когда-то так легко верил, веря в свою избранность. Он пытался писать сообщения. Длинные, многостраничные, сумбурные, полные самоуничижения, отчаяния, мазохистских подробностей своего страдания, своих ночных кошмаров, своей физической боли. Он каялся, клялся, что изменится, что станет другим человеком, что будет достоин, что осознал всю бездну падения и готов заглянуть в неё, лишь бы получить шанс. Он отправлял их во все возможные и невозможные мессенджеры: в Instagram (аккаунт Хонджуна был удалён), в Facebook (там тоже была пустота), на старую, редко используемую электронную почту, которую, как он знал, Хонджун почти не проверял. Ответом была абсолютная, оглушительная, тотальная тишина. Не холодное «прочитано», не гневное «получено». Просто пустота. Никаких уведомлений, никаких признаков жизни. И эта тишина, это цифровое небытие, были самым изощрённым, самым страшным наказанием, какого только можно было придумать. Она означала, что Хонджун даже не хочет его ненавидеть. Не хочет тратить на него энергию гнева, вступать в диалог, принимать его покаяние, давать ему, как в плохих романах, шанс на искупление через страдание. Он просто… вычеркнул его. Стер, как досадную, глупую, ничего не значащую ошибку на чистом черновике. Как несуществующего, как призрак. И это безразличие, эта окончательность, эта тотальная стиральность, были в тысячу раз больнее, оглушительнее, ужаснее любой ненависти, любого крика, любого проклятия. Ненависть — это всё ещё связь, пусть и негативная. Безразличие — это стена. Непробиваемая, глухая, отделяющая навсегда. Ему стало физически, животно страшно выходить на улицу. Он боялся встретить общих знакомых, увидеть в их глазах неловкую, унизительную жалость, молчаливое, тяжёлое осуждение или, что было хуже всего, фальшивое, натянутое участие, за которым скрывалось любопытство и желание покопаться в грязном белье. Мир, который он так обожал за его скорость, яркость, бесконечные возможности, за аплодисменты, признание и лёгкий флирт, вдруг стал враждебным, чужим, полным скрытых угроз и ядовитых намёков. Его крылья, на которых он привык парить над обыденностью, легко и изящно обходя любые препятствия, были обожжены этим внутренним, пожирающим всё пламенем, и лететь он больше не мог. Он мог только падать. Стремительно, безвозвратно, неудержимо. И падение это казалось бесконечным, бездонным, без малейшей надежды на мягкое приземление, на спасительную сетку. В какой-то момент, когда боль достигла такого нечеловеческого накала, что он думал, что сойдёт с ума по-настоящему, что его рассудок вот-вот треснет, как перегретое стекло, он осмелился позвонить Сану. Не с требованиями, не с угрозами, не с попытками оправдаться. С мольбой. С последней, отчаянной мольбой утопающего, который уже не надеется на спасение, но хватается за соломинку, потому что иначе — конец. Голос его в трубке был сломанным, сиплым, едва узнаваемым — голос старика, просящего подаяние или последнего причастия. — Сан… пожалуйста. Я… я умоляю тебя. Скажи ему… просто передай, что я… что я сойду с ума здесь. По-настоящему. Что я всё понял. Всю глубину. Всю чёрную бездну того, что я сделал. Что я… уничтожен. Пусть он просто… пусть он просто даст мне шанс сказать это ему в лицо. Один раз. Только один раз. Чтобы… чтобы я мог увидеть, какую боль я причинил. Я должен это увидеть. Я должен это увидеть в его глазах, иначе я сгорю заживо, Сан, я не вынесу этого внутреннего пожара… я люблю его… я так люблю его пожалуйста, Сан… я знаю, что не заслуживаю, но… пожалуйста… На том конце долго молчали. Он слышал лишь ровное, спокойное, размеренное дыхание, и это спокойствие было пыткой. Потом Сан сказал, и в его голосе не было уже той ледяной, режущей ярости первой встречи. Не было и презрения. Была только усталая, абсолютная, беспощадная в своей окончательности и чистоте убеждённость, звучавшая как приговор, высеченный на камне: — Видеть твои страдания ему не нужно, Уен. Ему и своих, поверь, более чем хватает. Ты хотел свободы? Ты хотел лёгкости, отсутствия обязательств, права поступать как хочешь, не оглядываясь на последствия? Ты её получил. Полную, безоговорочную, тотальную. Теперь живи с ней. Пожинай плоды. Это твой урожай, ты его вырастил сам. И оставь его, наконец, в покое. Не тревожь. Не напоминай о себе. Это единственное, что ты ещё можешь для него сделать. Единственное по-настоящему достойное, человеческое действие из всех возможных. Больше ты ему ничего дать не можешь. Только боль. И ты уже дал её с избытком. И снова щелчок. Короткий, сухой, безжалостный, как звук закрывающейся навеки двери в пустой, холодной комнате. Это был приговор. Окончательный и обжалованию не подлежащий. Не юридический, а моральный, экзистенциальный. Приговор, вынесенный тем самым человеком, который лучше всех на свете знал и его, Уена, со всеми его слабостями и блеском, и Хонджуна, со всей его силой и хрупкостью. И этот приговор означал изгнание. Не из города, не из круга общения. Из жизни человека, которого он любил. Из всякой возможной, даже самой отдалённой и призрачной реальности, где они могли бы сосуществовать, даже как враги, как чужие люди, случайно встретившиеся на улице. Даже этой возможности у него не было. Он был изгнан из самой памяти, из самого права на существование в чужой душе. Он стал призраком, который бродит только в своих собственных кошмарах. Уен остался один на один со своей агонией. Прошла неделя. Две. Три. Боль не утихала. Она не становилась меньше, не притуплялась, не превращалась в смиренно-грустные воспоминания. Она лишь меняла свои коварные формы, как изощрённая, неизлечимая болезнь: то была острой, режущей, как лезвие бритвы, вонзающимся под рёбра; то тупой, давящей, сковывающей тяжестью, от которой не было спасения ни днём, ни ночью, которая мешала дышать и двигаться; то внезапной, пробивающей волной тоски такой силы, что он буквально падал на пол, охватив голову руками, и лежал так, пока волна не откатывала, оставляя после себя только ледяное, солёное опустошение. Он похудел настолько, что дорогие, сшитые на заказ штаны висели на нём, как на вешалке, ремень приходилось затягивать на последнюю дырку. Щёки ввалились, глаза стали огромными, тёмными, синяками впадинами в бледном, как воск, лице, на котором застыло выражение постоянной, тихой паники. Он стал похож на призрак, на ходячее, живое напоминание о собственной нравственной и эмоциональной смерти. Он часами мог сидеть на полу в гостиной, на том самом месте, где стояла маленькая, серая дорожная сумка Хонджуна в ту роковую, последнюю ночь. Он реконструировал тот вечер миллион раз, проигрывая в голове альтернативные сценарии, как заевшую пластинку: если бы он не бросился к телефону с такой дикой, выдавшей его паникой; если бы не схватил Хонджуна за руку, оставив на ней синяк — эту печать своего падения; если бы не солгал в самый последний момент, увидев в его глазах мольбу о правде; если бы… если бы был тем человеком, за которого его принимали. Тем сильным, надежным, верным человеком, каким он сам себя мнил в минуты самолюбования. Но «если бы» были бесплодны, бессмысленны, мучительны. Они лишь подливали масла в неугасимый огонь его мучений, разжигая его с новой силой. Пришло горькое, бесплодное, ни к чему не ведущее, не приносящее облегчения принятие. Он принял факт своей потери, как принимают неотвратимую, физическую смерть близкого. Принял свою вину, как принимают пожизненный, без права на условно-досрочное, приговор. Принял то, что Хонджун никогда не вернётся, что его собственная жизнь теперь навсегда разделена на «до» и «после», и в «после» будет только эта боль, это вечное раскаяние, это абсолютное, пронизывающее до костей одиночество. Но это принятие не принесло мира, не стало точкой, от которой можно было бы начать движение, пусть даже ползком. Оно лишь зацементировало боль, сделало её постоянным, неизменным, как гравитация, фоном его существования, воздухом, которым он теперь был обречён дышать до конца своих дней. Воздухом, пахнущим пеплом. Он начал выходить. Без цели. Без плана. Без надежды. Просто механически надевал первую попавшуюся, часто немытую одежду и шёл, куда несли ноги, превратившиеся в тяжёлые, деревянные колоды. Он ходил по их старым, выученным наизусть маршрутам, теперь казавшимся ему чужими, безжизненными, как декорации после окончания спектакля. Заходил в их кафе. Садился за их столик у окна, с которого открывался вид на маленький внутренний дворик с засохшим фонтаном. Заказывал тот самый ореховый латте с сиропом из фундука, который всегда, в любую погоду, заказывал Хонджун (сам он терпеть не мог этот сладкий, приторный напиток), и сидел, смотря на пустой стул напротив, чувствуя, как физическое, зияющее отсутствие человека заполняет собой всё пространство между столами, становится плотнее воздуха, тяжелее свинца, давит на плечи, не даёт поднять взгляд. Официантки, которые знали их в лицо как постоянных, любимых гостей, сначала с любопытством, а потом с нескрываемой, щемящей жалостью поглядывали на него, но подойти, спросить «как дела», боялись, чувствуя исходящую от него волну отчаяния, как исходит холодом от открытой морозильной камеры. Он видел вокруг пары. Молодые, смеющиеся, держащиеся за руки, ссорящиеся из-за ерунды у витрины магазина, целующиеся на остановке в ожидании автобуса. И ему, этому некогда успешному, красивому, уверенному в своей неотразимости Чон Уену, хотелось подойти и крикнуть им, схватить за плечи, трясти до хруста в костях: «Берегите это! Вы даже не понимаете, какое сокровище у вас в руках! Вы играете в любовь, как в красивую, увлекательную игру! Вы не знаете, каково это — взять и разрушить самое дорогое, самое хрупкое в мире одним малодушным, подлым, ничтожным поступком! Вы не знаете, каково потом жить в этих руинах, ходить по осколкам собственной души, и знать, что никогда, никогда больше не будет света, не будет этого простого, доверчивого прикосновения, не будет этого чувства, что ты дома!» Но он молчал. Он проходил мимо, опустив голову, пряча лицо в воротник куртки, нёс в себе эту тихую, всепоглощающую, беззвучную разруху — разруху внутри собственной души, которая была теперь более реальной, чем весь внешний, яркий, шумный мир. Его жизнь, такая стремительная, полная огней, аплодисментов, легкости и побед, превратилась в чёрно-белую, беззвучную, бесконечную пустыню, где каждый новый день был точной, мучительной, выверенной копией предыдущего: пробуждение в холодном, липком поту от кошмара, в котором он снова терял Хонджуна в толпе; всепоглощающая, сжимающая сердце боль, которая приходила вместе с сознанием; тоска, тяжелая, как свинцовый плащ; мучительное, навязчивое перебирание воспоминаний, как чёток; осознание полной, абсолютной, бесповоротной непоправимости содеянного; и тихий, леденящий душу, пронизывающий до костей ужас от одной-единственной мысли, что так — в этой агонии, в этом безумии, в этой тюрьме собственного изготовления — может продолжаться вечно. Что он сам вынес себе приговор, и приговор этот — сама жизнь, превращённая в бесконечное наказание. И что это наказание — эта внутренняя, неутихающая пытка — было единственным справедливым, абсолютно заслуженным и, что самое страшное, единственно возможным теперь для него итогом. Он был свободен. Как он того когда-то, в своём ослеплении и духовной слепоте, так страстно, так наивно хотел. Но свобода эта оказалась самой страшной, самой изощрённой, самой беспощадной из всех возможных тюрем. Тюрьмой без видимых решёток, но с надзирателем внутри, который не спит, не ест, не отдыхает. Тюрьмой собственной, наконец-то проснувшейся, но теперь уже ничего не могущей изменить совести и вечным, безвозвратным изгнанием из того единственного рая, который он сам, своими руками, с такой любовью и надеждой строил, и сам же, в приступе слепого, детского эгоизма и страха, сжёг дотла, даже не поняв сперва, какой невыносимой, всепоглощающей силы будет этот огонь, и как долго, как мучительно будет жечь.