Перерождение мира. Том третий: Величие

Тэний 22, 1123 год IV эры (II новая эра) Железнодорожный вокзал, город Берсель,

что в Королевстве Вифанция

Платформа парила в густом тумане из пара и угольной сажи. Грохот стальных колёс, свистки кондукторов, крики разносчиков еды — всё сливалось в оглушительную симфонию ранней индустриализации. Хэлл стоял у вагона третьего класса, его новый, подаренный королём магический кошелек с пятьюстами золотыми лежал в скрытом кармане плаща. Рядом Амелия, в практичном дорожном платье, смотрела на паровоз с лёгким недоумением, будто видя не машину, а странного, огнедышащего зверя. — Всё-таки удивительно, — сказала она, перекрикивая грохот. — Едешь в железной коробке, почти не чувствуя дороги. Как будто время и пространство сжимаются. — Эффективность, — отозвался Хэлл, помогая ей подняться по ступенькам. — От столицы до побережья — три дня вместо нескольких недель на лошадях. Вот она, цена прогресса: шум, грязь и полная зависимость от расписания. Он откинул дверь вагона. Внутри пахло дешёвым табаком, потом и деревом. Длинный коридор с купе, места только сидячие, жёсткие, обитые потертым синим бархатом. Они нашли свои места у окна. Хэлл уложил лёгкую дорожную сумку на сетчатую полку — там хранились все записи, которые он вел, будучи в академии. Это не записи конспектов, а планы на будущее. Что и как создать из прошлого мира и внедрить в этот. Это не были чертежи, а лишь описание принципов работы, полезности предмета и его применение. Также там были записи законов, вернее их черновой вариант. Эта куча бумаг — будущее его приобретенных честным трудом владений. Поезд дёрнулся, набирая ход. За окном поплыли задние дворы Берселя, затем поля, изрезанные каналами. Столица осталась позади, а вместе с ней — бремя аудиенции, взгляды совета, тень ледяного генерала в лазарете. Амелия сняла шляпку, её огненные волосы рассыпались по плечам. Она смотрела в окно, но её мысли были явно не с пейзажем. — О чём задумался? — спросила она наконец, не оборачиваясь. Хэлл отвёл взгляд от мелькающих за окном мельниц. — Думаю, что своими благими намерениями я, кажется, вымостил дорогу прямиком в личный ад. Пустоту. Не свой. Её. — Алисы? — Амелия повернулась к нему, её глаза изучали его лицо. — Что именно ты сделал? — Я растопил её лёд. Да, она сама того жаждала, сама искала вызова. Но я не просто победил её в бою. Я показал ей, что за этой броней из силы и высокомерия может быть... не пустота. А живой человек. Со страхом, с нежностью, с жаждой не победы, а простого тепла. — Он провёл рукой по лицу, словно стирая усталость. — Я выпустил её из клетки совершенства, в которую она сама себя загнала. И тут же надел на неё новые цепи — цепи осознания. Осознания того, чего она хочет и... чего никогда не получит. От меня… — Думаешь, она не найдёт никого другого? Хэлл горько усмехнулся. — В этом мире? С её силой, её статусом, её характером? Она годами искала равного и нашла его во мне. Я отпечатался в её памяти не как соперник, а как... нечто большее. Избавление от одиночества, которое тут же обернулось новой, более изощрённой его формой. Мы живём ради эмоций, Амелия. Я дал ей их шквал, а потом оставил с тишиной. Это не просто жестоко. Это бесчеловечно. И вина за это лежит полностью на мне. Амелия помолчала, глядя на его сжатые кулаки. В её взгляде не было упрёка, только понимание и та печаль, что рождается от близости к чужой боли. — Мне её даже жалко, — тихо призналась она. — Так возьми её в жены. Хэлл вздрогнул, будто от удара. — Что? — Я не против. У нас был договор, помнишь? Я рожу тебе только девочку и лишь один раз, я ведь — суккуб, а тебе нужны наследники. Я изначально не планировала быть единственной. Тебе нужны наследники, династия, а мой организм... он другой. То, что я стала выглядеть как человек, сути не меняет. — Она говорила спокойно, почти деловито, но в уголках её губ дрожала едва уловимая тень старой, глубоко запрятанной боли. Хэлл взял её руку, его пальцы сомкнулись вокруг её запястья — не хватка, а жест, ищущий опоры, как тогда в лазарете. — Да, ты можешь принять другую, но зная тебя, каждую встречную ты не примешь, а яростно отвергнешь. Новый человек в нашей семье должен вызывать для тебя доверие. Новая пассия должна быть как родной, одновременно и подругой, и словно сестрой, с которой ты будешь готова делиться. К тому же, тот договор был до того, как ты перестала видеть во мне просто инструмент для выживания или источник сильной крови. До того, как я перестал видеть в тебе просто союзника или... сосущее энергию существо. Ты дала мне то, о чём я, прожив миллиарды лет, успел забыть: любовь без условий. Преданность, которая не ищет выгоды. Ты испугалась за меня в тот момент, после проведенной нами ночи, не как за товарища, а как за дорогого тебе человека. Ты изменилась. И я изменился рядом с тобой. Амелия опустила глаза, её пальцы ответно сжали его руку. — Так и есть... — Но дело даже не в этом, — продолжил Хэлл, его голос стал твёрже. — Ты права. Я устрою себе гарем. Как коллекционер, буду собирать всё самое прекрасное и необычное, что встречу в этом странном мире. Ты — уникальный гибрид, чудо, нарушающее все законы твоего вида. Ао — немного старше меня хрупкий фарфор, разбитый системой, в котором в котором я увидел желание заботы. Алена — будущая дикость и благородство зверолюда в одном лице. Полуэльфийка Лин, о которой ты писала... да, желание обладать таким необычным экземпляром, меня переполняет. Я буду окружать себя этим, потому что жажду этой красоты, этого разнообразия жизни. Это мое желание всего яркого и прекрасного. — Он замолчал, его взгляд стал остекленевшим, обращённым в прошлое. — Но Алиса... она не из такого теста. Она, как и я, собственник. Но в ней нет моей... адаптивности, потому что она девушка. Моей готовности делить пространство сердца, если в нём есть иерархия. Для неё любовь — это абсолют, монархия чувств. Она не станет «одной из». А бросить тебя, потерять ту тихую гавань, что ты дала мне... я не могу. Для меня ты дороже всех будущих титулов и признания. Свою эмоциональную пустоту я могу заполнять новыми впечатлениями, новыми лицами. А она... я оставил её с пустотой, которую сама же и вскрыл. И нечем её заполнить. Амелия долго смотрела на него, а потом тихо рассмеялась — звук был горьким и нежным одновременно. — Боже, какая похотливая и одновременно душераздирающая речь. Один получает всё, что пожелает, но мучается от осознания вины. Другая может иметь всё, но того, чего желает — нет. — Она вдруг оживилась. — Кстати, о похоти! Помнишь ту пару у кафе после турнира? Мужчина и женщина, вся в слезах? Он сказал ей что-то ужасное, вроде «старых сук не держат, когда есть щенки». Если бы я знала тебя хуже, я бы ожидала от тебя ответа, по типу: «Ну она молодая и красивая». Так почему, Хэлл? Почему это желание — обладать молодыми, невинными, быть первым? Просто потому, что тело красивее? Хэлл откинулся на спинку сиденья, его взгляд стал аналитическим, отстранённым. — Это не про тело. Оно лишь оболочка. Это про эмоции. Про уникальность. Мужчина, в глубине души, хочет быть для женщины не просто одним из, а тем самым. Тот, кто дарит ей первый трепет, первую боль, первое осознание своей силы и слабости. Первый поцелуй, первый рассвет, встреченный вместе, первая ссора и первое примирение... Всё это — эмоциональная территория, которую он завоёвывает и на которую больше никто не имеет права. Женщинам нужны эмоции, это их воздух. А как удивить, как дарить эти эмоции, если ты пришёл на уже исхоженную землю, где каждый камень помнит чьи-то чужие шаги? Когда нечем удивлять — рождается скука. А скука — это смерть чувств. Быт съедает страсть, и люди начинают искать новизну на стороне. Есть даже мрачная статистика там, откуда я родом: с каждым предыдущим партнёром шансы на прочный брак падают почти катастрофически. — Он вздохнул. — Но это психология. А биология проще: каждый самец, в глубине инстинктов, хочет распространить свои гены как можно шире. Каждая новая, молодая, здоровая самка — это победа в вечной войне вида. Эйфория завоевания, самоутверждение: я достаточно силён, чтобы привлечь лучшее. Это примитивно, но... это фундамент, на который уже надстраивается всё остальное. — Понятно, — прошептала Амелия, глядя в окно на несущиеся мимо леса. — Как всё сложно и... цинично просто. — Это не истина в последней инстанции. Просто наблюдения существа, которое слишком долго смотрело на людей со стороны. Поезд нёс их на юг, к Эльнасу. Путь, который на лошадях занял бы больше двух недель, паровоз должен был преодолеть чуть больше чем за двое суток. Они проехали уже часть пути — плодородные центральные равнины сменились холмистыми предгорьями, воздух за окном стал теплее. Хэлл ненавидел эти жёсткие сиденья — через несколько часов всё затекало, но это была цена скорости. — В Эльнасе купим лошадей, — сказал он, разминая шею. — И двинемся не прямо к Лесу, а в Астрен. Юго-западное герцогство. Оттуда дорога к нашим землям короче, если прямиком со столицы ехать на лошади, да и посмотреть нужно — что за люди там правят, как настроены. Если будем восстанавливать старый мост у реки и строить заставу, лучше иметь хоть какую-то договорённость с местными властями. Теперь мы не беглые рабовладельцы, а законные правители. Можно действовать открыто. — Значит, пост у реки и дорога через лес — снова в планах? — спросила Амелия. — Нет, дорога будет, поста для «вылова» беженцев — нет. Корабль ведь уже построен. С королевским указом в кармане, у меня есть лучшее: легитимность. План прост: все, кто захочет к нам, будут стекаться в Портсбург. Мы будем организовывать их отправку и, поначалу, содержать за свой счёт. Пятьсот золотых с турнира — на первое время хватит. Плюс этот... — он похлопал по карману с магическим кошельком. — Только вот с ним подвох. Если усомнишься, что внутри есть монеты, — магия рухнет, и всё пропадёт. На самом деле оно там и останется, просто ты уже не сможешь ничего достать, надо будет искать того, кто сможет развеять заклинание так, чтобы содержимое высыпалось, а не исчезло навсегда. — Сомнение разрушает заклинание... Да, были такие случаи, но причина — лишь предположение. — Именно. Поэтому в таких кошелях хранят только ровные, проверенные суммы. Моя магия держится на другом — на вере не в иллюзию, а в закон. Физику, химию, математику. Воображение, подкреплённое знанием констант, становится незыблемым. Воля, опирающаяся на закон, — несокрушимой. Я не заучивал заклинания, Амелия. Я изучал саму ткань этого мира, и магия... стала просто ещё одним языком, на котором эта ткань говорит. Зависимость проста как дышать воздухом: магия — это воображение и мана, воображение — знания, знания — закон, а закон — это что-то нерушимое, константа, а это, в свою очередь, закрепляет и волю, и знания, а значит и воображение. Она улыбнулась, в её глазах мелькнула гордость. — Самоучка, перевернувший всё с ног на голову. Как обычно.

***

Тэний 28, 1123 год IV эры (II новая эра) Грунтовая дорога в герцогство Астрен,

что в Королевстве Вифанция

Спустя два дня тряски в вагоне, два дня на постоялых дворах Эльнаса и ещё два дня пути на выносливых, но неказистых лошадях они углубились в холмистые земли Астрена. Дорога здесь была уже не королевским трактом, а грунтовой колеёй, петлявшей между поросшими лесом склонами. Воздух пах хвоей, влажной землёй и свободой — той, что приходит с расстоянием от столичных стен. Амелия ехала рядом на своей гнедой кобыле, время от времени поглядывая на сумку из прочной кожи, притороченную к седлу Хэлла. Она заметно потяжелела с момента отъезда. — Что ты там носишь, как священную реликвию? — спросила она наконец, указывая подбородком на торчащие из-под клапана листы. — Это же не только планы на мосты и заставы. Ты над ними склонялся каждый вечер, даже после долгой дороги. Хэлл провёл ладонью по крупу своего вороного коня, давая ему передышку. Он не сразу ответил, его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, в хаотичный поток образов и формул. — Это моё завещание, — сказал он наконец, и голос его звучал странно отстранённо. — Вернее, было им. Собрание обрывков. Принципов работы вещей из мёртвого мира, которые я боялся забыть. Описания, без деталей. Как рецепт без указаний меры — знаешь, что должно быть вкусно, но воспроизвести не можешь. Он расстегнул клапан и вытащил пару листов. Бумага была испещрена не чертежами, а плотными колонками текста, схематичными набросками, стрелками и пометками на полях, сделанными разными почерками — будто писал не один человек, а несколько, в разное время и в разном состоянии духа. — Я пытался записать всё, что помнил: закон Ома, принцип паровой турбины, устройство простейшего электромагнита, химическую формулу аммиака для удобрений, схему четырёхпольного севооборота... Куча мусора и гениальных, но бесполезных идей. Потому что детали — как именно намотать катушку, какой сплав выдержит давление, как получить нужный катализатор — всё это было за скобками. Я помнил «что», но не «как». До недавнего времени. Он умолк, и в его зелёных глазах мелькнуло что-то сложное — смесь триумфа и усталости. — А потом случилось это. С тобой. — Он посмотрел на Амелию, и в его взгляде не было упрёка, лишь констатация факта. — Тот барьер, что сдерживал поток прошлого... дал трещину. А возможно, и вовсе рухнул. Нет худа без добра, как говорили в том мире. Теперь... теперь это не обрывки. Он ткнул пальцем в один из листов, где рядом с беспорядочными заметками вдруг появился аккуратный, выполненный твёрдой рукой чертёж — разрез какой-то сложной конструкции с котлом, турбиной и пояснениями на полях: «сплав меди с оловом для лопаток», «уплотнение — пропитанная маслом кожаная манжета», «расчёт давления пара при температуре 200 градусов». — Моя голова сейчас — как переполненный котёл, Амелия. Знания не просто всплывают. Они систематизируются. Принцип рождает деталь. Идея обрастает расчётами. Я смотрю на описание «магической электростанции» и вдруг вижу, как именно должен быть устроен контур охлаждения, чтобы не взорвалось. Я думаю о «телеграфе» — и в памяти всплывает схема простейшего ключа и звукового индикатора, который можно собрать из медной проволоки, железного гвоздя и батареи... если бы у нас была батарея. Но я уже знаю, как её сделать — элемент Вольта, медь-цинк в кислотном растворе. Он говорил быстро, с лихорадочным блеском в глазах, но под этим блеском таилась глубокая, когнитивная усталость. Мысли путались, цепочки рассуждений рвались, требуя невероятных усилий для удержания. — Это не просто идеи, которые я могу «дать» поселению. Это инструкции. Детальные чертежи. Теперь, пока я жив... — он сделал короткую, почти незаметную паузу, — ...я могу не просто мечтать о велосипедах, холодильниках или печатных станках. Я могу нарисовать их так, что краснолюдский мастер поймёт с полуслова. Я могу описать процесс получения серной кислоты камерным способом. Я знаю, как организовать конвейерную сборку простых механизмов. Как построить не просто туалет, а эффективную систему канализации с септиками. Как сделать линзу получше, чтобы создать микроскоп и изучать болезни. Амелия слушала, заворожённая и встревоженная одновременно. Она видела, как горит его разум, но видела и тени под глазами, лёгкую дрожь в руке, державшей листы. — Значит... всё, о чём ты говорил раньше как о далёкой мечте теперь реально? — спросила она тихо. — Магические электростанции вместо дров и угля? Машины, которые ездят сами? Связь через всю страну за мгновение? — Реально, — твёрдо сказал Хэлл. — Но не сразу. И не всё. Пороха нет и не будет — селитры в мире кот наплакал. Огнестрел бессмыслен против магии. Но представь: полевая кухня с котлом, который греется не дровами, а маленьким, безопасным магкристаллом, высвобождающим запечатанное заклинание нагрева. Или склад-морозильник, где то же заклинание холода не бьёт в одну точку, а равномерно распределяется по всей камере сложной системой медных трубок и рассеивателей. Или... — он снова взглянул на бумаги, — ...велосипед. Простейшая машина для каждого жителя Долины. Чтобы не тратить время на дорогу к месту работы над той же МЭС. — Ты говоришь, как будто время уже на исходе, — прошептала Амелия, и в её голосе прозвучала неподдельная тревога. — «Пока жив». Не говори так. Хэлл медленно свернул листы и убрал их в сумку. Лихорадочный блеск в его глазах поугас, сменившись привычной, тяжёлой решимостью. — Это констатация факта, милая. Мой разум сейчас — как плотина, сдерживающая океан. Я не знаю, когда его переполнит, или когда он начнёт давать течи. Поэтому я должен успеть. Передать эти знания. Создать не просто поселение, а институт. Обучить людей не магии, а науке о мире, в которую магия вписана как одна из переменных. Чтобы, даже если я... отключусь, процесс не остановился. Чтобы наш «ковчег» был построен не на песке моих личных сил, а на граните всеобщего понимания. Он посмотрел на дорогу, уходящую вперёд, к тёмной полосе леса на горизонте. — В этом и есть моя новая цель, Амелия. Не просто построить государство. Построить цивилизацию. Ту, что переживёт грядущий голод, потому что будет знать, как добывать пищу из ничего. Ту, что не сломается о нехватку ресурсов, потому что найдёт им замену в магии и уме. И для этого... — он обернулся к ней, и в его улыбке была вся их общая, трудная надежда, — ...мне нужна не только твоя любовь. Мне нужны твои глаза и уши. Чтобы ты смотрела на меня и говорила, когда я начинаю нести бред от перегрузки. Чтобы помогала отбирать то, что нужно здесь и сейчас, от того, что может подождать сто лет. Амелия кивнула, подъехав ближе, чтобы положить руку на его руку, лежавшую на луке седла. — Я всегда с тобой. И не как страж. Как соратник. Как та, кто верит в твою сумасшедшую, прекрасную мечту. — Спасибо, — он сжал её пальцы. — Тогда вперёд. Чем раньше доберёмся до своих владений, тем раньше начнём превращать эти чертежи в камни, сталь и свет. Они пришпорили лошадей, и сумка с бумагами — тяжёлым, бесценным грузом надежды и безумия — застучала о седло в такт копытам, уносящим их навстречу пустынной дороге и туманам, уже сгущавшимся впереди среди древних сосен.

***

В то время как Хэлл и Амелия обсуждали будущее цивилизации, в полукилометре впереди по той же дороге разворачивалась примитивная, кровавая драма выживания и похоти. Дилижанс, некогда ярко-красный с гербом какого-то астренского дома, теперь лежал на боку, одно колесо беспомощно торчало в воздухе. Вокруг, в грязи, раскидались тела четырёх человек в потрёпанных кольчугах — наёмных бойцов, судя по отсутствию геральдики. Двое были пронзены болтами от арбалетов, ещё двое зарублены топорами. Воздух гудел от мух и сладковато-медного запала крови. — Хороша добыча, — хриплым басом произнёс главарь, мужчина лет сорока с лицом, изборождённым шрамами и прожилками лопнувших капилляров. Он пнул ногой отрубленную кисть, всё ещё сжатую вокруг эфеса меча. — Нежданный подарок. — Ага, вообще удивлён, что тут хоть кто-то проезжает, — пробормотал рядом худощавый парень с жадными глазами, засовывая за пояс серебряную пряжку, сорванную с плаща одного из мертвецов. — Обычно тут никого нет из-за монстров да близости Тёмного Леса. Но я не заметил тут ни следов, ни вони. — Верно, — подтвердил третий, бородатый детина, волоча из разбитого дилижанса деревянный сундук. — Мы тут сколько недель уже, а монстров — кот наплакал. Тише воды, ниже травы. Их было восемь. Восемь отбросов, нашедших в этом глухом углу между герцогствами идеальное логово. В центре этой картины разбоя, у края дороги, двое других бандитов — один молодой и прыщавый, другой с лицом, обожжённым старым ожогом, — тащили за собой двух женщин. Первая, в дорогом, но теперь порванном и заляпанном грязью платье цвета лаванды, была совсем юной, лет шестнадцати. Её светлые волосы выбились из сложной причёски, по лицу, искажённому ужасом, текли слёзы, смешиваясь с грязью. Вторая, постарше, в простом сером платье служанки, уже не сопротивлялась, её тело обмякло в захватах, только прерывистые всхлипы вырывались из перекошенного рта. — А с ними что делать? — спросил прыщавый, сжимая тощую руку аристократки так, что кости будто могли хрустнуть. — С них можно неплохой выкуп получить. Смотри, платье — шёлк! Да и сама — чистый фарфор. Главарь медленно обернулся. В его глазах не было ни капли азарта, только холодная, животная прагматичность. — Ты идиот?! — его голос прозвучал тихо, но так, что у прыщавого подкосились ноги. — Боже, одни идиоты меня окружают. Я перед кем сейчас распинался? Мы тут тихо мирно живём, потому что сюда — никому не надо. Даже авантюристы, которых нанимают на монстров, идут в обход — сначала на север, потом через Эльнас. Потому что знают: эта дорога — дорога в никуда. Если начнём шуметь о выкупе, по нам спустят свору гончих, и не каких-нибудь деревенских дураков, а настоящих охотников за головами. И пойдут они не в обход, а прямиком сюда. За такой добычей. — Он сделал шаг вперёд, его взгляд скользнул по девушке в шёлке, потом по служанке. — Так что нет. Никакого выкупа. Он подошёл вплотную к аристократке. Грубой рукой в кожаной перчатке он взял её за подбородок, заставив поднять голову. Девушка забилась, издав тонкий, животный звук — не крик, а стон загнанного зверька. — Зато развлечься — можно, — продолжил главарь, и в его голосе зазвучало низкое, похотливое предвкушение. — Вы все заслужили. Но я… — его пальцы впились в щёки девушки, — я займусь ей первый. Прямо сейчас. Остальным — что останется. Он рванул её к себе, а затем, как тюк, потащил в сторону от дороги, к первой же сосне в двух метрах от колеи. Она пыталась вырваться, цепляясь каблучками за землю, но её сила была ничтожна против его медвежьей хватки. — Прыткая, — хрипло усмехнулся он, швырнув её на землю у корней дерева. Спина девушки ударилась о корни, вырвав новый, уже беззвучный стон. — Люблю, когда сопротивляются. Оживляет. Тем временем остальные, получив негласное разрешение, оживились. Трое — бородач, с ожогом на лице и ещё один, с лицом, скрытым капюшоном, — набросились на служанку. Её оттащили чуть левее, в кусты. Не было ни церемоний, ни слов. Первый удар кулаком в живот заставил её согнуться, выдохнув весь воздух. Второй — по лицу, оглушил. Платье на груди разорвали одним резким движением — звук рвущейся ткани прозвучал неприлично громко. Хриплый смех, приглушённые ругательства, шум борьбы — всё это слилось в один отвратительный хаос. Остальные трое, тем временем, методично обшаривали дилижанс и трупы, сдирая с мёртвых пальцы кольца, отрезая кошельки, сваливая всё ценное в холщовый мешок. Главарь, стоя над лежащей девушкой, одним движением расстегнул свой пояс. Его лицо было обращено к ней, он наслаждался каждым её содроганием, каждой новой слезой. Он не торопился — он дегустировал момент, её унижение, её абсолютное, животное понимание того, что сейчас произойдёт. Он разорвал ее одежду одним движением, высвободив наружу ее грудь, после чего сжал одну с такой силой, что девушка тут же пустила слезу и закричала от боли. — Тихо! — пригрозил главарь и, размахнувшись, со всей силы ударил ее по лицу, да так, что выбил несколько зубов. — Удивлен, до сих пор в сознании. Это еще больше возбуждает. Ты будешь все чувствовать и понимать… — Словно из преисподни прозвучал его голос. Он схватил ее за один из сосков и потянул вверх, получая от этого невероятную эйфорию похоти и вседозволенности. После чего стал приступать к процессу. Служанка же, не издавала ни звука, она уже смирилась участью и просто терпела. Три разбойника пользовались ей как хотели, словно вещью. Она ждала лишь то, когда все закончится и ее лишат жизни, чтобы прекратить все эти страдания. Спустя где-то полчаса, на гребне холма в пятидесяти метрах от происходящего, из-за поворота дороги, выехали двое всадников. Остановленный дилижанс. Трупы. Спешащие фигуры мародёров. И чуть в стороне, в полумраке леса, смутные, дергающиеся тени и приглушённые звуки борьбы. Картина сложилась мгновенно и безошибочно. Главарь, уже закончив свои дела, отдав на растерзание свою жертву другим, повернув голову на скрип повозки, замер. Его взгляд, ещё секунду назад мутный от похоти, прояснился, налился холодной яростью. Он увидел двух путников — парня и девушку — и оценил ситуацию быстрее, чем его подручные. — Стоп! — его рык прозвучал как удар хлыста. — У нас гости. Спрячьте их и рассредоточьтесь. Быстро и тихо. Устранить свидетелей. На мгновение воцарилась застывшая тишина, нарушаемая только прерывистыми всхлипами из кустов. Потом банда, спаянная страхом перед своим предводителем, бросилась исполнять приказ. Те, что были у дилижанса, схватили мешки и ринулись в укрытие за повозкой. Трое в кустах со служанкой замерли, пригнулись, затаив дыхание. Сам главарь, на ходу застёгивая пояс, вернулся к аристократке и одним движением зажал рукой её рот, пригвоздив её к земле, и прошипел что-то на ухо одному из ближайших бандитов. На дороге, в пятидесяти метрах от этой сцены ада, Хэлл и Амелия остановили лошадей. Хэлл первым заметил неестественный наклон дилижанса. Затем — тёмные пятна на пыльной дороге. И только потом до его слуха, обострённого магией и вековой бдительностью, донеслись звуки: не крики, а приглушённые, утробные стоны, хриплое дыхание, рычащий шёпот и отчётливый, влажный звук удара по плоти, за которым последовал сдавленный визг. Амелия натянула поводья рядом с ним. Её ноздри дрогнули, уловив знакомый, но оттого не менее мерзкий коктейль запахов: свежая кровь, пот, страх и мужское возбуждение. — Там... — начала она, но Хэлл резко поднял руку, приказывая молчать. Его взгляд, холодный и аналитический, скользил по сцене, выхватывая детали: трупы стражников с перерезанными горлами, трёх бандитов, прячущихся за дилижансом с арбалетами наготове, смутное движение в кустах слева, где, судя по разорванному лоскуту серой ткани на ветке, скрывались ещё люди. И одного — самого крупного, стоящего у дерева и быстро застёгивающего штаны. Рядом с его ногами, на земле, лежала белая, почти сияющая на фоне грязи фигура в разорванном шёлке. Она не двигалась. — Грабёж, — тихо, без интонации, констатировал Хэлл. — И не только. Уже поздно для рыцарского жеста. — Поздно? — Амелия повернулась к нему, её глаза вспыхнули. — Они ещё живы! Там явно женщин... — Минутой раньше, минутой позже — какая разница, если необратимое уже совершено? — перебил он её, и в его голосе прозвучала не жестокость, а усталая, леденящая уверенность. — Если бы эти твари только напали на дилижанс, я бы, возможно, ринулся в бой, спасая невинных. Но я слышу другие звуки, Амелия. Вижу иное. Это не просто грабёж. Это ритуал. Осквернение. Они не просто отбирают вещи — они ломают души. И этот процесс... он уже завершён. То, что там лежит и корчится — уже не те женщины, что сели в этот дилижанс. Это пустые оболочки, наполненные болью и позором. Спасать сейчас уже нечего. Он говорил это спокойно, как врач, констатирующий смерть пациента. Но в глубине его зелёных глаз что-то зашевелилось — не сострадание, а нечто более древнее и страшное: холодная, бездонная ярость хищника, увидевшего, как падальщики терзают его потенциальную добычу. Амелия сжала губы. Она тоже слышала. Слышала тот самый сдавленный визг, который теперь сменился монотонным, безнадёжным всхлипыванием. И хриплый смех мужчин в кустах. — Так что же, просто проедем мимо? — её голос дрогнул от гнева и отвращения. — Нет, — ответил Хэлл, и на его губах появилась тонкая, ледяная улыбка. — Мы не проедем мимо. Мы накажем. Но не ради спасения. Ради возмездия. Эти ублюдки заплатят за сцену, которую они устроили. Простая смерть для них будет слишком щедро. Смерть — это милосердие. Они заслужили не милосердия, а урока. Урока в виде той же животной, невыносимой агонии, которую они только что подарили другим. Он слегка повернулся в седле, его пальцы сложились в странную, не похожую на боевые жесты фигуру. — Помнишь, как спрашивала меня о ядерном взрыве? О радиации? Когда расспрашивала меня о прошлом мире. Я покажу тебе, как она действует на живое тело. Не мгновенно. Медленно. Очень медленно. Я назвал это заклинание «Лучевая болезнь». Они почувствуют, что значит, когда твоё собственное тело изнутри превращается в гниль и кисель, а разум остаётся ясным, чтобы ощущать каждый момент распада. Это будет их плата. Амелия смотрела на него, и в её взгляде боролись ужас и мрачное удовлетворение. Она была хищницей. Она понимала язык воздаяния, но это! Это уже был совсем иной уровень… — Ты хочешь использовать их как учебное пособие? — прошептала она. — Хочу. И заодно — как топливо для тебя. Ты же чувствуешь голод после долгой дороги? — Он кивнул в сторону кустов. — Те, что с той, в сером... они для тебя. Быстро и тихо. Я займусь теми, что на виду, и тем, кто командовал этим цирком. Он получит особую порцию. Чтобы чувствовал дольше всех. Он выпрямился в седле, его лицо снова стало безмятежным, почти глуповатым. Он снова выглядел как молодой, ничего не подозревающий путешественник. — Веди себя естественно, — сказал он Амелии. — Они хотят заманить нас в засаду. Что ж, мы войдём в их ловушку. Чтобы ни у кого не было шанса разбежаться и унести в своих гнилых шкурах память о сегодняшнем дне. Он тронул лошадь, и они медленно, как ни в чём небывало, продолжили движение по дороге, прямо навстречу притаившейся бойне и немым, полным ужаса глазам девушки в разорванном шёлке, которая, казалось, уже перестала видеть мир вокруг. Они подъехали к месту разбоя. Главарь, уже придав лицу выражение натянутой озабоченности, сделал шаг вперёд, загораживая собой вид на лежащую у дерева девушку. — Путники! — его голос звучал неестественно громко. — Не подъезжайте близко! На нас напали... магзвери! Мы еле отбились! Хэлл остановил коня, его лицо отражало наивное беспокойство. — Боже правый! — воскликнул он, строя из себя простака. — Вы ранены? Вам помощь нужна? — Его взгляд скользнул по трупам, по дилижансу, но задержался на бандите с явной, плохо скрываемой насмешкой. — Магзвери, говорите? А где их трупы? Они ведь должны быть... волосатые, с клыками? — Сбежали! Удрали в лес, как только мы уложили пару из них! — поспешно встрял худощавый разбойник, показывая на несущественные пятна крови на земле. — Вы бы лучше спешились, помогли раненых перевязать! В этот момент из-за дилижанса выскочили ещё двое. Не для помощи. С арбалетами в руках. И третий появился справа, из-за сосны, с занесённой секирой. Амелия, как по сигналу, спрыгнула с седла. Но не для того, чтобы «помогать». Её движение было обманчиво плавным, а затем превратилось в смазанный, почти невидимый рывок в сторону кустов справа, откуда всё ещё доносились приглушённые хрипы и шёпот. Разбойники у дилижанса даже не успели крикнуть. Хэлл же вздохнул — глубоко, устало — и поднял правую руку. — Жаль, — сказал он, и вся наигранность исчезла из его голоса, остался лишь холодный, безличный тон судьи. — Я хотел дать вам шанс хотя бы попытаться солгать убедительно. «Лучевая болезнь. Последняя стадия. Трое целей». Он не произнёс это как заклинание. Он это приказал. Воздух перед его пальцами дрогнул, и три почти невидимые, искажающие свет волны рванули вперёд. Они не жгли, не резали. Они просто прошли сквозь трёх ближайших бандитов — главаря, худого и бородача. Те остановились, как вкопанные. Сначала на их лицах отразилось лишь недоумение. Потом — внезапная, беспричинная слабость. Главарь пошатнулся, бородач уронил арбалет. Худой схватился за живот, и его вырвало на дорогу водянистой, жёлтой жижей. Потом пошла кровь. Сначала из носа, потом из дёсен, окрашивая рвоту в розовый цвет. Они не кричали. У них не было на это воздуха. Они лишь хрипели, падая на колени, а затем и навзничь, в грязь. Их кожа покрывалась синюшными и багровыми пятнами, веки распухали, скрывая глаза, заполненные кровоизлияниями. Один из них, бородач, судорожно потянулся к рёбрам — его печень и селезёнка, раздуваясь, разрывали ткани изнутри. Другой обмочился, и моча была алой. Это было не убийство. Это был демонстрационный процесс — ускоренный в десятки раз, но оттого не менее ужасающий, путь от человека к гниющему месиву. Через тридцать секунд от троицы остались три корчащихся, кровавых комка плоти, тихо булькающих на пыльной дороге. Из кустов слева не донеслось ни звука. Амелия появилась оттуда, медленно вытирая тыльной стороной ладони алую полоску с уголка губ. Её глаза были ясными, холодными. Голод утолён. — Четверо в кустах, — коротко доложила она. — Без лишнего шума. Один прятался за сосной дальше — сбежал, пока я была занята. Пару минут форы. Хэлл кивнул, даже не оглянувшись. Его взгляд был прикован к тому, что осталось от главаря. Тот ещё дышал. Медленно, с клокочущим звуком. Его глаза, полные непонимания и животного ужаса, смотрели в небо. — А этот... — Хэлл слез с коня и подошёл к умирающему. — Он получит особый приз. Ускорение кончилось. Теперь всё пойдёт своим чередом. За неделю. Может, две. Сначала будет казаться, что пронесло... а потом начнётся по-настоящему. Спи спокойно, тварь!.. Он развернулся, намереваясь сесть в седло и уехать. Его лицо было каменным. Он сделал то, зачем пришёл — вершил своё извращённое правосудие. Но тогда его взгляд упал на девушку у дерева. Она лежала неподвижно, смотря в небо тем же пустым, невидящим взглядом, что и умирающий главарь. Из разорванного платья на груди виднелись синяки и ссадины. Из уголка рта текла струйка крови. Рядом, в кустах, послышался слабый стон. Хэлл замер. В его груди, под толщей льда расчёта и цинизма, что-то дрогнуло. Не жалость. Не сострадание. Нечто более простое и человеческое — стыд. Стыд за то, что он, возомнивший себя вершителем судеб, был готов оставить их здесь, в грязи, среди трупов и своих же магических кошмаров. Словно они были не людьми, а ещё одним элементом пейзажа безумия, которое он только что создал. Он резко выдохнул, проведя рукой по лицу. — Чёрт. Чёрт! — его голос сорвался, в нём впервые за весь день прозвучала неподдельная, яростная эмоция. Он пнул колесо дилижанса так, что дерево треснуло. — Не могу. Не могу я их так бросить. Всё к чёрту, корректируем планы! Он обернулся к Амелии, его глаза горели. — Мы их подлатаем. Хотя бы физически. Там, в дилижансе, должны быть их вещи. Целые. Найди что-нибудь, во что можно переодеть. Я... я не могу смотреть на это. — Он мотнул головой в сторону обнажённых плеч и разорванной ткани. — Не хочу, чтобы они видели ещё одного мужчину... который на них, …смотрит. Не дожидаясь ответа, он подошёл к опрокинутому дилижансу. Без всякого усилия, одной рукой, он ухватился за раму и рывком поставил тяжёлую повозку на колёса. Древесина скрипела, стекла сыпались внутрь. — Тащи их сюда, — бросил он Амелии, откидывая покорёженную дверь. — Аккуратно. Как получится. Сам он отвернулся, уставившись в лесную чащу, спиной к месту, где Амелия, с непривычной для неё осторожностью, поднимала сначала служанку, потом — лёгкую, как пушинка, аристократку, и вползала с ними внутрь разбитого экипажа. Оттуда доносились сдавленные всхлипы, шуршание ткани, тихие, успокаивающие звуки, которые Амелия издавала, больше похожие на воркование, чем на человеческую речь. Хэлл стоял, сжав кулаки, и слушал, как позади него копошатся лошади, которых бандиты, видимо, отогнали в сторону. Он слышал каждый шорох из дилижанса. И слышал тихий, влажный звук, когда Амелия, выйдя на мгновение, сплюнула в кусты, вытирая губы рукавом. Этот звук стал последней каплей. Он резко обернулся. Его лицо, обычно столь сдержанное, было искажено вспышкой чистой, примитивной ярости. Он шагнул к Амелии, схватил её за подбородок — не грубо, но с такой силой, что заставил встретиться с его взглядом. — И ещё, — его голос был низким, хриплым, в нём бушевала смесь гнева, отвращения к увиденному и внезапной, жгучей ревности. — Больше. Никогда! Ты не будешь пить кровь у такой падали. Смотри на меня! — Он провёл большим пальцем по её нижней губе, стирая малейший намёк на алый оттенок. — Твои губы... — его голос на миг сорвался, стал почти рычанием, — ...они не должны касаться этой гнили. Они не должны помнить вкус этой дряни. Ты слышишь меня? Ты… Ты — моя! Он не планировал говорить это. Не планировал властного жеста, этого первобытного указующего «моё». Но вид её, запятнанных губ — пусть и метафорически — отбросами, которых он только что уничтожил, смешался в его мозгу с картинами насилия над теми девушками. И вылилось наружу вот это — не рассудительная философия, а грубый, животный инстинкт собственности и потребность очистить то единственное, что в этом мире ещё оставалось для него чистым. Амелия не отпрянула. Она выдержала его взгляд, и в её глазах не было ни страха, ни протеста. Был... странный, тёплый отсвет понимания. Она кивнула, чуть касаясь его пальца, всё ещё лежащего на её губе. — Твоя, — тихо, но отчётливо подтвердила она. — Всегда. Хэлл убрал руку, резко выдохнул, отворачиваясь. Ярость уходила, оставляя после себя пустоту и усталость. — Ладно, — прошептал он, глядя на дилижанс. — Ладно... Подлатаем его чем сможем. Запряжём их же лошадей. Я поведу эту развалюху, ты — поведёшь моего коня. Доведём до ближайшего поселения. До деревни, города... не важно. Оставим там у врат. Местные помогут. Надеюсь... Он не закончил. Его взгляд снова скользнул по её губам, теперь уже чистым. «Надеюсь» касалось не только измученных девушек в дилижансе. Касалось и его, и её, и того тёмного мира, в который они ввязались, и где даже акт милосердия начинался с кровавой бойни и заканчивался приступом ревнивой ярости. Он годами копил: холодный расчёт, стратегии, вину перед Алисой, ярость от системной несправедливости. Он строил из себя демиурга, судью, учителя... а под этой броней всё это время тлела обычная человеческая боль, усталость и потребность в простом, ясном действии. Не ради великой цели, а просто потому, что так нельзя. Потому что стыдно. Потому что, впервые за долгое время, он позволил себе не думать на десять шагов вперёд, а просто почувствовать — и отреагировать. И этот взрыв — не слабость. Это сила. Сила его пробуждающейся человечности, которая, смешиваясь с его нечеловеческой природой прошлого, порождает нечто уникальное: не бесчувственного монстра и не сентиментального героя, а сложного, живого человека, способного на леденящую жестокость к одним и на неловкое, яростное милосердие к другим. А та ревность к Амелии — это не просто прихоть. Он защищает не «свою вещь», а чистоту их связи — единственный островок света в его тёмном мире, который он готов отстаивать с животной яростью. Без слов он принялся за работу — искать верёвку, подтягивать ось, сгонять перепуганных лошадей. Они молча готовили этот жалкий кортеж — разбитый дилижанс с двумя сломанными душами внутри, ведомый демоном в облике человека, и всадницу на чёрном коне, чья преданность была выжжена в её сердце кровью и клятвой. Дорога впереди вела к людям. Но куда вели их собственные тропы — знали только тени от высоких сосен, медленно удлинявшиеся на окровавленной земле.