Однополярности

Катерина Бёрнс. 

***

Снейп, узнав наше дальнейшее расписание, поручил мне забрать у мадам Стебль корни мандрагоры для его уроков. Я шла с Травологии, прижимая к груди пакет с орущими корешками, надеясь поскорее сдать их и забыться в тишине библиотеки. Но в узком переходе у оранжерей путь мне преградила знакомая, рыжая, как лисица, фигура. — О, Бернс! Несешь подачку своему декану? — голос Хейли звенел фальшивой сладостью. Её подруги бесшумно обступили меня полукругом, отрезая отход. — Стараешься, я смотрю. Видимо, домашние методы мотивации работают безотказно. Она сделала ударение на слове «домашние». В её глазах танцевали колкие, ядовитые искорки. Я попыталась пройти, но одна из девушек кашлянула, и живое кольцо сомкнулось плотнее. — Простите, — пробормотала я, уставившись в трещину между каменными плитами пола. — Да ничего! — Хейли сделала шаг ближе. Её шёпот, предназначенный только для моих ушей, был громче любого крика. — Просто удивительно, как у некоторых получается не сломаться. Особенно когда с детства знаешь, что любую ошибку тебе... выбьют из головы. Буквально. Воздух вырвался из моих лёгких, словно от удара в солнечное сплетение. Мир на секунду поплыл, потеряв чёткость. Откуда?.. Это знали только двое людей на свете: я и... Мой взгляд, против воли, метнулся через плечо Хейли. В дальнем конце коридора, прислонившись к стене, стоял Джон. Он не смотрел в нашу сторону. Он с преувеличенным интересом изучал свои ногти, но его поза была неестественно скованной, а скулы горели предательскими алыми пятнами. Он слышал. И он... молчал. Всё встало на свои места с леденящей, мертвой ясностью. Не случайная колкость. Не домысел. Он рассказал. Он вручил мою самую большую, самую грязную, самую незаживающую боль этой... этой твари, как анекдот для поднятия настроения в её гриффиндорском гнезде. — Что, Кэт, язык проглотила? — Хейли склонила голову набок, имитируя детское любопытство. — Или папочка в детстве все же научил тебя манерам? Что-то внутри, та самая хрупкая, детская вера, та цепь, что держала меня все эти годы, с треском разорвалась. Не было даже боли. Только пустота, звенящая и бездонная. И из этой пустоты, холодной и чёрной, как воды Чёрного озера, поднялось одно-единственное чувство. Не гнев. Презрение. Я посмотрела не на Хейли, а прямо на Джона. Мой взгляд должен был быть подобен лезвию. Он почувствовал его, поднял голову и встретился со мной глазами. В его взгляде мелькнуло что-то - испуг, вина, жалкое оправдание. Он сделал шаг вперёд, как будто собирался что-то сказать, остановить. Но было уже поздно. Стены коридора поплыли, растворились в серой мгле. Зловещий шёпот Хейли растянулся, превратился в другой, знакомый до кошмара звук - в тяжёлые, скандирующие шаги по деревянному полу...

***

...И вот я снова там. Мне девять. Кухня нашего домика в маглах-таун. Пахнет перегоревшим маслом и страхом. — Неужели так сложно, тупая дура?! — гремит голос отца. Он не пьян. Он просто зол. Зол на мир, на работу, на свою жалкую жизнь, и мы с мамой - самые удобные мишени. Стоя на табуретке, я роняю тарелку. Она разбивается с душераздирающим звоном. Мама замирает у раковины, её плечи съёживаются, втягивая голову. — Всё, — тихо, почти ласково говорит отец. И начинает расстегивать ремень. Ужас, липкий и парализующий, наполняет меня до краёв. Мама закрывает глаза. Я не могу пошевелиться, только смотрю, как медленно вытягивается тот чёрный кожаный язык... И тут - отчаянный стук в окно. Настойчивый, как барабанная дробь. А потом голос. Высокий, детский, но нарочито громкий, полный наигранной паники: — Мистер Бернс! Мистер Бернс, вашу машину там кто-то бьёт! Отец замирает. Его внимание, натянутое, как тетива, переключается. Проклиная всё на свете, он швыряет ремень на стол и, тяжко ступая, идёт к двери, громко хлопая ею. Я сползаю на пол среди осколков, дрожа всем телом, как осиновый лист. Через минуту в кухню влетает он. Джон. Весь взъерошенный, с сияющими от адреналина и торжества голубыми глазами. — Кэт! Всё в порядке? Я видел через забор, он опять... — он не договаривает, хватает меня за руки и вытаскивает из-под стола. — Всё нормально. Всё кончилось. Я его отвлёк. Всё хорошо. Он обнимает меня, и его объятия — единственная твёрдая и безопасная точка во всей вселенной. Я всхлипываю ему в грудь: «Я боюсь. Я так боюсь его». — Ничего, — шепчет он, похлопывая меня по спине, как взрослый. Он выводит меня из дома через чёрный ход, и его шёпот звучит как заклинание, как оберег. — Я всегда буду тебя защищать. Я твой друг. Я никому не дам тебя в обиду. И я никому никогда не расскажу. Это наш секрет, правда?

***

...«Наш секрет». Слова эхом отозвались в звенящей тишине моего разума. Коридор, Хейли, её ядовитая ухмылка — всё вернулось с пугающей, гиперреальной чёткостью. Я смотрела на Джона. На этого взрослого, красивого парня, в чьих глазах теперь копошилась жалкая, потная вина. Он больше не был моим спасителем. Он был предателем. Он взял самое святое - кристаллизованную память о том, как он был хорош, и растоптал её, обменял на минутное расположение той, кто годами меня травил. Хейли что-то ещё говорила, её губы двигались, но звук не доходил до меня. Внутри всё замерло и затихло, будто после взрыва. Я сделала шаг вперёд, не к ней, а сквозь их круг. Девушки инстинктивно расступились, удивлённые не истерикой, а её ледяным, полным отсутствием. — Катерина, подожди! — наконец сорвался с места Джон, его голос прозвучал хрипло. Я обернулась. Посмотрела на него так, как, наверное, смотрел Снейп на особенно безнадёжных студентов. — Наш секрет, Джон, — сказала я голосом, удивительно тихим, ровным и окончательным. — Он только что перестал быть нашим. И перестал быть секретом. Развернувшись, я пошла прочь. Не побежала. Пошла. Спина была прямая, плечи расправлены. В руках я судорожно сжимала пакет, из которого доносился приглушённый плач мандрагор. Мне нужно было в кабинет зельеварения. В единственное место, где царил холодный, неумолимо справедливый порядок, не признающий ни детских клятв, ни взрослого предательства. Спустя некоторое время я уже стояла перед знакомой дубовой дверью. Стукнула трижды, чётко. — Войдите. Я вошла. Удивительно уверенно, как для себя, так, вероятно, и для него. Мне было плевать на всё вокруг. Внутри бушевала буря, но её эпицентр был скован абсолютным нулём. — Вы просили принести корни мандрагоры, профессор. Вот они. Я поставила пакет на край его стола. Снейп поднял голову от пергаментов. Его чёрные глаза уставились на меня, и этот взгляд - колючий, проницательный, словно пытался физически вытащить наружу всю подноготную, всю грязь и боль, которые я только что впустила в себя. Он смотрел слишком долго. Затем слегка кивнул, едва заметно. — До встречи, профессор. Я развернулась, чтобы уйти. — Вы в порядке, мисс Бёрнс? — его голос остановил меня на полпути к двери. Он прозвучал не резко, а... задумчиво. Он видел. Видел смертельную бледность, на которой ещё не высохли следы слёз, видел неестественный блеск в глазах и ту непробиваемую скорлупу, в которую я себя заключила. — В полном, — отрезала я, не оборачиваясь. — Бернс. Я замерла. — Если вы пришли сюда, чтобы тратить моё время на созерцание собственных несчастий, вы ошиблись дверью, - его слова упали, как капли ледяной воды. - Если же вам нужна работа, чтобы о них забыть, - котёл номер три требует очистки от нагара. Берите щётку. Я обернулась, на мгновение застыв от неожиданности. От его напора. И от этого странного, невысказанного... понимания? Я кивнула, слишком активно, и буквально выхватила щётку из его рук, бросившись к указанному котлу. Любая работа. Любая задача. Лишь бы не думать.