Однополярности

— Будь у меня опухоль, я назвал бы ее Марлой. Марла… Крохотная язвочка на нёбе, которая зажила бы, если к ней не прикасаться языком. 

Но ведь не удержаться. 

(Цитата из к/ф «Бойцовский клуб» 1999, по мотивам книги Чака Паланика)

Катерина Бёрнс.  Утро было подозрительно лёгким. Слишком лёгким.  Я проснулась с ясной, почти пустой головой — будто кто-то аккуратно вытер доску, на которой всю ночь метались обрывки вчерашнего: пьяный смех, каменные плечи Маркуса, холодок склянки на столе и острые буквы на пергаменте. Не думала. Нарочно, упрямо не думала. Сегодня — обычный день. Последние рывки перед экзаменами, уроки, рутина. Благословенная, предсказуемая рутина. А вот завтра… Завтра Бал. Мысль прокралась, как холодный луч под дверь.  Я всегда ходила на Святочный бал с Джоном. Он ждал в главном холле с букетом, купленным, как я теперь понимала, на последние галлеоны, чтобы произвести впечатление.  Брал под руку с напускной галантностью, которую я принимала за искренность. Вёл в зал, где мы тут же терялись для друг друга — он в ореоле всеобщего внимания, я — в тени его успеха. В этот раз всё будет иначе. Он, без сомнения, пойдёт с Хейли. Они составят идеальную, ядовитую парочку для всеобщего обожания. Но это не значило, что я собиралась сидеть в углу. Моё платье — не изящное облачко, а тёмно-зелёный, почти чёрный бархат, с серебряной вышивкой, напоминающей змеиную чешую, — уже две недели ждало в шкафу. Оно было оружием. Тихим, холодным, созданным не для привлечения, а для заявления. Я собралась без обычной тщательности, почти небрежно. Но отражение в зеркале меня… удовлетворило. Прямые чёрные волосы, собранные в строгий узел, бледное лицо с чёткими скулами, тёмные глаза без намёка на вчерашний туман. Я выглядела собранной. Почти неуязвимой. Так и надо. Первый урок — у Макгонагалл. Потом… зельеварение. К Снейпу. В груди что-то ёкнуло — не трепет, а знакомое, едкое жжение. Хотелось ли мне его видеть? С одной стороны — категорически нет. Та самая детская, иррациональная обида, о которой стыдно даже думать, всё ещё тлела под рёбрами, прожигая изнутри. Он видел мою победу лишь как тактический успех. Поздравил как декан, а не как… кто?  Тот, кто писал записки и оставлял зелья по ночам. С другой — я не имела ни малейшего права на эту обиду.  Он был моим преподавателем. Деканом. Никто не обещал мне дружбы, откровений или личного участия.  Всё, что было между нами сверх учебного плана — его тетради, редкие слова, тот зелёный флакон — было незаслуженной милостью, а не обязательством.  Предъявлять претензии к нему за то, что он не оправдал моих тайных, глупых ожиданий, было верхом наглости. Я резко мотнула головой, словно физически отгоняя назойливый рой мыслей, и вышла в коридор. Нужно было двигаться. Действовать. Уроки, теория, практика. В этом был смысл. Профессор Макгонагалл встретила нас у дверей своего кабинета. Её взгляд, острый и оценивающий, на секунду задержался на мне, и в её обычно строгих глазах мелькнуло нечто редкое — почти теплое. — Мисс Бёрнс, — сказала она, и в её голосе звучала неподдельная, суровая гордость. — Позвольте ещё раз выразить своё восхищение. Вы блестяще отстояли честь Хогвартса. Ваша дисциплина ума в тех… обстоятельствах… была достойна высших похвал. Это были не пустые слова директора факультета. Это была оценка одного стратега — другому. — Спасибо, профессор, — я кивнула, и мой голос прозвучал спокойно. — Мне очень приятно это слышать. Я прошла на своё место, чувствуя на себе взгляды однокурсников — уже другие, уважительные, порою с оттенком почтительного страха.  Победитель Турнира Трёх Волшебников. Не просто «та слизеринка». Теперь я была фигурой. И это, как ни странно, тоже было одиночеством, но одиночеством другого, более высокого порядка. Я открыла учебник, погружаясь в сложные трансфигурационные формулы. Ум охотно схватился за работу, за ясную, чистую логику магии. Это был побег. Но хотя бы продуктивный. А через час предстояло идти туда, где царил не логичный порядок Макгонагалл, а сложный, тяжёлый, отравленный пониманием хаос. Туда, где я должна была снова встретиться со своим молчаливым противоядием и своей нелепой, незаживающей язвочкой по имени Северус Снейп.

***

Мы сидели в кабинете зельеварения, но его ещё не было.  Привычная, тяжёлая тишина, нарушаемая лишь бульканьем какого-то вечно кипящего в углу котла, давала ложное чувство спокойствия. Я механически раскладывала инструменты, стараясь не смотреть на пустой стол в центре. — Кэт, — тихо, но чётко произнёс рядом Маркус. Он сидел, откровенно развалившись на стуле, но его глаза были серьёзны. — Тебе есть с кем пойти на Святочный бал? Вопрос был не праздным. В нём читалась не любопытство, а та самая, грубоватая забота, которая заставляла его подставлять плечо и наливать воду. — Нет, — ответила я, не поднимая глаз от блестящей поверхности ступки. — Не вижу в этом проблемы. Думала пойти одна. — Плохая идея, — отрезал он без колебаний. — В одиночку среди всех этих парочек — себя не уважать. Пошли вместе. Я наконец взглянула на него. Он говорил спокойно, без намёка на тот неловкий подтекст, что витал в воздухе прошлым вечером. Это было предложение друга. Щит. Тактический альянс. — Хорошо? — спросил он, и в его тоне звучала не просьба, а ожидание разумного согласия. Я собиралась кивнуть, как вдруг дверь с глухим стуком распахнулась — не открылась, а будто была сорвана с петель порывом ледяного ветра. В кабинет молнией ворвался он. Северус Снейп пронёсся к своему столу, и его чёрные мантии захлестнули пространство вокруг, словно крылья гигантской хищной птицы. Он остановился, упёршись руками в столешницу, и его томный, тяжёлый взгляд медленно прополз по рядам застывших учеников.  Этот взгляд не оценивал — он вскрывал, выискивая слабину, глупость, малейший признак неподготовленности. — Как вам всем, не требующим излишних умственных усилий для констатации очевидного, должно быть известно, — начал он, и его голос, низкий и ядовитый, заполнил каждый уголок кабинета, — вас в скором, и, смею надеяться, долгожданном для некоторых, будущем ожидают выпускные экзамены. Он сделал театральную паузу, давая словам впитаться в атмосферу всеобщего ужаса. — Также, — продолжил он, — вы должны быть осведомлены, что для допуска к экзамену по зельеварению, я, следуя неизменной традиции, установленной не из садистских побуждений, а из элементарного уважения к науке, требую итоговую оценку за год не ниже «Превосходно». Следовательно, — его губы искривились в чём-то, отдалённо напоминающем усмешку, — я не питаю иллюзий, что хотя бы жалкие пятьдесят процентов из этого сборища осмелятся подать заявку, а из тех, кто осмелится, более одного-двух успешно пройдут это чистилище. Он оторвал взгляд от общего пространства, и его глаза, холодные и острые, как скальпели, нашли меня в толпе. — Однако… некоторые, — произнёс он, и слово повисло в воздухе, значимое и обособленное, — те, у кого наблюдается не просто случайная удача, а предрасположенность к предмету. Те, кто все эти годы демонстрировал не имитацию деятельности, а упорный, систематический труд… Обладают, — он снова сделал паузу, — статистически более высокими шансами на успех. Его взгляд задержался на мне на долю секунды дольше, чем требовалось. И он едва заметно, почти недвижимо, кивнул. Не одобрительно. Констатирующе. «Ты в эту категорию входишь.» Я не отреагировала. Сделала вид, что внимательно изучаю узор на крышке котла. Внутри всё сжалось. Этот кивок был одновременно и признанием, и ударом. Он снова говорил с ней не как с человеком, а как с перспективным активом. — Итак, — Снейп резким движением отбросил со стола несуществующую пылинку. — Сегодня мы займёмся теми зельями, с которыми вы, если хватит ума, столкнётесь на экзамене. Процедура будет аналогична зачётной: вы получаете рецепт, изготавливаете и демонстрируете эффект на себе. Предварительную проверку я, разумеется, проводить не намерен — мое время несколько ценнее, чем ваши потенциальные страдания от собственной безграмотности. Поэтому будьте внимательны. Мне крайне не хочется отвлекаться на ликвидацию последствий ваших неизбежных катастроф. Он провёл взглядом по бледным лицам, явно наслаждаясь всеобщей немой паникой. — Откройте учебники. Страница триста девяносто четыре. Я открыла книгу.  Страница была знакомой. «Зелье Бесстрашия» — сложный, многоступенчатый состав, где ошибка в дозировке могла привести не к храбрости, а к безрассудной паранойе.  Идеальный выбор для финальной проверки. Я почувствовала, как по спине пробегает холодок — не от страха перед зельем, а от осознания, что сейчас, здесь, под его пристальным взглядом, я должна буду не просто сварить его. Я должна буду выпить. И этим действием, как ничем иным, доказать и ему, и себе, что всё, чему он меня научил — не просто теория. Это то, что вошло в плоть и кровь. Или не вошло. Я мельком взглянула на Маркуса. Он уже сосредоточенно изучал рецепт, его брови сдвинуты. Наше согласие идти на бал вместе повисло в воздухе невысказанным, отложенным. Сейчас начиналась другая битва. И противник в ней был не дракон, а собственное мастерство и его безжалостный, оценивающий взгляд.

***

Я начала работу. Не просто приступила — я погрузилась. С головой, с душой, со всем своим яростным вниманием. Это было бегство. Единственный возможный побег от того, что ждало в конце стола: от чёрных, оценивающих глаз, которые, как я чувствовала на своей спине, медленно скользили по рядам, неизбежно приближаясь. Мир сузился до размеров моего котла. До пламени под ним, отрегулированного до синеватого, хищного язычка. До весов, стрелка которых должна была замереть на отметке, указанной не учебником, а его поправками на полях той самой, потрёпанной тетради. «Сок мандрагоры, выжатый в полнолуние — на 1,5 грана больше. Компенсирует низкую активность стандартного сырья из школьных запасов.» Я действовала на автопилоте, но это был автопиот высочайшего класса, отточенный годами страха перед неудачей и отчаянным желанием быть безупречной. Каждое движение было экономным, точным. Измельчить корень асфоделя не просто мелко, а в пыль, чтобы не осталось волокон, способных сбить реакцию. Добавлять порошок из рогов единорога не горстью, а крошечной серебряной ложечкой, в три приёма, против часовой стрелки, выдерживая паузу в десять секунд между каждой порцией для стабилизации магического поля. Здесь, в этом процессе, не было места обиде, сомнениям или мысли о завтрашнем бале. Была только чистая, холодная логика химии и магии. Я была не Катериной Бернс с её глупыми проблемами. Я была сосудом, через который проходила реакция. Инструментом. Краем сознания я отмечала звуки вокруг: чьё-то подавленное ругательство, шипение перекипевшей жидкости, резкий голос Снейпа, обрушивающийся на кого-то с леденящей саркастичностью: «Мистер Финч, ваше зелье демонстрирует удивительное сходство со слизью, которую оставляет после себя гигантская улитка. И, полагаю, схожую ценность. Минус пятнадцать очков.» Я не поднимала головы. Моя жидкость медленно меняла цвет с мутно-серого на прозрачный, с легким золотистым отливом — верный знак правильного прохождения первой стадии. Запах был не едким, а сложным — горьковатая полынь, сладковатая мирра, что-то металлическое и свежее, как первый зимний воздух. Так, как должно пахнуть. Руки двигались сами: добавление финального ингредиента — единственного лепестка лютика, пропитанного лунным светом. Он должен был раствориться без следа, отдав зелью свою суть. Я опустила его на поверхность и замерла, наблюдая, как хрупкий белый лепесток тает, как снежинка на тёплой ладони, оставляя после себя лишь едва уловимую рябь. Готово. Зелье в моём котле переливалось чистым, солнечно-янтарным цветом. Оно было идеальным. Я это знала. Знала по цвету, по запаху, по той тихой, ровной вибрации магии, что исходила от поверхности. Но финальной проверкой была не она. Финал был в склянке и во мне. Я разлила зелье в маленький, стерильный флакон. Стекло стало тёплым в пальцах. И только теперь, подняв голову, я позволила себе встретиться с тем самым взглядом. Он стоял в нескольких шагах, скрестив руки. Его лицо было непроницаемым, но я увидела, как его глаза, быстрые и аналитические, скользнули от моего лица к склянке и обратно. Он всё видел. Видел погружение, видел результат. И теперь ждал последнего, самого рискованного шага. — Мисс Бёрнс, — произнёс он безмолвным движением губ больше, чем голосом. — Вы, кажется, закончили. Это был не вопрос. Это был вызов. Я откупорила флакон. Аромат ударил в нос, чистый и обжигающе ясный. Не было времени на сомнения. Не было права на страх. «Зелье Бесстрашия. Не даёт неуязвимости. Даёт ясность. Убирает шум страха, оставляя только факты и решения. Его зелье.» Я подняла флакон в немом тосте — не ему, самой себе — и выпила залпом. Эффект был мгновенным, но не оглушающим. Это было не опьянение. Это было… прояснение. Как если бы в голове выключили все лишние, фоновые шумы: гул тревоги, эхо обиды, назойливый шёпот сомнений. Мир не изменился. Он стал чётче. Я увидела пылинки, танцующие в луче света из окна. Услышала отдельные, а не слитные звуки класса. Почувствовала точное, почти тактильное осознание своего тела: сердцебиение, дыхание, лёгкое жжение на рёбрах от ожога. И я увидела его. Не как источник своей боли или растерянности. Как факт. Как профессора Снейпа, стоящего в кабинете зельеварения. Его поза, выражение лица, направление взгляда — всё это стало данностью, которую нужно было принять и учесть. Никакой эмоциональной ряби. Только холодная, кристальная ясность. Я поставила пустую склянку на стол. — Демонстрация, мисс Бёрнс, — напомнил он, но в его голосе уже не было прежней язвительности. Был холодный, профессиональный интерес. Я взяла палочку. Обычное заклинание, «Вербасвера», ослепляющая вспышка. Но я произнесла его не в пустоту, а в конкретную точку на стене — на микроскопическое пятно, которое только что заметила. Вспышка была ярче, целенаправленнее. Эффект был не в силе, а в контроле. В абсолютной, бездрожной точности, которую не могла бы выдать ни одна нервная система без помощи зелья. Я опустила палочку и посмотрела на него. Без вызова, без страха, без обиды. С тем же холодным, фактологическим взглядом, которым он так часто смотрел на мир. Он выдержал паузу. Его глаза сузились, анализируя не результат зелья — он был очевиден, — а меня. Ту трансформацию, что произошла. — Приемлемо, — наконец изрёк он. Слово было скупым, но в контексте этого кабинета оно звучало как орден. — Оценка — «Превосходно». Он кивнул, на этот раз более определённо, и двинулся дальше, к следующей жертве. Но в его спине, когда он отвернулся, я прочла не разочарование, а… удовлетворение. Удовлетворение мастера, увидевшего, как его самый сложный инструмент работает именно так, как было задумано. Зелье ещё действовало. Я чувствовала его хрустальную чистоту внутри. И в этой чистоте не было радости от похвалы. Было понимание. Понимание того, что только что, выпив это зелье, я прошла его самый трудный экзамен. Не на «Превосходно» по зельеварованию. А на право стоять перед ним, не пряча глаз. И, возможно, это понимание было страшнее и важнее любой победы на Турнире. Я взглянула на Маркуса. В клубах пара от соседних котлов его лицо было сосредоточенным, лоб собрался в суровые складки.  За эти годы я вбивала в его упрямую голову основы зельеварения с той же настойчивостью, с какой он гонял меня на поле. Это была наша валюта, наш немой договор. И сейчас, глядя на жидкость в его котле, я ощутила нечто вроде гордости. Зелье имело правильный оттенок — не кричаще-золотистый, как моё, а более сдержанный, медовый, но это было верно для его метода приготовления. Он вопросительно скосил на меня глаза, коротко кивнув в сторону своего котла. «Ну?» Я принюхалась, уловив тонкий шлейф аромата сквозь общую вонь класса. Да, основа верная — полынь и мирра, без примеси гари или кислоты. Я кивнула ему, едва заметно. Чисто визуально и по запаху — всё в порядке. Он не подвёл. Не подвёл ни меня, ни себя. — Я закончил, сэр, — голос Маркуса прозвучал громко и уверенно, перекрыв фоновый гул. Снейп, словно тень, материализовался у его стола. Он неспешно, с преувеличенным вниманием, осмотрел содержимое котла, потом поднял глаза на Маркуса. — Демонстрируйте, мистер Флинт. Маркус, не моргнув глазом, отхлебнул из своей склянки. Эффект был виден сразу: его обычно нахмуренный лоб разгладился, взгляд стал острее, целенаправленнее. Он не стал колдовать — просто взял лежавший рядом тяжелый пестик и, без видимых усилий, точным ударом расколол его о каменную столешницу на две идеально ровные половинки. Демонстрация грубой, контролируемой силы. Зелье работало. Оно подавило его природную импульсивность, оставив только расчёт и решимость. Снейп наблюдал, его лицо оставалось бесстрастным. Но в его чёрных глазах промелькнула искорка чего-то — не одобрения, а холодного признания факта. — Приемлемо, — произнёс он наконец. — Оценка — «Превосходно». — Он сделал микроскопическую паузу, и его взгляд скользнул ко мне, а затем вернулся к Маркусу. — Дружба с мисс Бёрнс, судя по всему, идёт вам на… несомненную пользу, Флинт. Он произнёс слово «дружба» с особой, режущей отчётливостью. И вложил в это слово целую вселенную подтекста, тяжёлого и неудобного. Я замерла. Почему? Почему он сделал на этом акцент? Было ли это напоминанием о вчерашнем вечере, о котором он, несомненно, знал? Намёком на то, что видел, как Маркус уносил меня? Или… или это было что-то другое? Маркус лишь хмыкнул в ответ, принимая оценку как данность, не вдаваясь в семантические тонкости. — Спасибо, профессор. Но я поймала его быстрый, понимающий взгляд, брошенный в мою сторону. Он тоже услышал это странное ударение. И, кажется, понял его не хуже меня. Снейп уже отошёл, его мантии взметнулись, когда он резко развернулся к следующей жертве. Урок продолжался. Но в воздухе, густом от запахов и напряжения, теперь висел новый, невидимый ингредиент — это странно очерченное слово, которое он бросил между нами, как предупреждающую табличку: «Осторожно, граница». И от этого в горле снова встал знакомый, горький комок — уже не чистой обиды, а чего-то более сложного. Осознания, что даже в моменте её триумфа, даже в ясности, дарованной зельем, правила игры диктует он. И эти правила становятся всё жёстче и холоднее.

***

— Так что по поводу Бала, Бёрнс? Пойдёшь со мной? — вымолвил Маркус, едва мы вышли из кабинета в прохладный, пахнущий сыростью коридор. Определенно, Снейп это слышал.  — Ну конечно, Марк, — ответила я, и это было легко, почти естественно. С ним — безопасно. С ним — понятно. — Отлично, — протянул он, но не зашагал дальше. Он остановился, прислонившись плечом к каменной стене, и его взгляд стал пристальным, аналитическим, каким бывает на поле перед важным матчем. — А как тебе… слова Снейпа? То, как он выделил нашу дружбу? Я пожала плечами, стараясь сохранить маску безразличия, но внутри что-то ёкнуло. — Я так и не поняла, что это было и зачем. Просто… его обычная колкость. Очертить границы. Напомнить о субординации. Маркус покачал головой. Не споря, а с тем видом, когда знаешь ответ на загадку, которая другому кажется неразрешимой. — А я понял. Это ревность. Обычная, мужская, жгучая ревность.  Я недоумённо уставилась на него. Его лицо было серьёзным, без тени шутки. — Что за бред ты несёшь? — Бред? — он хмыкнул, коротко и беззвучно. — Кэт, только полный идиот, слепой и глухой, не заметит, как он на тебя смотрит. И как долго. И как… специфически. — Я для него что-то вроде эксперимента, Марк, — выпалила я, и голос прозвучал резче, чем я хотела. Защитная мантра, которую я твердила себе. — Интересный кейс. Зеркало его собственных тараканов. Ему просто любопытно, справлюсь ли я, выдержу ли нагрузку. Всё. Декан и перспективная ученица. И точка. Маркус слушал, не перебивая. Когда я замолчала, он лишь медленно, почти с жалостью, покачал головой. — Ну конечно, Кэт, — произнёс он тихо, и в его голосе не было насмешки. Была усталая, грустная убеждённость. — Думать так — намного проще. Гораздо проще, чем признать, что самый опасный и закрытый человек в этом замке смотрит на тебя не как на эксперимент. Что он выделил слово «дружба» не для того, чтобы очертить границы. А для того, чтобы напомнить мне — и, может быть, самому себе — что эти границы есть. За которые нельзя заходить. Потому что за ними уже кто-то стоит. Его слова повисли в каменной тишине коридора, тяжёлые и неудобные, как не своё снаряжение. — Ты говоришь абсурд, — прошептала я, но в голосе уже не было прежней уверенности. Это была слабая, детская отговорка. — Я говорю то, что вижу, — Маркус оттолкнулся от стены и положил тяжёлую руку мне на плечо. Его прикосновение было, как всегда, твёрдым и надёжным. — И то, что ты отчаянно не хочешь видеть. Потому что если это правда — всё становится в тысячу раз сложнее. И опаснее. И для тебя, и для него. Проще считать себя «экспериментом». — Он вздохнул. — Ладно. Забей. Просто запомни: завтра на Бал ты идёшь со мной. Как друг. И это — самая надёжная и честная позиция из всех возможных. Всё остальное… всё остальное — минное поле, Кэт. И я не хочу, чтобы тебя на нём разорвало. Он отпустил моё плечо и зашагал вперёд, оставив меня стоять одной в полутьме коридора с вихрем противоречивых мыслей в голове. Его слова, прямые и грубые, как удар дубиной, раскалывали тщательно выстроенную стену самообмана. Ревность? Нет, это невозможно. Снейп не ревнует. Он… анализирует. Контролирует. Но почему тогда это слово — «дружба» — прозвучало именно как предупреждение? Как метка, поставленная на нашу с Маркусом связь, чтобы её видели все, и в первую очередь — он сам? Я сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как  ногти впиваются в ладони. Маркус был прав в одном: думать, что я всего лишь эксперимент, — было проще. Страшно просто. Потому что альтернатива…  Альтернатива была слишком огромной, слишком тёмной и слишком реальной, чтобы смотреть на неё прямо.  И завтра, на Балу, в своём бархатном, змеином платье, мне придётся стоять рядом с Маркусом и, возможно, ловить на себе тот самый «специфический» взгляд из-за чьих-то чёрных, как бездна, глаз. И тогда придётся решать — продолжать верить в простую ложь или признать страшную, опасную правду. *** Северус Снейп. Он сидел в глухой тишине своего кабинета, где даже пламя в камине горело беззвучно. Поздно. Гораздо позже, чем следовало бы оставаться. Но мысли, острые и цепкие, как корни мандрагоры, не отпускали. Мисс Бёрнс снова получила «Превосходно». Он не испытывал ни малейшей гордости — это была простая констатация неизбежности, как смена времён года. Он даже не сомневался, что она явится на экзамен. Более того, он был уверен, что сдаст его блестяще. Она, как и он в свои восемнадцать, была поглощена зельями с головой. Но не слепым, рабским следованием рецепту.  В её работе сквозило понимание. Она чувствовала взаимодействие ингредиентов на интуитивном, почти алхимическом уровне. Экспериментировала в рамках дозволенного, находила более эффективные пути, стремилась не просто к результату, а к идеалу. Он видел это в каждой её работе, в каждой пометке на полях возвращённых им тетрадей. Как и он. От этого осознания становилось одновременно тепло и горько. Дамблдор, старый проницательный лис, уже дал понять: школа не будет против, если мисс Бёрнс останется. Выдающийся зельевар в перспективе — ценный актив. Она могла бы стать его ассистентом. А в будущем, когда груз лет и воспоминаний станет невыносим, — и заменить его окончательно. Логично. Практично. Разумно. И тут, словно капля яда в чистейший раствор, в его сознание вкралась едкая, предательская мысль: «Только ли из-за её таланта ты хочешь оставить её здесь, Северус? Или ты просто хочешь видеть её рядом?» Он зажмурился, будто физически пытаясь выдавить её из головы. Костяшки пальцев, сжатых на столе, побелели. «Боги, какой абсурд. О чём я, чёрт возьми, думаю?» Но мысль, раз выпущенная, уже отравляла всё вокруг.  Завтра Святочный бал. Краем уха, проходя мимо стайки болтливых слизеринок, он уловил обрывки: «…Бёрнс идёт с Флинтом…»  Что ж. Это определённо лучше, чем тот гриффиндорский щегол.  Флинт, при всей своей грубоватости, хотя бы напоминал достойного мужчину. Он был силён, предан по-своему и, что важнее всего, неспособен на предательство. Он был скалой, а не зыбучим песком. Только полный идиот не видел, как Флинт смотрит на Катерину. В нем была стальная решимость солдата, охраняющего свой пост. И этот факт, который он сам же только что мысленно одобрил, вдруг вызвал в его жилах жгучую, чёрную волну. Ревность. Нетипичное для него чувство. Глупое, животное, примитивное. Ужасное чувство, которое профессор Северус Снейп не имеет права испытывать к своей ученице. Оно было таким же отвратительным и недопустимым, как ошибка в дистилляции. Но он не мог его искоренить.  Оно сидело в нём, как та самая крохотная язвочка на нёбе. Язвочка по имени Катерина. Она должна была зажить, если к ней не прикасаться языком. Если держать дистанцию. Если видеть в ней только ученицу, эксперимент, будущую коллегу. Но ведь не удержаться. Он остался сидеть в полной темноте, когда огонь в камине окончательно угас. Сидел и думал. О её смехе, который он слышал лишь пару раз и который почему-то помнил отчётливее тысяч усмешек. О её взгляде, полном упрямой решимости и тайной боли, которая была так ему знакома. О том, как она, выпив зелье Бесстрашия, посмотрела на него с той ледяной, чистой ясностью, от которой что-то сжалось внутри него — не от досады, а от признания. Он думал о завтрашнем бале. О том, как она будет стоять рядом с Флинтом в своём, без сомнения, тёмном и элегантном платье.  И о том, как ему придётся наблюдать за этим со стороны, из тени, в которую он сам себя загнал.  Придётся прикасаться языком к этой язвочке снова и снова, пока боль не станет привычным, почти успокаивающим фоном его одинокого существования. Потому что иначе — значит признать, что язвочка эта давно проросла глубже, чем можно было допустить. Что она — часть самого нёба. Часть его самого. И от этого не было противоядия.

***

Часть вторая - Святочный бал. Катерина Бёрнс. Утром я проснулась с непривычным лёгким трепетом под рёбрами.  Сегодня — Бал. Не просто обязательное мероприятие, а событие, которое впервые за много лет вызывало не тоску, а странное, щекочущее нервы ожидание. Я быстро позавтракала, обменялась с Марком коротким взглядом и кивком — «Я собираться!» — и рванула обратно в свои покои, оставив его доедать тост с невозмутимым видом человека, который и в фраке будет выглядеть как готовый к драке гренадер. Бал начинался после полудня и должен был тянуться до глубокого вечера — долгая, выматывающая, блистательная церемония.  Раньше я его тихо ненавидела: обязательная улыбка, притворное веселье на руке у Джона, который через пять минут забывал о моём существовании.  Теперь всё было иначе. Теперь у меня были друзья. Было признание. Было платье, которое я выбрала сама для себя, а не чтобы кому-то понравиться. И от этого меня буквально распирало изнутри — смесью азарта и того дерзкого желания появиться, быть увиденной. Не как тень, а как фигура. Я начала с макияжа и причёски. Действовала медленно, тщательно, с той же сосредоточенностью, что и при варке зелья. Волосы, чёрные как смоль, были убраны не в простой узел, а в сложную, но элегантную укладку с несколькими искусно выпущенными прядями, обрамляющими лицо. Макияж — не яркий, но выразительный. Тон кожи выровнен, губы подчеркнуты тёмно-вишнёвым, но главное — глаза. Я подвела их чёрным, сделав разрез ещё более глубоким и загадочным. Этот акцент идеально гармонировал с цветом волос и с тем, что ждало в шкафу. Времени оставалось в обрез. Я накинула халат поверх нижнего белья и рванула по коридору в комнату Агаты Крэбб. — Агата! Дверь приоткрылась, и на пороге появилась она. Её глаза округлились. — Да? О, Кэт, ты выглядишь… интригующе. Готовишь сюрприз? Я на секунду отвлеклась, разглядывая её. Агата была шикарна. Платье нежно-голубого цвета, словно сотканное из зимнего неба, короткое, игривое, но изысканное.  Русые волосы, обычно собранные, были распущены шелковистым водопадом, лишь несколько прядей изящно убраны с лица. Макияж — лёгкий, нежный, словно подёрнутый инеем. Она напоминала ожившую фею с поздравительной открытки. — Ты… ты просто принцесса, Агата! — вырвалось у меня, и я на мгновение застыла, поражённая преображением. — Тебе невероятно идёт. — Спасибо, Кэтти! — она зарделась, явно польщённая. — Но ты так мчишься, словно за тобой гонятся дементоры. Тебе нужна помощь? — Да-а, — вздохнула я с облегчением. — Пожалуйста. У меня там… корсет. На платье. Я в одиночку с этой штукой не справлюсь, а порвать шнуровку в последний момент — идея так себе. — Тогда чего мы ждём? — Агата с живостью распахнула дверь шире. — Я уже умираю от любопытства. Не терпится увидеть тебя в полном боевом облачении. Я проскользнула в её комнату, пахнущую цветочными духами и пудрой, чувствуя, как предвкушение нарастает с каждой секундой. Сейчас, с помощью подруги, я перестану быть просто Катериной в халате. Я облачусь в доспехи из бархата и шёлка и выйду на ту тихую, блестящую войну, что зовётся Святочным балом. И впервые в жизни я была готова к ней не как жертва, а как полноценный участник. 

***

Агата с ловкостью, достойной лучшей фабричной швеи, затянула последний шнурок и с лёгким щелчком завязала его в тугой, изящный бант. Потом взяла меня за плечи и повернула к себе. Наступила тишина. Её глаза, широко распахнутые, медленно скользили по мне снизу вверх, а её губы беззвучно сложились в округлое «о». — О боги, — наконец выдохнула она, и в её голосе звучал не просто комплимент, а почти благоговейный шок. — Кэтти, ты выглядишь просто… Просто… С ума сойти! Где ты вообще откопала настолько… настолько твоё платье? Я не смогла сдержать улыбку — широкую, неподдельную, от которой щёки слегка заболели от непривычки. Я сама ещё не видела конечного результата. Агата, не дожидаясь ответа, схватила меня за руку и решительно подтащила к огромному, в полный рост, зеркалу в углу её комнаты. И я… замерла. Ого. Отражение в зеркале было незнакомым. Оно было сильным. Не «красивой» в привычном, милом смысле. А эффектной. Захватывающей. Я стояла там с идеально уложенными волосами, в платье, которое было не просто нарядом, а заявлением. Тёмно-зелёный, почти чёрный бархат облегал фигуру, подчёркивая линию талии, которую стянул корсет, и мягкие изгибы бёдер. Длинные, струящиеся рукава и шлейф, волочившийся по полу с королевским достоинством. Серебряная вышивка, напоминающая чешую, мерцала при каждом движении, словно живая. Туфли на невысоком, но изящном каблуке — практичная уступка, ведь я всё равно буду ниже Маркуса. Платье не делало меня принцессой. Оно делало меня императрицей. Холодной, недоступной, уверенной в своей силе. В этом отражении не было и тени той запуганной девочки, что когда-то пряталась в тени Джона. Я обернулась к Агате, и глаза мои, подведённые чёрным, сияли тем самым огнём, который рождается только от полного удовлетворения собой. — Джон, — сказала я с лёгкой, ядовитой усмешкой, — глядя на это, имеет все шансы рухнуть в обморок. Он наконец-то поймёт, что на самом деле потерял. Мы переглянулись и рассмеялись — не злорадно, а с тем чувством лёгкого, сладкого торжества, которое доступно только тем, кто пережил боль и вышел из неё с новым, блестящим панцирем.

***

В гостиной Слизерина уже царило приглушённое оживление. Кавалеры в лучших, пусть и не всегда идеально сидящих, мантиях толпились у камина. Парень Агаты, заметив наше появление, тут же толкнул локтем Маркуса, который стоял, задумчиво разглядывая огонь. Маркус обернулся. И… застыл. Не просто замолчал. Он замер, как изваяние. Его широкое, привыкшее к суровым выражениям лицо обездвижилось. Глаза, обычно такие цепкие и оценивающие, стали просто… большими. Он смотрел. Безмолвно, не отрываясь, с тем простодушным, абсолютным изумлением, на которое способны только очень искренние люди. Я сделала несколько шагов вперёд, и шёлк шлейфа зашелестел по каменному полу. Звук, кажется, вывел его из ступора. — Марк? — позвала я тихо, останавливаясь перед ним. Он вздрогнул, словно очнувшись ото сна, и медленно, почти неуверенно, моргнул. — Кэт, — произнёс он, и его низкий голос звучал необычно тихо, сдавленно. Он снова посмотрел на меня, будто проверяя, не мираж ли это. — Ты… Выглядишь просто волшебно. Я… честно, не могу поверить, что такая девушка согласилась пойти на бал именно со мной. В его словах не было подобострастия или лести. Была простая, грубоватая констатация факта, который его поразил. И в этой искренности было больше комплимента, чем в сотне изысканных фраз. Я мягко рассмеялась, чувствуя, как лёгкое, тёплое удовлетворение разливается по жилам. Всё было правильно. Платье, настроение, его реакция. — Ну что, капитан, — сказала я, протягивая ему руку, — пойдём покорять этот бальный зал? Или вы планируете простоять здесь до следующего Турнира? Он взял мою руку, и его ладонь, широкая и тёплая, надёжно сомкнулась вокруг моих пальцев. Его лицо постепенно вернуло привычную уверенность, но в глазах так и остался тот самый, тёплый, почти благоговейный огонёк. — Пойдём, — кивнул он, и его голос снова обрёл твёрдость. — Только смотри, если этот гриффиндорский плюшевый мишка попытается к тебе подойти… его метла завтра утром будет нуждаться в серьёзном ремонте. И лицо тоже.  Я лишь улыбнулась в ответ, позволяя ему вести меня к выходу. Рука на его согнутой руке чувствовалась как надёжный якорь. Мы шли — не принцесса и её защитник, а два союзника, два победителя, готовые войти в светлый, шумный зал и заявить о себе так, чтобы их услышали и запомнили. Все сомнения, вся горечь остались где-то позади, в каменной полутьме коридоров. Впереди был бал. И я была готова к нему, как никогда.

***

Мы вошли в зал и пространство среагировало на нас мгновенно.  Волна внимания, состоящая из тысячи взглядов, накатила, обволокла, замерла на секунду. Мы привлекали внимание — не как милая парочка, а как событие. Гренадер в идеально сидящем, пусть и неброском, фраке и императрица в бархате цвета ножного леса. Маркус, к моему удивлению, оказался галантен до мелочей. Он не просто вёл меня — он вводил. Подвёл к столу с напитками, сам выбрал бокал с игристым сидром (помня, видимо, последствия виски) и подал мне с тем же сосредоточенным видом, с каким подавал стратегические заметки перед матчем. Кавалер. Мой каменный щит в блестящих латах светского приличия. Зал наполнялся, гудел, сверкал. И когда, наконец, собрались все, оркестр взял первые, робкие аккорды. Маркус повернулся ко мне, его рука, широкая и твёрдая, уже ждала. — Потанцуем, Катерина? — С огромным удовольствием, — ответила я, и это была чистая правда. Он вёл уверенно. Не с изяществом профессионального танцора, а с той же целеустремлённой напористостью, с какой вёл атаку на квиддичном поле. Шаги были чуть шире, повороты — резче, но в них была такая неукротимая энергия, что под них невозможно было не поддаться.  И всё время, пока мы танцевали, его глаза не отрывались от моего лица. Не тупо уставясь, а с тем же сосредоточенным, изучающим вниманием. — Что такое? — наконец спросила я, чувствуя, как от этого взгляда по спине бегут мурашки. — Не могу не смотреть, — ответил он просто, и в его голосе не было ни капли смущения. Он легко, почти небрежно, поднял меня в воздухе в такт музыке и так же плавно поставил на место. — Красивая. Я улыбнулась, но отвела взгляд, внезапно смущённая этой прямой, грубоватой искренностью.  И с этого момента что-то внутри переключилось. Весь танец, все последующие минуты в кругу знакомых и полузнакомых лиц, мои глаза, будто против воли, начали искать. Не имя. Не лицо. А взгляд. Тот самый, тяжёлый, чёрный, задумчивый взгляд, который в последнее время стал для меня и пыткой, и точкой отсчёта.  Я ловила краем глаза чёрные мантии преподавателей, скользила по теням у колонн, по дальним столам.  Ничего. Его не было.  Или он был так искусно скрыт, что стал невидим. От этого в груди заныла та самая, знакомая, дурацкая пустота, смешанная с обидой.  Конечно. Зачем ему быть здесь? Но когда Маркус, извинившись, отошёл в сторону, я нашла другой взгляд. И от этого сразу стало хуже. Голубые. Когда-то казавшиеся бездонными, а теперь пустые и глупые. Ненавистные. Джон. Он пробился ко мне сквозь толпу, его лицо было бледным, а взгляд — наглым и в то же время подобострастным. — Кэт… — начал он, и его голос прозвучал притворно-мягко. — Ты выглядишь… — Не называй меня так, Джон, — перебила я его ровным, ледяным тоном, который заставил его замолчать на секунду. Он фыркнул. — А Флинту можно? — Ему - можно, — ответила я, не моргнув глазом. Его лицо исказилось злобой, которую он уже не пытался скрыть. — Ну, конечно. Твой защитник. Я до сих пор удивлён, что ваш дорогой декан ничего вам за тот… проступок не сделал. Твой любимый Маркус разбил мне пол лица в тот день. — Он вспылил, — парировала я, и каждое слово было как удар хлыстом. — Ты назвал меня шлюхой. — А разве это не так? — он наклонился ближе, его шёпот стал ядовитым, липким. — Не потому ли Снейп вас не наказал? Может, ты спишь с ними обоими? Это объясняет его… особое внимание. Я уже видела, как из толпы, словно разъярённый бык, пробивается Маркус, его лицо было искажено чистой яростью. Но меня это уже не волновало. Воздух вокруг сгустился, и все звуки отступили. В моей руке не было палочки, но была вся накопленная за годы боль, предательство и презрение.  Я отвесила ему громкую, звонкую пощёчину. Звук шлепка разрезал гул зала, как нож. Люди вокруг обернулись, замерли. И вот тут… вот тут я наконец почувствовала его. Не увидела — почувствовала. Взгляд. Чёрный, острый, как ледяная стрела.  Но направлен он был не на меня. На Джона. Снейп стоял в тени одной из арок, не двигаясь. Но его поза была не расслабленной, а готовой к молниеносному броску.  Он смотрел на Джона так, как коршун смотрит на змею у своего гнезда. В его глазах, даже на расстоянии, читалась такая концентрация холодной, безжалостной ярости, что у меня по спине пробежал ледяной озноб. Я сама, признаться, испугалась. Этой ярости. Подоспел Маркус. Он грубо оттянул Джона за воротник, отбросив его, как тряпку. — Не подходи к ней, — его голос был низким, опасным грохотом. — Никогда. Или тебе объяснить ещё раз, как тогда? Более наглядно? Джон, потирая щёку, саркастически поднял руки в жесте мнимой капитуляции и, бросив на меня последний, полный ненависти взгляд, поплёлся обратно, к своей ядовитой тени — Хейли. И тогда… тогда взгляд переместился. Черные глаза медленно, неотвратимо оторвались от Джона и нашли меня. Снейп смотрел прямо на меня.  Не отрываясь. Безмолвно. В его взгляде не осталось и следа той ярости — она испарилась, словно её и не было.  Теперь в его чёрных, бездонных глазах было нечто совершенно иное. Он смотрел так, словно перед ним было нечто… невозможное. Заворожённо. С тем же почтительным, шокированным изумлением, что было у Маркуса, но умноженным на десятилетия сдержанности и пронизанным какой-то невыразимой, мучительной сложностью.  Он видел не просто девушку в красивом платье. Он видел всё. И этот взгляд, полный немого, оглушительного признания, был страшнее и важнее любой ярости или похвалы. Он сжигал всё — и обиду, и сомнения, и весь шум бала вокруг, оставляя только тишину и этот невыносимо тяжёлый, пронзительный взгляд.  А я смотрела на него. Наши взгляды не просто встретились — они столкнулись, натянув между нами незримую струну через весь шумный, сверкающий зал. Она вибрировала от напряжения, и каждый вздох, каждый смех вокруг казался теперь фальшивым и ненужным. Я пыталась отвернуться. Силы воли, гордости, простого самосохранения должно было хватить, чтобы разорвать этот контакт. Я заставляла себя, чувствуя, как мышцы шеи напрягаются в неповиновении. Но не могла. Это было сильнее меня. Он смотрел на меня так, как никто и никогда. Не с восхищением Маркуса, не с похотливым интересом чужих кавалеров, не с холодным расчетом профессора.  Он смотрел… поглощая. Как если бы я была единственным объектом во вселенной, достойным фокуса его беспощадного внимания. Как если бы я была сложнейшим, многослойным зельем, и он пытался разложить меня на составляющие, понять каждую реакцию, каждый оттенок. Как если бы я была произведением искусства, написанным на языке, который знал только он. И просто отвернуться — казалось не просто невозможным. Это чувствовалось кощунством. Как бросить вызов гравитации. Как прервать заклинание на самой важной ноте. Я не могла оторваться от его бездонных, чёрных глаз, в которых теперь не было ни сарказма, ни ярости — только эта невыносимая, полная концентрация. На мне. Что. Со. Мной. Вопрос бился в висках в такт музыке, которая теперь звучала приглушённо, как из другого мира. Почему? Почему каждый нерв в моём теле кричал, чтобы я продолжала смотреть? Почему этот взгляд, такой опасный и всепоглощающий, ощущался не как угроза, а как… признание самого глубокого, самого скрытого ядра моего существа? Почему мне было так важно, чтобы он пришёл? Внезапно осенило, с ледяной ясностью. Всё это — платье, укладка, даже идущий рядом верный Маркус — было не для бала. Не для Джона. Не для одобрения толпы. Это было для него.  Подсознательно, глупо, отчаянно — я готовилась к этому моменту. К возможности увидеть его здесь, вне каменных стен кабинета, и быть увиденной им не как ученицей, а как… женщиной.  Я хотела его увидеть, чтобы доказать… что? Что я не сломлена? Что я вышла из огня, отполировалась и стала сильнее?  Или чтобы просто увидеть в его глазах ту самую, запретную реакцию, которая сейчас в них читалась? Его леденящий душу тон должен был меня раздражать. Его сарказм — ранить. Его непроницаемость — пугать. Я должна была его бояться. Но я не боялась. Вместо страха было что-то другое. Острое, тягучее, сладкое и опасное, как яд.  Притяжение.  Необъяснимое, иррациональное, сильнее любого магнита. Оно тянуло меня к нему через весь зал, заставляло забыть о приличиях, о Маркусе, который наверняка уже заметил мою отстранённость, о всех глазах, которые теперь могли видеть этот немой, порочный диалог. Я понимала одно: этот взгляд, этот момент — он изменит что-то навсегда. И отступить теперь уже нельзя. Потому что если я отстранюсь, я предам не его.  Я предам ту часть себя, которая, против всякого смысла, нашла в его чёрных, бездонных глазах самое полное и самое опасное отражение. — Я же говорил. Шёпот Маркуса, прозвучавший прямо у моего уха, с силой вернул меня в реальность. Он отвлёк не грубо, а будто протянул верёвку тонущему. Голос его звучал не злорадно, а с лёгкой, усталой грустью и… пониманием. Глубоким, взрослым пониманием того, на что я сама боялась взглянуть. — И ты, кажется, совсем не против играть с ним в эти гляделки. Я наконец оторвала взгляд от той точки в тени арки и посмотрела на Марка. И в его глазах не было упрёка. Была лишь констатация факта. Он видел. Видел всё. Я была растеряна. Не просто смущена — дезориентирована до основания души.  Ум, обычно такой ясный и аналитичный, сейчас был похож на взбаламученный котёл, где булькали обрывки мыслей, не складываясь в логическую цепь. Я не понимала решительно ничего. Не понимала, почему жажду внимания от человека, который по всем законам рассудка, субординации и простой безопасности не должен был стать мне близок.  Он — профессор. Я — ученица. Он — декан, замкнутый, ядовитый, хранящий свои тайны за семью печатями. Я — проблемная студентка с багажом травм. Между нами должна была быть стена. А вместо стены — эта невыносимая, магнитная тяга. Не понимала, почему так жажду внимания от того, кто вёл себя как маятник: то бросал спасательный круг в виде тетради или зелья, то отталкивал ледяным тоном и безликим «поздравляю, Бёрнс». То позволял увидеть трещину в своей броне — тот самый, шокирующий взгляд понимания, — то тут же замуровывал её, становясь холоднее, чем зимний камень Хогвартса. Я не понимала. Но жаждала.  Это было самое честное и самое страшное признание.  Жаждала этого внимания, этого взгляда, этого немого диалога, в котором было больше правды, чем во всех разговорах с Джоном за все годы.  Жаждала, даже зная, что это — яд. Медленный, изощрённый, разъедающий душу. — Мне… — мой голос прозвучал хрипло, чужим. — Мне нужен воздух, Марк. Я… отойду. Маркус не спросил, не попытался остановить. Он просто смотрел на меня тем же проницательным, печальным взглядом, а потом медленно, с пониманием, кивнул.  Он отпускал. Не потому что ему было всё равно. Потому что видел — дальше мне нужно идти одной. Или не идти. Но решать это придётся мне. Я развернулась, и шлейф моего бархатного платья заскользил по отполированному полу, словно увлекая меня прочь от света, музыки и этого невыносимого напряжения.  Я не побежала — прошла, держась прямо, сквозь толпу, которая теперь казалась просто цветным, шумящим фоном. Двери на балкон были тяжёлыми, резные ручки холодными на ощупь. Я вышла. Зимняя ночь встретила меня ударом ледяного воздуха, который обжёг лёгкие и заставил вздрогнуть. Но это было благословение. Это была реальность — резкая, простая, лишённая магии и сложных чувств. Я схватилась за каменный парапет, чувствуя, как холодный гранит прижигает ладони сквозь тонкие перчатки. Где-то внизу темнели очертания замка, сияли редкие огни, и бездна ночного неба, усыпанная звёздами, казалась такой же бесконечной и непостижимой, как та путаница, что бушевала у меня внутри. Я стояла одна на холодном балконе, императрица в своём великолепном, бесполезном теперь облачении, и пыталась заставить своё сердце биться ровно, а мысли — выстроиться в ряд. Но всё, что приходило в голову, был тот самый, чёрный, заворожённый взгляд из тени арки. И тихий, грустный голос друга: «Я же говорил.» И самый страшный вопрос, на который не было ответа: что теперь? Вернуться назад, к Маркусу, к безопасности? Или продолжить этот немой, опасный танец взглядов с человеком, который, кажется, был единственным в этом мире, кто видел меня насквозь — и единственным, от чьего внимания я одновременно бежала и которого жаждала всей своей искалеченной душой?