Однополярности

Святочный бал. Продолжение.

— Ты то ласкаешь меня, то топчешь ногами. Открываешь мне душу и делаешь из меня посмешище, я похоже описала наши отношения, Тайлер?

(Цитата из к/ф «Бойцовский клуб» 1999, по мотивам книги Чака Паланика)

*** Северус Снейп. Незадолго до.  Профессор сидел в глухой тишине своих покоев, где единственным звуком было потрескивание углей в камине.  Сегодня — Святочный бал. Бессмысленная, шумная церемония, которую он годами успешно игнорировал, считая потерянным временем и испытанием для нервов. Но сегодня всё было иначе. Сегодня его собственный разум устроил ему саботаж. Он не знал, что чувствовать. Раздражение? Да, в избытке.  Но под ним клубилось нечто другое — навязчивое, тёплое и оттого вдвойне опасное желание. Желание быть там.  И источник этого желания имел имя, о котором  он даже думать боялся, но которое крутилось в голове, как назойливая мелодия. Катерина. Он удивил сам себя.  С циничной усмешкой наблюдал, как его собственные руки — руки, привыкшие держать скальпель и реторту, — достали из шкафа тёмный, безупречно отутюженный фрак.  «Опоздаю. Ничего.» — мысль была слабым оправданием, щитом против собственной слабости.  Он накинул поверх привычную чёрную мантию, и её тяжесть, обычно успокаивающая, сегодня казалась доспехами для битвы, в которую он добровольно шёл. Зал встретил его волной тепла, света и фальшивого веселья. И первое, что он увидел, едва глаза привыкли к блеску, — их.  Фелла, стоящего слишком близко к Катерине. Он замер в тени колонны, превратившись в статую изо льда и наблюдательности. Слышать не было нужды. Он читал по её спине, по малейшему наклону головы. И когда она обернулась, он увидел её лицо. Не холодную маску, которую она так часто носила.  А живое, искажённое оскорблённой болью. Глубоко задетое. Обиженное. Ядовито-злое. Ярость поднялась в нём не как медленный прилив, а как взрыв. Острая, первобытная, белая.  Он впервые в жизни с отчётливой, почти физической горечью пожалел, что он — профессор.  Будь он студентом, этот наглый щенок уже корчился бы на полу, познакомившись с его кулаком.  Но он мог только стоять. Наблюдать. Ждать. Быть готовым вмешаться, если понадобится, но в глубине души надеясь, что этого не случится — потому что это значило бы признать свою вовлечённость. Краем глаза он уловил движение — Флинт, пробивающийся сквозь толпу, как бульдозер.  Снейп позволил себе выдохнуть, едва заметно. Флинт уже раз доказал свою эффективность в качестве телохранителя. Второй раз, полагал Снейп, не составит труда. И тут… звонкий, отчётливый звук шлепка разрезал гул зала. Она сама. Катерина, со всей сдержанной яростью, что годами копилась в её тихой душе, отвесила Феллу пощёчину. Звук был настолько чистым и яростным, что Снейп услышал его даже на расстоянии. «Что же такого должен был сказать этот идиот, чтобы вывести её из себя? Она — холодный расчёт и самоконтроль, воплощённые в плоти. Придурок.» Он даже не догадывался, что слова были о нём. Что Фелл посмел очернить его, Снейпа, и что именно это стало последней каплей, сорвавшей с неё все оковы приличия. Флинт отбросил Джона прочь (хвала небесам за его простые, эффективные методы), и тут… внимание Снейпа приковалось к ней. К Катерине. Полностью, безраздельно. Он не знал, сколько прошло времени. Секунды? Минуты?  Время потеряло смысл.  Он смотрел, не в силах и не желая оторвать взгляд. Она стояла, вся в тёмном бархате и серебре, дышащая гневом и победой, и была… «Прекрасная.» Мысль пронеслась, запретная, ужасная, недопустимая.  Но бороться с ней было абсурдно. Это был факт, чистый и неоспоримый, как формула зелья. Бёрнс выглядела невероятно. Не мило. Величественно.  И он смотрел, заворожённый, думая лишь об одном: как сильно, до боли физической, он желал бы стоять не здесь, в тени, а рядом. Но это знание должно было умереть с ним. Никто. Никто не должен был знать. И тогда она подняла глаза. Их взгляды столкнулись, и в её глазах он увидел то же заворожённое недоумение, ту же немую бурю. Он всё видел. Видел, как Флинт что-то шепчет ей на ухо, и она словно пробуждается ото сна.  В её глазах — немой вопрос, полное непонимание, детский страх перед собственными чувствами.  Она запуталась. Ей страшно.  И он, в силу своего возраста, своих шрамов и их чудовищно схожих судеб, понимал это абсолютно. Порой ему казалось, что он может читать её мысли. Он видел, как она резко разворачивается и, подхватив шлейф, стремительно выходит на балкон. И тут он сорвался.  Доводы, запреты, страх последствий — всё рассыпалось в прах. Он больше не мог сопротивляться.  Выждав паузу, достаточную, чтобы его уход не показался броским, он бесшумно двинулся за ней, растворяясь в толпе и тенях, как и подобает призраку. Флинт заметил. Умный парень, этот громила. Его взгляд на миг встретился со взглядом Снейпа — многозначительный, полный немого вопроса и предостережения. Но он не был глуп. Он не стал вмешиваться. Он просто медленно, демонстративно, отвёл глаза, сделав вид, что с интересом изучает узор на потолке.  Разрешая. Или, возможно, передавая эстафету охраны тому, кто, как он, кажется, догадывался, был единственным, кто действительно мог понять, что сейчас творится в душе Катерины Бернс. Снейп вышел на балкон. Холодный воздух ударил в лицо, но он его почти не почувствовал. Он видел только её — одинокую фигуру у парапета, в свете, падающем из окон зала, такую же потерянную и величественную, как заброшенный корабль в ночном море. Он сделал последний шаг, и тяжёлая дверь бесшумно закрылась за его спиной, отсекая мир бала. Оставались только они, зима и невысказанные слова, висевшие в морозном воздухе между ними. — Марк. Я скоро вернусь, — сказала Катерина, услышав, что кто-то вошёл.  Голос был ровным, но в нём читалась усталость от всего: от бала, от слов Джона, от самой себя. От него.  — На улице холодно, мисс. Зима. — Его голос, низкий и знакомый до мурашек, разрезал тишину балкона. — В одном своём, смею сказать, шикарном платье вы... простудитесь. Она не обернулась. Но он увидел, как под бархатом её плечи напряглись, будто от удара холодным ветром. — Ничего, профессор, я скоро вернусь в зал. Сухой, отстранённый тон ударил его, как лезвие «Сектумсемпры» — беззвучно и с хирургической точностью, прямо в солнечное сплетение. Он замер на мгновение, подавляя рефлекторную волну сарказма, готового стать щитом. А затем повинуясь порыву, источнику, которому не мог (или не желал) дать имени, снял свою тяжёлую мантию и накинул ей на плечи.  Тёплая подкладка, пропитанная запахом старого пергамента, полыни и чего-то неуловимого, накрыла её, грубо нарушив личное пространство.  Он мог бы согреть её заклинанием Точно мог.  Но выбрал это — примитивный, почти маггловский жест, лишённый магии и потому невероятно личный. И тогда она обернулась. Удивлённая. Даже шокированная. Её глаза, всё ещё блестящие от недавней ярости, теперь отражали чистую, детскую растерянность. Он отступил на шаг, создав дистанцию, и, чтобы занять чем-то предательски пустые руки, достал из внутреннего кармана пиджака плоскую пачку сигарет и зажигалку. — Я не привык бросаться комплиментами, и, признаться, я в этом не мастер… — его голос звучал хрипловато, пока он щёлкнул зажигалкой. Огонёк осветил его резкие черты на долю секунды. — Но не сказать вам, что вы выглядите… невероятно… Будет преступлением против моей же воли, мисс Бёрнс. Он сделал первую затяжку, и дым, смешавшись с морозным паром его дыхания, повис в воздухе призрачной ширмой между ними. Катерина уставилась на него с широко раскрытыми глазами, следя за движением его руки. Затем, смущённая, опустила взгляд. Даже в полумраке было видно, как её щёки заливает тёплый, предательский румянец. — Спасибо, — вырвался её шёпот. Настолько тихий, настолько лишённый привычной ей защитной скорлупы, что он перевернул всё внутри Северуса. «Умоляю тебя, не будь такой нежной. Ненавидь меня. Злись, кричи, брось мантию в лицо. Не будь такой… беззащитной. Не заставляй меня чувствовать это.» Мысль оборвалась, раздавленная грузом невозможности. — Не знала, что вы курите, — наконец произнесла Катерина, всё ещё глядя куда-то мимо его плеча. — Не переносите запах сигарет? — спросил он, и в голосе прозвучала привычная, едкая нота, словно он пытался вернуть почву под ногами через лёгкую конфронтацию. — Я не говорила этого. Он лишь кивнул, сделав очередную затяжку. Тишина снова натянулась, но теперь она была густой, плотной, наполненной невысказанным. Его мантия грела её плечи, а его присутствие жгло изнутри. — Зачем вы здесь, профессор? Он медленно выдохнул дым, наблюдая, как серые клубы растворяются в чёрном небе. — Я не знаю. Эти три слова, честные до безрассудства, повисли в морозном воздухе, как самое опасное и самое правдивое заклинание из всех, что он когда-либо произносил. Она наблюдала за дымом, тянувшимся от его сигареты в морозную ночь, и решительно ничего не понимала. В голове стоял густой, ядовитый туман, в котором тонули все логичные мысли. — Вы путаете меня. — Путаю? — он повторил, и в его голосе, сквозь хрипловатость, проступила странная, настороженная интонация. — Да, профессор. Путаете. До полной потери почвы под ногами. Он смотрел на неё сверху вниз. Она, уступая ему почти на голову, упорно избегала прямого взгляда, её взгляд блуждал где-то между его воротником и тлеющим кончиком сигареты. — Мне не стоит говорить этого, профессор, я знаю. — Она сжала края его мантии на своих плечах так, что побелели костяшки пальцев. — Но раз вы здесь... просто дайте мне сказать. Моя душа скоро разорвётся от этих... эмоций, от этого непонимания. И я чувствую, что если не скажу сейчас, я просто лопну. Она выпалила это на одном дыхании, не надеясь, не прося, а почти выдыхая наболевшее, уже приготовившись к отпору — к его ледяной насмешке, к резкому развороту, к тому, что он оставит её здесь одну, окончательно уничтоженную его молчанием. Но... — Говорите, Бёрнс. — Его голос был низким, почти беззвучным. Не поощряющим. Но и не запрещающим. Это был приказ продолжить — самый опасный из всех, что он мог отдать. — Я ничего не понимаю, профессор. Вас. Не понимаю вас. — Наконец она подняла на него глаза, и в них, помимо боли и гнева, читалась настоящая растерянность и обида.  Он смотрел на неё изучающе, и в глубине его чёрных, нечитаемых глаз мелькнуло что-то, от чего её сердце ёкнуло — не надеждой, а странным, щемящим признанием.  Боль. Та самая, родственная, которую она видела в нём у Плакучей Ивы и в школьном дворе. — Вы... — её голос дрогнул, но она заставила себя продолжить, раз уж зашла так далеко. — Сначала смотрите на мои унижения от Хейли с таким... пониманием. С таким сочувствием и такой... болью. Затем скрываете это всё за ледяными глыбами. Язвите, покрываете сарказмом, но потом... пишете записки. Присылаете зелья. А говорите... говорите сухо. Как будто отчитываете. Он молчал. Не прерывал. Просто стоял и курил, его лицо было каменной маской, но напряжение в челюсти выдавало его с головой. — Вы разговариваете со мной так, словно я... — она на мгновение задохнулась, подбирая самое страшное, самое унизительное сравнение, — словно я какой-то инструмент. Орудие. Эксперимент — как угодно. Средство достижения цели. Средство достижения... величия вашего факультета. Не более. А затем... снова присылаете сову. Вы держите меня на тонкой нити надежды. Вы то подпускаете близко, то отталкиваете. И я... я не знаю, где правда. Где вы. — Это не совсем так, Катерина. — Он бросил окурок на каменный пол балкона и раздавил его каблуком. Жест был резким, почти злым. — Нет! Это так. По крайней мере, это то, что я... чувствую. — Она сделала шаг вперёд, наступая на ту самую запретную черту. — Вы даёте проникнуть себе в голову ровно на тридцать жалких секунд, а затем делаете вид, что ничего не было. Делаете вид, словно я глупа и не вижу. Словно я не вижу нашей схожести. Не вижу ваших взглядов. Но я не слепая, профессор. Я вижу всё. И это... это сводит меня с ума. Она закончила, тяжело дыша. Слова, вырвавшиеся наружу, висели между ними, как обнажённые нервы — раскалённые, незащищённые, ждущие прикосновения, которое будет равноценно удару током. — Не стоит говорить в таком тоне, мисс. Фраза вырвалась рефлекторно, старый, укоренившийся защитный механизм — отстраниться, прикрикнуть, восстановить дистанцию властью.  И он сразу же пожалел, увидев, как в её глазах вспыхивает не гнев, а та самая жгучая, глубокая обида, которую он знал слишком хорошо. Она резко отвернулась, её профиль на фоне ночи был острым и замкнутым. — Бёрнс. Ноль реакции. Только лёгкая дрожь в плечах, выдававшая сдерживаемые эмоции. — Катерина... прошу. Он ненавидел это слово на своём языке. Оно обжигало. Но оно сработало.  Она тяжело, с надрывом вздохнула, и её плечи слегка дрогнули. Медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, она повернулась к нему лицом. В глазах — ожидание удара. — Я не привык к такому, понимаете? — его голос звучал тише, с непривычной хрипотцой, будто слова выскребали из горла. — Я не привык смотреть на человека и... столько чувствовать. Когда я смотрю на вас, я вижу... себя. Юношей. В вашем возрасте. Он замолчал, будто оглушённый собственной откровенностью. Внутри всё кричало, требовало замолчать, уйти, похоронить это признание под слоем яда. Зачем я всё это говорю? Неважно. Плевать. Пусть видит. Пусть знает, с кем имеет дело. — Достаньте свою палочку, Бёрнс. Она непонимающе уставилась на него, но механически, повинуясь тону, который не обсуждается, достала её.  — Сделайте это. Залезьте в мои воспоминания. Я покажу вам. Или вы никогда не поймёте. И он поднёс свои виски к кончику её палочки. И она, заворожённая, повинуясь какому-то древнему, довербальному импульсу, произнесла заклинание. «Легилименс». Её сознание ворвалось в его, и он не сопротивлялся. Наоборот — он мягко, но настойчиво вёл её по самым тёмным коридорам своей памяти, как экскурсовод по аду. Вот — он ещё совсем мальчишка, лет десяти. Кухня в доме в Спиннете. Воздух тяжёл от перегара и страха. Мужчина, Тобиас Снейп, его отец, замахивается ремнём. Удар. Ещё один. Грубый, хриплый крик, унижающие слова, от которых кровь стынет. А в дверном проёме — мать. Эйлин Принц. Она не реагирует. Не защищает. Просто смотрит. Её глаза — два тёмных озера той же оглушённой боли, что и у Катерины в школьном дворе. Бессилие. Вот — ему шестнадцать. Школьный двор. Солнечный свет, который кажется насмешкой. Джеймс Поттер и Сириус Блэк. Он показывает ей ту самую сцену. Ту самую, зеркальную её истории.  Его палочка летит в воздух, он падает, над ним смеются, а потом... «Кто хочет посмотреть, как я стяну с Нюниуса подштанники?» — задорный, самодовольный голос Поттера режет слух. Публичный позор. Вот — ему семнадцать. Сириус Блэк заманил его под Плакучую Иву. Шутка, которая едва не стала смертельной.  Отправить его, ничего не подозревающего, к оборотню в полнолуние. Предательство и смертельная опасность. Вот — всё те же семнадцать. Он один в пустом классе, и его тонкое перо с яростью выцарапывает на форзаце старого учебника по Зельеварению: «Собственность Принца-Полукровки». Горькая гордость изгоя. Вот — лаборатория, ночь. Юный Северус, с лицом, искажённым холодной яростью и отчаянием, придумывает и записывает заклинание в тетрадь. «Сектумсемпра — от врагов.» Оружие, рождённое из боли. И вот — последний, самый тёмный образ. Тёмный покой, факелы. Юноша с бледным, решительным лицом закатывает рукав. Кто-то другой подносит к его коже волшебную палочку. Боль, острая и прожигающая. И метка. Чёрная, уродливая, навсегда впивающаяся в плоть. Чтобы больше никогда не чувствовать себя униженным. Чтобы обрести силу. Чтобы принадлежать. Цена силы. Он разорвал контакт, резко отстранившись. Возвращение в холодную реальность балкона было шоком. Он стоял, слегка дыша через силу, избегая её взгляда. Он только что вручил ей отмычку от всех своих самых охраняемых склепов. Теперь она знала. Теперь она видела. И в её глазах он боялся увидеть то, чего боялся больше всего на свете: страх. Или, что было бы ещё хуже, жалость. Отвращение.  Но в её глазах не было ни страха, ни жалости. Был лишь глубокий, бездонный отклик. Тихий вздох души, узнавшей родственную боль. Она медленно протянула руку и накрыла ею его — холодную, со слегка дрогнувшими пальцами. Её прикосновение было тёплым, твёрдым и невероятно мягким одновременно. Она просто сжала. Сжала, как будто удерживая что-то хрупкое от падения. — Спасибо, — её шёпот был таким же лёгким, как прикосновение, и таким же весомым. Он выдернул руку, будто обжёгшись, и с новой, почти болезненной яростью закурил вторую сигарету.  Дым был щитом, ширмой, ядом. — Я… Я не могу, Катерина. — Слова выходили с трудом, хриплые, раздавленные внутренней борьбой. — Ты занимаешь все мои мысли, и это… непозволительно. Грязно. Плохо. Я твой учитель. Я старше тебя. Я твой наставник. Но мои мысли, — он сделал резкую затяжку, — совершенно не наставнические. Нам нельзя. Сближаться. Никогда. Катерина сглатывала комок в горле, не сводя с него глаз.  Она слышала не слова запрета, а признание.  Признание в той же войне, что шла и внутри неё. И это знание придало ей странной, тихой смелости. Она сократила дистанцию между ними — не стремительно, а медленно, неотвратимо, как прилив. Её взгляд, поднятый к его лицу, был нарочито невинным, вопрошающим, но в глубине её темных глаз горел вызов. «Чёрт. Что она делает со мной. Останови её. Оттолкни. Сейчас же.» Но его тело не слушалось приказов разума. Он замер, как под парализующим заклятьем.  И затем, повинуясь импульсу, ещё более тёмному и саморазрушительному, чем всё предыдущее, он медленно поднёс тлеющую сигарету к её губам. Она не отвела взгляд. Не отпрянула. Она лишь чуть приоткрыла губы и сделала лёгкую, уверенную затяжку.  Прямо из его рук. Дым, пройдя через её лёгкие, стал их общим грехом. Их общей грязью. В его груди что-то сжалось от острого, жуткого сладострастия и невыносимого стыда.  Грязь. Жуткая, порочная, сладкая грязь. — Закройте глаза, профессор, — её голос прозвучал тихо, но уже не просяще. — Нет, — выдохнул он, последний бастион. — Вы доверяете мне? Он посмотрел на неё — на эту девушку, которая только что видела самое сокровенное и грязное в его душе, и которая теперь стояла перед ним, отравленная его же дымом, требуя невозможного.  Он выдохнул струйку дыма и… закрыл глаза. Капитуляция. Он почувствовал лёгкое дуновение, запах её духов, смешавшийся с табаком. И затем — едва уловимое, теплое, пушистое прикосновение в уголке его губ. Поцелуй.  Не страстный, не требовательный. А лёгкий, как падение снежинки, и от того — пронзительно нежный и навсегда врезающийся в память. Он не успел открыть глаза, не успел среагировать.  Он услышал шорох ткани. Она сняла со своих плеч его мантию и накинула её обратно, на него.  Её тепло ещё оставалось в подкладке. А затем — лёгкие, быстрые шаги. Скрежет каблучка по камню. Слабый скрип двери. И тишина. Он открыл глаза.  На балконе, в морозном воздухе, пахнущем табаком и её духами, он остался один.  С сигаретой, тлеющей между пальцев, с жгучим следом от поцелуя в уголке губ и с тишиной, которая звенела в ушах громче любого рёва толпы из Большого зала.