Однополярности

— И мы сыграли свадьбу. Она не была роскошной, нет. Тихая, в небольшой часовне в Хогсмиде. Из родных — приехала твоя бабушка, Рада Бёрнс. Из друзей — Маркус, конечно. Со стороны твоего отца… компания была скромнее. Но пришли Минерва и Альбус — твои будущие наставники. Мы дали клятвы. А со временем купили этот дом. Твоя мама осталась преподавать в Хогвартсе. Я же… предпочел отставку. Девочка лет десяти, с тёмной, как смоль, шелковистой гривой волос — точь-в-точь как у матери, — внимательно разглядывала пожелтевшие фотографии в альбоме. — О, а это крёстный! Я его не сразу узнала! — Да, это Маркус. — Какой он тут… весёлый! — И не говори. Девочка замолчала на минуту, водя пальчиком по следующему снимку. Потом подняла на отца серьёзные, слишком взрослые для её возраста глаза. — Пап… а почему у меня только одна бабушка? И нет дедушек. У других ребят… не так. Мужчина тяжело, почти неслышно вздохнул. Не тогда, когда рассказывал о любви и клятвах, а именно сейчас. — Так бывает, милая. Твои дедушки… не заслужили места в нашей истории. А вторая бабушка… покинула этот мир очень давно. Девочка, обладавшая поразительной для своих лет способностью чувствовать границы чужой боли, лишь тихо кивнула, не настаивая. — Хочешь чаю? — Да! Очень! Мужчина поднялся с кресла, направился на кухню. И в этот момент оба услышали лёгкий хлопок входной двери. — Мама! — девочка сорвалась с места и побежала в прихожую. — Привет, моя девочка! Как дела? — в дом вошла Катерина, пахнущая осенним ветром, пергаментом и чем-то своим, тёплым. Она присела, ловя дочь в объятия, и оставила быстрый поцелуй на её лбу. — Всё хорошо! — Твой отец, наверное, уже замучил тебя теорией зельеварения? — голос её прозвучал из прихожей с лёгкой, привычной ухмылкой. Северус, стоявший в дверном проёме, лишь фыркнул: — Не угадала.  — Нет-нет, он рассказывал мне вашу историю! — вмешалась дочь, сияя. — Правда? — Катерина вошла в гостиную, снимая плащ. — И какие же твои выводы? — Я думаю, вы были очень милыми! Катерина рассмеялась — звонко, легко, тем смехом, который по-прежнему заставлял Северуса внутренне замирать. — Лили, дорогая, не думаю, что твой отец когда-либо согласится с подобной характеристикой. Северус лишь выразительно закатил глаза, но в уголках его губ запряталась та самая, редкая, смягчённая годами усмешка. Катерина подошла к нему, обняла, прижалась щекой к его плечу. Он обвил её талию рукой, притягивая ближе. — Как ты, душа моя? — тихо спросил он, уже не у девочки, а у жены. — Лучше не спрашивай. Эти третьекурсники сведут меня с ума. Думаю, я лет десять не видела такой творческой безответственности в обращении с жабьими железами. Он позволил себе лёгкую, почти неуловимую улыбку. — Теперь ты меня понимаешь. — О, да. Дамблдор шутит, что в Хогвартсе снова поселился профессор Снейп, наводящий ужас на несчастных студентов. Что ты ушёл в отставку — но ничего, по сути, не изменилось. Северус тихо, грудой рассмеялся — низкий, бархатный звук, который был подарком лишь для двоих. И поцеловал её в щёку, в то самое место, где уже лежала легкая усталость долгого дня. — Он, как всегда, чертовски прав.

***

Лили исполнилось одиннадцать.  На её день рождения родители совсем не скупились на подарки — они души не чаяли в своей девочке. Праздник прошёл в тепле и смехе, среди горы ярких коробок и бантов. Приезжал Маркус. Он обожал свою крестницу и неизменно дарил что-то ослепительно дорогое и желанное. Что ж, для него это теперь не проблема. Маркус Флинт — ловец сборной США по квиддичу. И ловец не просто хороший, а легендарный, чьё имя регулярно мелькает на страницах «Придиры». Наши герои сидели в уютной гостиной дома Снейпов, где пахло корицей, старыми книгами и домашним уютом. — Ну как ты, чемпионка? — Маркус слегка обнял Катерину за плечи, по-братски грубовато и тепло. — Всё отлично. Но главный чемпион здесь теперь ты. — Может, и так, — Маркус усмехнулся, — но я уверен, твой школьный триумф в Хогвартсе ещё не скоро забудут. Катерина мягко рассмеялась: — Думаю, ты прав! — Дядя Марк! — Лили, пушинка! Как дела? Надеюсь, эти двое маньяков-зельеваров ещё не успели тебя окончательно зазомбировать? Лили звонко рассмеялась: — Нет! А зелья мне нравятся. Маркус широко ухмыльнулся, его глаза блеснули: — Знаешь, я почему-то ни капли не сомневался. Лили устроилась у него на коленях. Она души не чаяла в крёстном — этом большом, шумном, щедром великане, который всегда привозил с собой ветер дальних стран и ощущение праздника. Герои услышали лёгкий, но отчётливый стук в оконное стекло. — Наверное, почта, — произнесла Катерина, и в её голосе зазвучала едва уловимая, знакомая обоим взрослым нота. Они переглянулись — только маленькая Лили ещё ничего не понимала. Катерина встала и через минуту вернулась с несколькими письмами в руке. Одно, на плотном пергаменте, с гербовой печатью, она отделила от остальных. — Лили, дорогая, — голос её звучал нежно и торжественно, — кажется, это письмо для тебя. Глаза девочки расширились от изумления. Она спрыгнула с колен крёстного и почти выхватила конверт. Несколько секунд она просто смотрела на него, водя пальчиком по рельефу печати — лев, змея, барсук, орёл. — Это… письмо из Хогвартса! — её восторженный крик прозвучал на весь дом.

***

Большой зал Хогвартса гудел, как гигантский улей, наполненный трепетом и волнением будущих первокурсников. Катерина сидела за преподавательским столом — на том самом месте, где когда-то, скрестив руки и нахмурившись, восседал Северус. Её взгляд спокойно скользил по рядам испуганных детских лиц. Минерва МакГонагалл произнесла краткую приветственную речь и взяла в руки длинный свиток. Северус тоже был здесь сегодня. Его пригласили как почётного гостя. Он сидел чуть в стороне от преподавательского стола, в тени колоннады. Его поза была, как всегда, безупречно прямой, но всё его внимание было приковано к одной-единственной маленькой фигурке в толпе. Он ловил её взгляд и почти незаметно кивал — сурово, но ободряюще. — Лили Снейп! Девочка вышла вперёд. Её шаги отдавались эхом в неожиданно наступившей тишине.  Весь зал затаил дыхание, прекрасно зная, чья это дочь. Она села на табурет, и Распределяющая Шляпа опустилась ей на голову, скрыв от любопытных взглядов тёмные волосы. Почти сразу же, не заставив ждать, шляпа шевельнулась и произнесла своим скрипучим голосом, который в этот раз звучал почти улыбчиво: — Ну, конечно… Нет никаких сомнений. И затем, громко и чётко, на весь зал: — СЛИЗЕРИН! Зелёные и серебряные всполохи вспыхнули за столом Слизерина, раздались аплодисменты.  Лили, скинув шляпу, сияла самой солнечной улыбкой на свете. Её взгляд мгновенно нашёл маму — та одобрительно кивнула, глаза её блестели. А потом она посмотрела на отца. Северус Снейп не аплодировал. Он лишь смотрел на свою дочь — маленькую, гордую слизеринку — и очень медленно, очень сдержанно кивнул. Одного этого кивка было достаточно. В нём читалось всё: признание, гордость и безграничная, немыслимая для постороннего глаза любовь.

***

Катерина и Северус стояли на берегу Чёрного озера, недалеко от замка, но в стороне от тропинок — достаточно далеко, чтобы не попадаться на глаза суетящимся студентам и не нарушать тишину этого момента. Отражающиеся в воде огни Хогвартса дрожали на тёмной глади. Воздух пах озерной сыростью, опавшей листвой и обещанием новой главы. — Ты не жалеешь? — тихо произнёс он, глядя не на неё, а на далёкие освещённые окна Большого зала, где сейчас пировал их дом. Катерина мягко вздохнула, но в её голосе не было раздражения — лишь тёплая, давно знакомая усталость от его вечных сомнений. — Опять эти глупые вопросы, Сев. Он наконец повернул голову и просто смотрел на неё. Его чёрные глаза в сумерках казались бездонными, в них читалась целая жизнь — тревоги, потерь, тихой боли и того редкого, хрупкого счастья, которое он всё ещё не решался принять как должное. Она шагнула ближе, взяла его прохладную ладонь в свои руки и прижала её к своей щеке. — Я люблю тебя, Северус. Люблю каждой клеточкой своей души. И буду любить всегда. До самого конца. Это не выбор, это просто факт. Как то, что трава зелёная, а небо — где-то там, над этими тучами. Понимаешь? Он не ответил словами. Но его губы, обычно сжатые в тонкую, неумолимую линию, дрогнули и растянулись в той самой редкой, истинной улыбке, которую он дарил только ей. Улыбке, смывавшей годы строгости с его лица. Он обнял её — крепко, уверенно, как обнимают самое ценное, что есть в жизни. — И я люблю тебя, моя душа, — его голос, низкий и хрипловатый, прозвучал прямо у её уха как сокровенная клятва. — Больше, чем зелья, больше, чем магию. Больше, чем саму жизнь. И они стояли так, две тёмные фигуры на фоне огромного, древнего замка, где теперь училась их дочь. Не жалея ни о мгновении из прожитых вместе лет. Зная, что все страхи, вся боль и долгое ожидание — всё это было лишь долгой дорогой домой. К этому тихому берегу. К этому объятию.  К этой любви, которая оказалась сильнее любых предрассудков, сильнее судьбы и сильнее их самих.