Однополярности

— Твоя любовь это так красиво,

Твоя любовь этих тактов сила,

Твоя любовь меня доводила, но

Твоя любовь это так красиво. 

Сергей Лазарев - «Так красиво»

***

Катерина Бёрнс. Проснулась я одна. На кровати, укрытая его тёмным, слегка пахнущим полынью одеялом. В комнате был полумрак — тяжёлые шторы задернуты, только узкая полоса утреннего света пробивалась сверху, освещая пылинки, танцующие в воздухе. Я повернула голову. Северус сидел за своим рабочим столом неподалёку, склонившись над раскрытым фолиантом. Свет настольной лампы падал на его профиль, подчёркивая резкие линии носа, скул, тонкую, сжатую линию губ.  Он казался высеченным из тёмного камня — неподвижным, вечным. Заметив моё движение, он поднял взгляд. Его чёрные глаза встретились с моими, и в них не было утренней сонливости. Была та же глубокая, сосредоточенная ясность, что и всегда. — Проснулась? Я зевнула, потягиваясь под одеялом, чувствуя, как по спине пробегает приятная дрожь от скованности мышц. — Доброе утро… Он кивнул, закрыл книгу с тихим стуком. — Сегодня твой выпускной. — Да… — я села, обхватив колени. — Даже не верится. — Мне тоже, — ответил он тихо, и это простое признание прозвучало как нечто огромное. Для него, для человека, чья жизнь годами текла по раз и навсегда заведённым рельсам, выпуск моей студенческой жизни, видимо, тоже был вехой. Он смотрел на меня чуть дольше, чем обычно. Не оценивающе, не как профессор — а просто смотрел. Будто запоминал. Или сверял с чем-то внутри себя. — Садись, — сказал он наконец, вставая. — Я принесу чай. Я перебралась с кровати в одно из кресел у камина, пока он негромко возился с чайником на маленьком столике в углу. Через минуту он вернулся, держа в руках две простые керамические чашки. Пахло мятой и чем-то древесным. Его собственный, особый рецепт. Он протянул мне одну чашку, сел напротив. Между нами стоял низкий столик, но расстояние казалось и близким, и бесконечным одновременно. — Осталось… совсем немного, — произнесла я, обхватив тёплую чашку ладонями. Я говорила, казалось бы, о выпускном. О нескольких часах до церемонии.  Но мы оба понимали, что не только о нём. О «подожди». Об обещании. О той черте, которую мы вот-вот переступим — или нет. — Да. Совсем немного, — повторил он, глядя не на меня, а на пар, поднимающийся из своей чашки. Его голос был ровным, но в нём чувствовалась та же напряжённая готовность, что перед сложным зельем. — Ты выглядишь задумчивым, — заметила я. — Я всегда такой. — Не в моём обществе, — возразила я, и в моём голосе прозвучала лёгкая, почти дерзкая нота.  Потому что это была правда. С ним я видела разные его выражения — ярость, сарказм, усталость, ту самую редкую, неуклюжую нежность. Но не эту отстранённую, ушедшую в себя задумчивость. Он кивнул, не споря. Потом медленно, почти церемонно, поднёс мою руку, всё ещё обхватывающую чашку, к своим губам и оставил на тыльной стороне ладони лёгкий, сухой поцелуй. Жест был таким же, как вчера, — печать, клятва, утешение. — Пожалуй, — согласился он, отпуская мою руку. Я сделала глоток чая. Горячая жидкость обожгла язык, но это было хорошо — отвлекло от мыслей, которые кружились в голове, как назойливые мухи. И что теперь будет? Он говорил: «Подожди до выпускного».  Выпускной сегодня. Через несколько часов я перестану быть Катериной Бёрнс, студенткой Слизерина.  Я стану… кем? Младшим преподавателем? Ассистентом? Или кем-то ещё? И что это изменит между нами?  Он сказал «влюбиться». Позволит ли он этому чувству выйти из тени его кабинета?  Или всё так и останется этими украдкой подарками, ночными разговорами и поцелуями в лоб? — Не думай так много, Катерина, — прозвучал его голос, тихий, но чёткий.  Он угадал. Он всегда угадывал. — Я не могу, — честно призналась я, не отрывая взгляда от чая. Он вздохнул — не раздражённо, а с тем видом человека, который сам слишком хорошо знает вес собственных мыслей. Сделал глоток из своей чашки, поставил её на стол. — Сегодня всё встанет на свои места, — произнёс он, и его слова прозвучали не как обещание, а как предсказание. Как факт. — Моя дорогая. «Моя дорогая.» Два слова. Простых. Ненаучных. Не «мисс Бёрнс», не «Катерина». «Моя дорогая.» Они повисли в утреннем воздухе кабинета, тёплые и невесомые, как солнечный луч, и от них внутри всё ёкнуло — сладко и больно одновременно. Я подняла на него взгляд. Он смотрел на меня прямо, без тени смущения или оговорок. В его глазах была та самая решимость, что я видела вчера, но теперь — очищенная, закалённая ночным раздумьем. Он не добавил ничего больше. Не объяснил, что именно «встанет на свои места». Но в этих двух словах, в этом взгляде было всё. Доверие. Обещание. И та самая, страшная и прекрасная определённость, которой я так жаждала. Я ничего не ответила. Просто кивнула, чувствуя, как на душе становится и спокойнее, и тревожнее. Потому что ожидание подходило к концу. И начиналось что-то новое. Что-то, чему даже он, со всем своим знанием и предвидением, ещё не дал имени.

***

— Кэт, готова к выпускному? — задорный голос Маркуса прозвучал, как только я переступила порог гостиной Слизерина. Слава богу, он был один. Огни в камине тлели слабо, и более никто не видел, как я, слегка помятая, появилась из коридора, ведущего к кабинетам преподавателей. — Ещё как, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А ты? — И я… — он задумчиво посмотрел на меня, его взгляд стал оценивающим, чуть хитрым. — Где была? Хотя, что-то мне подсказывает, надо спрашивать «с кем»? Я смущённо улыбнулась, чувствуя, как по щекам разливается тепло. Скрывать от Маркуса что-либо было бессмысленно — он видел меня насквозь. Он рассмеялся — грубовато, по-своему, но беззлобно. — Ну, вот видишь. А ты ревела! Я тихо рассмеялась в ответ, пожимая плечами. Это было так давно, та ночь после его отказа. И так бесконечно далеко сейчас. — Ну что, будем готовиться к выпускному? — спросил он, меняя тему. — Ага. — И пойдём вместе? — Ну, конечно! Он дружески, по-братски обнял меня за плечи, крепко сжал на мгновение и отпустил в сторону женских спален. — Увидимся на церемонии, чемпионка. Не опозорь факультет. — Постараюсь, капитан. Я улыбнулась ему в последний раз и скрылась в своём коридоре.

***

Образ на выпускной у меня, конечно, был продуман давно.  Ещё месяц назад, листая журнал в библиотеке, я увидела эскиз и поняла — это оно. Длинное, строгое платье чёрного бархата, с открытыми плечами и скромным, но элегантным вырезом.  Золотые серьги-капли, которые когда-то, кажется на пятом курсе, подарила мама, — единственная её вещь, которую я берегла. Аккуратные лодочки на невысоком каблуке — чтобы не споткнуться.   Я буду выглядеть бесподобно, была уверена. Не для него. Для себя. Чтобы та Катерина, которая сегодня заканчивает школу, выглядела достойно той, которой она стала. Я села к зеркалу на своём туалетном столике, собираясь заняться макияжем, и мой взгляд упал на небольшую, изящную коробочку из тёмного дерева, которой вчера здесь точно не было. Она лежала аккуратно, как будто её кто-то осторожно поставил, стараясь не нарушить порядок. Сердце замерло, а потом забилось с новой силой. Я уже знала, от кого это. Руки слегка дрожали, когда я взяла коробку. Она была лёгкой. Я открыла крышку. Внутри, на бархатной подкладке, лежала небольшая, но тонкой работы золотая цепочка. И к ней — подвеска в виде изящно изогнутой змейки, с крошечными изумрудными глазками-бусинами. Не вызывающая, не массивная, но невероятно красивая. Рядом — сложенный пополам клочок пергамента. Я развернула его. «Тебе подойдёт. С выпуском. Северус.» Почерк острый, без изысков. Ничего лишнего. Как и всё, что он делал. Но в этих словах было больше, чем в любом длинном послании. Он думал обо мне. Выбрал. Уверен, что это будет к лицу. Я улыбнулась, прижав подвеску к ладони. Она была прохладной и гладкой. Потом осторожно отложила коробку в сторону, решив надеть украшение в самый последний момент, как завершающий штрих. Занялась макияжем. Подвела глаза тонкой стрелкой — не слишком ярко, но выразительно. Нанесла сияющие, почти прозрачные тени, добавила немного естественного румянца на скулы. В зеркале на меня смотрело отражение — знакомое, но изменившееся.  Не девочка. Женщина. С глазами, в которых было больше опыта, чем должно быть в восемнадцать, и с лёгкой, едва уловимой улыбкой, которую не стереть никакой косметикой. Потом я, с замиранием сердца, подошла к шкафу. Вытащила оттуда платье. Бархат мягко обнял пальцы. Я надела его, ощущая, как ткань ложится по фигуре — идеально, как влитое. Нигде не жмёт, не топорщится. Оно было моим продолжением. Элегантным, сдержанным, сильным. Я повертелась перед зеркалом. Сидит идеально. По фигуре, росту, да по всем параметрам — моё. Бархат поглощал свет, делая силуэт стройным и таинственным. Затем я распустила волосы. Тёмные, почти чёрные пряди рассыпались по плечам. Я сделала несколько небрежных, но изящных локонов с помощью лёгкого заклинания, чуть убрав передние пряди от лица небольшими, почти невидимыми заколочками. Получилось нежно. Красиво. По-взрослому. Надела серьги — золотые капли засияли, поймав свет. И наконец, снова взяв в руки цепочку, застегнула её на шее. Холодок металла коснулся кожи, а маленькая змейка легла точно в яремную выемку, сверкнув изумрудными глазками. Идеально вписалась. Как будто всегда тут должна была быть. Я посмотрела на своё отражение в полный рост. В зеркале стояла не Катерина Бёрнс, ученица. Стояла Катерина Бёрнс, выпускница Хогвартса. Будущий преподаватель. И женщина, которую любит Северус Снейп. Он всегда всё знал. Даже то, какое украшение подойдёт к платью, которое он никогда не видел. Потому что он видел меня. И в этом было всё.

***

Я вхожу в Большой зал, и меня накрывает волна звука — смех, музыка, звон бокалов, гул сотен голосов.  Воздух дрожит от магии, радости и того особого, горьковато-сладкого ощущения конца и начала.  Зал преображён: звёздное небо под потолком сияет ярче обычного, длинные столы ломятся от угощений, а в центре танцуют пары в парадных мантиях и вечерних платьях. Маркус буквально сразу же, будто караулил у входа, появляется рядом и берёт меня под руку, уверенно ведя сквозь толпу к столу с напитками. — Ты как всегда, времени не теряешь, — замечаю я, стараясь идти в ногу с его широким шагом. — А зачем терять, Кэт? — он одаривает меня своей широкой, немного хищной ухмылкой. — Выглядишь невероятно! Твой Снейп просто упадёт от этой красоты! Я мягко рассмеялась, принимая из его рук высокий бокал с искристым золотистым напитком. Пальцы слегка дрожали. И тут гул стихает. На возвышении у учительского стола появляется Альбус Дамблдор. Его серебристые волосы и борода сияют в свете тысяч свечей, а глаза за половинками очков излучают тепло и… лёгкую, знакомую мне хитрость. — Уважаемые выпускники! — его голос, тёплый и проникновенный, заполняет зал без усилий. — Я, как директор Хогвартса, хочу поздравить вас с успешным окончанием лучшей школы чародейства и волшебства! Пусть ваша судьба сложится ровно так, как вы хотели, пусть все мечты сбудутся, а дороги, которые вы выберете, приведут вас к свету! Все захлопали — сначала сдержанно, потом всё громче. Бокалы поднялись в тост. Я сделала маленький глоток, чувствуя, как игристые пузырьки щекочут нёбо. — Но у меня есть одна приятная новость, — продолжает Дамблдор, и его взгляд, кажется, на секунду останавливается на мне. — Одна из наших прекрасных выпускниц, проявившая недюжинное упорство, талант и преданность искусству магии, останется с нами. Она станет преподавателем в нашей школе. Она долго шла к этому и старалась, и её старания не остались незамеченными. Катерина Бёрнс! В зале раздаются аплодисменты, смешанные с удивлённым гулом. Маркус толкает меня в спину. — Иди, герой! — шипит он. С бьющимся сердцем я пробираюсь сквозь толпу к Дамблдору. Почему он решил объявить это так публично? Чтобы не осталось путей к отступлению? Чтобы все увидели? Я останавливаюсь рядом с ним, чувствуя на себе сотни взглядов — любопытных, завистливых, восхищённых. Беру микрофон-усилитель голоса, который он мне молча протянул. — Спасибо, директор, — говорю я, и мой голос, усиленный магией, звучит по залу чуть громче, чем я планировала. Я делаю паузу, собираюсь с мыслями. — Я бы хотела выразить благодарность всем профессорам, которые вложили в меня знания, тратили на меня своё время и силы. Без вас… без вашей веры у меня бы ничего не получилось. — Мой взгляд сам собой находит в толпе преподавателей неподвижную чёрную фигуру. Он стоит в стороне, в тени колонны, но я вижу, как его глаза блестят в полумгле. — А таким же, как я, сегодняшним выпускникам, я хочу пожелать удачи! Удачи в новой жизни, и пусть все двери будут открыты для вас. Аплодисменты снова нарастают. Дамблдор кивает мне, его глаза сияют одобрением. — Поздравим мисс Катерину Бёрнс! — объявляет он, и зал взрывается овациями. Я уже собираюсь вернуть микрофон и сойти, но Дамблдор делает шаг ко мне, наклоняется так, что его борода почти касается моего плеча, и тихо, так, что даже магия не уловит, шепчет прямо в ухо: — Или мне стоило сказать «миссис Снейп», наша дорогая Катерина? Я ошарашено отстраняюсь, уставившись на него широко раскрытыми глазами.  Откуда?.. Как?.. Но он лишь подмигивает мне с тем же беззаботным, всё понимающим выражением  и отворачивается к залу, давая понять, что разговор окончен. Я стою ещё секунду, чувствуя, как кровь отливает от лица, а потом приливает обратно, окрашивая щёки ярким румянцем. Миссис Снейп. Эти слова гудят в ушах громче любых аплодисментов. Я почти бегом возвращаюсь к Маркусу, хватаю свой бокал, который он предусмотрительно держал для меня, и выпиваю его залпом. Игристый напиток обжигает горло, но не может заглушить хаос внутри. — Нервы? — усмехается Маркус, замечая моё состояние. — Вроде того… — выдавливаю я, чувствуя, как мир вокруг поплыл. Но не от выпивки. От тех слов, что только что сказал мне директор. От понимания, что эта тайна, оказывается, вовсе не такая уж и тайна. И от осознания, что то самое «завтра», которое обещал Северус, возможно, уже наступило. И оно принесло с собой не просто перемены, а настоящий, сбивающий с ног ураган.

***

Я выпила… достаточно. Не так, чтобы терять связь с реальностью, но ровно столько, чтобы края мира слегка смягчились, а внутри разлилась та самая лёгкая, бесшабашная теплота. Я не была сильно пьяна — нет, голова ясная, мысли чёткие, — но чувствовала себя уж очень раскрепощённо. Смеялась громче, движения стали плавнее, и страх, что обычно сидел где-то под рёбрами, куда-то испарился. И почему-то именно в этом состоянии, в самом центре шума и веселья, я внезапно почувствовала на себе его взгляд. Тяжёлый. Пристальный. Наполненный такой концентрацией, что казалось, он выжигает всё вокруг. Северус. Он стоял у колонны в дальнем конце зала, не двигаясь. Чёрный парадный костюм вместо привычных мантий делал его одновременно чужим и невыразимо притягательным. Он смотрел на меня так долго, так безраздельно, что мне показалось, будто прошли не минуты, а часы. Музыка, смех, голоса — всё это растворилось, стало просто фоном для этого немого диалога. Потом он медленно, почти незаметно, кивнул в сторону одного из выходов в коридор. И, не дожидаясь ответа, развернулся и вышел. Я выждала несколько тактов музыки, сделала ещё глоток из бокала, чтобы не вызывать лишних вопросов, и, под предлогом поправить платье, последовала за ним. Коридор за дверью был пуст, прохладен и почти беззвучен после грохота зала. Лишь эхо музыки доносилось приглушённо. И он. Стоял в нескольких шагах, прислонившись к каменной стене, скрестив руки на груди. Его фигура в полумгле казалась ещё выше, ещё острее. — Северус…? — произнесла я, когда убедилась, что мы одни. Голос прозвучал тише, чем я хотела. Он не ответил сразу. Его взгляд — тёмный, нечитаемый — скользнул по моему лицу, по платью, и наконец зацепился за тонкую золотую цепочку на моей шее, за ту самую змейку, что лежала у ключиц. — Ты надела, — сказал он. Не вопрос. Констатация. Но в его голосе была та самая, редкая, едва уловимая мягкость. Я смущённо улыбнулась, коснувшись пальцами прохладного металла. — Да. Спасибо. Это очень красиво. — Ты, — поправил он тихо. — Что? — я не поняла. — Ты очень красива сегодня. Всегда. Слова упали просто, без пафоса, но от них по всему телу пробежали мурашки.  Предательский румянец, уже не от выпивки, залил щёки, и я почувствовала, как горю. Он оттолкнулся от стены, сделал шаг ко мне. Его большой палец, прохладный и шершавый, коснулся моей пылающей щеки, провёл по коже едва заметное движение — смахнул несуществующую прядь или просто… прикоснулся. — Не убегай после торжества, — сказал он, и его голос приобрёл ту самую, низкую, чуть хрипловатую ноту, что бывала у него только в самые серьёзные моменты. — Мне нужно будет… кое-что сделать. И мне нужна ты. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Просто кивнула, понимая, что это оно. То самое «встанет на свои места». То, чего он просил ждать. — Хорошо. Он ещё секунду смотрел на меня, и в его глазах, обычно таких закрытых, читалась целая буря. Волнение? Нервозность? Желание? Всё сразу. — Ты и правда невероятно выглядишь, — произнёс он, и уголок его рта дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — «Твой Снейп упадёт». Что ж, я пока не упал, однако, я близок к провалу. О чёрт. Он слышал. Он слышал глупую шутку Маркуса. И сейчас цитировал её с той своей, убийственно сухой интонацией, от которой стало одновременно смешно и невыносимо трогательно. Я мягко рассмеялась, глядя ему в глаза. — Иди, дорогая, — сказал он наконец, и это «дорогая» слетело с его губ так естественно, будто он произносил его всю жизнь. — Сегодня твой день. Наслаждайся им. Пока можешь. Я кивнула ещё раз, и он, сделав едва заметный жест рукой, будто отпуская, ушел назад в тень. Я развернулась и вернулась в зал, чувствуя его взгляд на своей спине до самого порога. Праздник был в самом разгаре. Музыка гремела ещё громче, выпускники и преподаватели смешались в одном танцевальном вихре, воздух гудел от смеха и позвякивания бокалов. Я много танцевала — в основном с Маркусом, который вёл меня с грубоватой грацией, но всё время поглядывал куда-то за моё плечо с понимающей ухмылкой. И я чувствовала. Чувствовала на себе взгляд. Тот самый, чёрный, тяжёлый, полный того немого обещания, что он дал мне в коридоре. Он не подходил. Не приглашал на танец. Он просто был. Где-то там, на своём посту в тени. И этого было достаточно. Достаточно, чтобы каждый нерв в моём теле пел от предвкушения. Я сияла. Как никогда. Потому что это и правда был мой день. День, когда я закончила школу. День, когда меня объявили преподавателем. И день, когда он назвал меня «дорогая» и попросил остаться. Потому что я была уверена — сегодня всё решится. То самое «кое-что», ради которого ему была нужна я. И каким бы оно ни было, я была готова. Готова шагнуть с ним в это «прекрасное далеко», которое больше не казалось таким уж далёким. Оно было здесь. В его взгляде. В его обещании. И в тихом, уверенном биении моего сердца, которое уже знало ответ на все вопросы.

***

Гул праздника постепенно утих, растворившись в тёплом ночном воздухе. Музыка стихла, огни в Большом зале погасли, оставив лишь лунный свет, льющийся через витражи. Выпускники, уставшие и счастливые, потихоньку расходились — кто в гостиные факультетов, кто сразу в спальни, чтобы выспаться перед отъездом домой. Маркус подошёл ко мне, его лицо было раскрасневшимся от танцев и выпивки, но глаза ясными. — Ты идешь, Кэт? — Нет, Марк, извини. Северус хотел что-то… — я запнулась, не зная, как это назвать. — Мы отметим с тобой позже, хорошо? Только вдвоём. Он хитро ухмыльнулся, хлопнул меня по плечу. — Ловлю на слове! Не задерживайся допоздна, завтра  голова и так будет трещать. Он ушёл, оставив меня одну в почти пустом, залитом лунным светом фойе. Я ждала, обняв себя за плечи, чувствуя, как прохлада камня пробирается сквозь тонкий бархат платья. Тихое предвкушение смешивалось с лёгкой дрожью — не от холода. Через минуту из тени колоннады вышел он. Северус. Его чёрный костюм почти сливался с ночью, лишь белая рубашка и резкие черты лица выделялись в серебристом свете. — Прогуляемся? — спросил он тихо, не как предложение, а как риторический вопрос, на который ответ был заранее известен. Я просто кивнула и пошла за ним, чувствуя, как его присутствие — твёрдое, спокойное — стало якорем в этом море неопределённости. Мы вышли на территорию замка. Ночь была ясной, звёздной и прохладной. Воздух пахнул озером, мокрой травой и далёким дымком — может, от гаснущих факелов, а может, от его сигарет.  Мы шли молча, поднимаясь по тропинке, ведущей от замка в сторону гор. Я шла чуть впереди, вдыхая свежесть, глядя на россыпи звёзд, которые казались сегодня ближе и ярче. Он шёл позади ровным, спокойным шагом. Слышно было, как он закуривает, как делает глубокую затяжку, выдыхая дым в ночь. — Куда мы идём? — спросила я наконец, когда тропа привела нас на небольшой живописный уступ. Отсюда открывался вид на Хогвартс во всей его ночной красе — башни и стены, подсвеченные луной, тёмное зеркало озера, усеянное отражениями звёзд. Было невероятно красиво. — Просто… гуляем, — ответил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, непривычная неуверенность. Я ждала. Не зная чего. Но ожидание съедало меня изнутри, заставляя сердце биться чаще. Мы стояли так, глядя на замок, и тишина между нами была густой, наполненной невысказанным. — Как ты смотришь на раннее замужество, Катерина? — произнёс он вдруг, не глядя на меня, а всё так же созерцая огни в дальних окнах. Вопрос прозвучал так неожиданно, что я на секунду онемела. — Что? — Тебе всего восемнадцать. И мне интересно. Смогла бы ты выйти замуж в столь юном возрасте? Я задумалась, обхватив себя за локти. Вопрос был не праздным. В нём сквозила какая-то… расчётливая серьёзность. — Наверное, да, — ответила я медленно, подбирая слова. — Если я вижу, что человек любит и ценит меня. Если я уверена в нём. Безоговорочно. И если… если я по-настоящему его люблю. Тогда возраст — просто цифра. Он кивнул, как будто мои слова лишь подтвердили что-то, что он уже давно для себя решил. — Ты больше не моя студентка, Катерина. Ты добилась высот, и я горжусь тобой. — Да… спасибо, — прошептала я, чувствуя, как от этих простых слов в груди разливается тепло. Он повернулся ко мне. И смотрел. Долго. Пристально. Изучающе. Его чёрные глаза в лунном свете казались бездонными. — Я дорожу тобой, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Я знаю, — ответила я, и голос дрогнул.  Я слегка отвернулась, не в силах выдержать эту интенсивность. Я не понимала. Чего он хочет? Почему привёл меня сюда, в эту ночную сказку, после всего? Чего ждёт от меня услышать? — Я тоже дорожу тобой, Сев, — добавила я, почти шёпотом, глядя на огонёк его сигареты, который он наконец бросил на землю и притоптал. Он выдохнул последнюю струйку дыма. Потом снова посмотрел на меня, и на этот раз в его взгляде была странная смесь — решимость, уязвимость, и… нервное напряжение?  Он, Северус Снейп, нервничал. — Скажи, Катерина. Ты уверена во мне? — спросил он, и его голос прозвучал чуть хриплее обычного. — Ну, конечно, Северус, — ответила я, почти с лёгким смешком от нелепости вопроса. — Как иначе? Ты… ты мой якорь. Ты знаешь это. Он закрыл глаза на долю секунды, будто собираясь с силами. Потом открыл их. И сказал.  Просто сказал, без предисловий, без намёков, прямо и ясно, как он умел только в самых важных вещах: — Я люблю тебя. Воздух вырвался из моих лёгких. Мир сузился до его лица, до этих трёх слов, повисших в звёздной ночи. — Что…? — выдохнула я, не веря своим ушам. Он не заставил себя ждать. Повторил, чётче, твёрже, глядя мне прямо в глаза: — Я люблю тебя, Катерина. Сердце пропустило тысячу ударов, замерло, а потом забилось с такой силой, что, казалось, его слышно по всему уступу.  Во мне всё перевернулось — удивление, невероятная, щемящая нежность, облегчение, чистая, ослепляющая радость.  Я смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых, наверное, отражались все звёзды неба и вся любовь, что копилась годами. И в следующий момент он сделал то, чего я никогда, даже в самых смелых фантазиях, не могла себе представить. Его рука скользнула во внутренний карман пиджака. Он достал оттуда маленькую, изящную коробочку из тёмного бархата. — Ты…  Он замолчал, дав мне понять, что сейчас скажет самое важное. Потом, не опуская взгляда, раскрыл коробку. На чёрной бархатной подкладке лежало кольцо.  Не огромное, не кричащее, но невероятной красоты.  Тонкое золотое ободье, а на нём — не бриллиант, а тёмный, глубокий сапфир, окружённый мелкими, словно роса, бриллиантами. Оно выглядело старинным, изящным, с историей. Оно было совершенным.  И оно было моим. Он опустился на одно колено. Камень под его коленкой хрустнул. Его поза была неловкой, непривычной, но в ней была такая невероятная, леденящая душу серьёзность, что у меня перехватило дыхание. — Ты станешь моей навеки, Катерина? — его голос был тихим, но каждое слово отдавалось в моём сердце, как удар колокола. — Ты… станешь моей женой? Всё.  Всё, что было до этого — боль, страх, одиночество, сомнения, ожидания, тихие надежды — всё это разом подступило к горлу и вырвалось наружу тихими, предательскими слезами.  Я заплакала.  Не рыдая, а просто — слёзы текли по щекам сами, беззвучно, от переполнявшего душу счастья, удивления, от этой немыслимой, прекрасной реальности.  Я закрыла лицо руками на секунду, пытаясь собраться, вытереть слёзы, но они не останавливались. Потом опустила руки. Увидела его — всё так же стоящего на колене, с открытой коробкой в руке, с лицом, на котором застыло выражение тревожного ожидания.  И я закивала. Беспорядочно, снова и снова, не в силах выговорить ни слова. Потом всё же нашла в себе силы, и сквозь слёзы, сквозь ком в горле, прозвучал мой голос — тихий, дрожащий, но абсолютно твёрдый: — Да, Северус. Одно слово. Но в нём была вся я. Вся моя жизнь. Вся моя любовь. Всё моё «да», которое я готова была говорить ему снова и снова, до конца своих дней. И в тот момент, когда это слово повисло в ночном воздухе, звёзды над Хогвартсом, казалось, вспыхнули ярче.

***

Северус Снейп. — Да, Северус. Словно огромный, тяжёлый камень, годами давивший на плечи, внезапно рассыпался в прах и унёсся ночным ветром. Он поднялся — движение было на удивление лёгким, будто земное притяжение потеряло над ним власть. Встал перед ней.  Взял её руку — она так беззащитно дрожала в его ладони. Осторожно, с почтительным трепетом, надел кольцо на её палец. Задержал взгляд на тонких пальцах, на тёмном сиянии сапфира, будто проверяя реальность тактильным и зрительным подтверждением сразу. Он никогда не думал. Не думал, что в его жизни снова найдётся место не только пеплу и горечи, но и чему-то живому, хрупкому, настоящему. Не думал, что способен на такую всепоглощающую, тихую и яростную одновременно, любовь. И уж точно не думал — не смел надеяться, — что эта любовь окажется взаимной.  Что он, Северус Снейп, однажды встанет на колено, произнесёт слова, от которых пересыхает горло, и в ответ услышит не смех или жалость, а тихое, выстраданное «да», прозвучавшее сквозь слёзы счастья. Она смотрела на него. В её глазах, ещё влажных от слёз, светилась такая всепрощающая нежность, такая безоговорочная любовь, что у него внутри всё сжалось и замерло. Сердце пропустило удар, затаилось. — Я люблю тебя, Сев, — прошептала она, и её голос прозвучал как клятва, тихая и нерушимая. Он обнял её. Крепко, почти отчаянно, чувствуя, как собственные руки предательски дрожат.  Он притянул её к себе, прижал ладонь к её спине, вжался подбородком в мягкие волосы у её виска.  И не отпускал.  Дышал её запахом — бархата, ночного воздуха и чего-то неуловимого, чисто её. Он действительно не верил. Не верил в это тепло, в эту податливую тяжесть в его объятиях, в право держать её так близко.  Он не отпускал её долго — минуту, пять, вечность. Время утратило смысл. И она понимала.  Чувствовала его немое потрясение, его робкую, почти болезненную неловкость от собственного счастья. Поэтому и сама не торопилась отстраниться.  Она просто была там. В его объятиях. Дышала с ним в одном ритме. Даря ему своим присутствием то спокойствие, ту ясность, которых ему так не хватало всю жизнь.  Они дарили друг другу молчаливые обещания. И любовь. Просто любовь. Наконец он отстранился — всего на полшага, лишь чтобы увидеть её лицо. Его взгляд скользнул по её глазам, щекам, остановился на губах. И он наклонился, чтобы коснуться их своими. Это был нежный, чуть неуверенный, бесконечно бережный поцелуй. Поцелуй человека, который только что получил в дар всё и боится повредить хрупкое сокровище. Её губы были мягкими, тёплыми, солеными от слёз и сладкими от обещаний. Губы его невесты. Мысль пронеслась огненной вспышкой, ослепительной и пугающей в своей правдивости. Его. Невесты.