По ту сторону сна

Вмиг всё пропало. Растворилось. Вся иллюзия с Лешей, та безгранично-мокрая темнота. А точнее - пустота. Кира открыла глаза. Привычная потолочка. Привычный запах её квартиры. Точнее не её, а маминой. Она просто лежала, не понимая, это был сон или реальность. Девочка решила сесть, чтобы полностью обдумать происходящее. Тело было тяжёлым, как будто её и правда только что вытащили из вязкого, чёрного сиропа. В ушах стоял звон - не от тишины из сна, а от слишком резкого пробуждения. Она уперлась локтями в колени и уставилась в стену, где обои отклеивались уголком. Ну и бред же мне приснился, - подумала она, и мысль прозвучала нарочито грубо, почти зло. - Целый мальчик из тьмы. С шрамами. И философскими разговорами. Классика. Прямо учебник по кризису психики. Она провела руками по лицу, пытаясь стереть остаточные ощущения. Холодный пол под ногами? Блики? Голос Лёши? Всё это было так ярко, так... логично в своей абсурдности. Но это же невозможно, - внутренний голос взял более рассудительный тон, пытаясь успокоить учащённый пульс. - Таких мест не бывает. Люди не застревают в своих же снах. Это... это просто мозг. Он перегрелся. Собрал все страхи в одну кучу: одиночество, порезы, ощущение тупика - и слепил целую вселенную. С персонажем. Для правдоподобности. Она вздохнула, и вздох вышел неровным, с дрожью. Аргументы звучали убедительно, но в глубине души что-то ёкнуло протестом. Слишком уж реальным казался тот холод, лишённый температуры. Слишком узнаваемым было то отчаяние в глазах Лёши - не сновидческое, а выношенное, прожитое. Да брось ты, - отрезала она себе, уже почти с раздражением. - Тебе что, мало проблем в реале? Мама, школа, эти... шрамы. Теперь ещё и вымышленных друзей завела? Прекрасный план. Прямо дорога в белую горячку. Она резко встала, чтобы прекратить этот внутренний диалог. Ноги немного подкосились, и она ухватилась за спинку стула. В глазах потемнело. Снова. Голова кругом. Дрожь. Утро. Обычное утро. Нужно умыться, одеться, сделать вид, что всё в порядке. Надо натянуть длинный рукав, даже если дома никого нет. Надо позавтракать, даже если не хочется. Она пошла в ванную, и её отражение в зеркале было бледно-жёлтым, с синими тенями под глазами. Обычное лицо после плохого сна. Ничего особенного. Лёша, - вдруг прошептала она вслух, пробуя имя на язык. Оно прозвучало странно в тишине реальной ванной. Глупо. Стыдно. - Не Лёша, - сказала она уже твёрже, глядя себе в глаза в зеркало. - Никакого Лёши нет. Это был сон. Просто сон. Слишком яркий, слишком подробный, но всего лишь сон. Она открыла кран, плеснула холодной воды в лицо. Шок от воды должен был стереть последние следы. И он стёр. Осталось только лёгкое, неприятное послевкусие - как от очень хорошего, но грустного фильма, который приснился. Жаль, что такого мальчика не существует. Было бы с кем поговорить. Но... так и сойти с ума недолго. Она вытерла лицо зеленым полотенцем и посмотрела в зеркало ещё раз. В глазах была привычная пустота, чуть приправленная усталостью. Никакого отражения пляшущих бликов. Никакого немого вопроса. Всё. Принято, - мысленно поставила она точку. - Сон. Бред. Забыть. И, повернувшись, чтобы пойти на кухню, она на секунду замерла. На внутренней стороне её левой руки, там, где обычно был только ровный рубец-«ниточка», она почувствовала лёгкое, едва заметное жжение. Точно такое же, как от прикосновения к свежему, плохо зажившему шраму. Она медленно подняла руку, подняла рукав. Всё было как обычно. Старая белая линия. Ничего нового. Кира резко опустила рукав и крепче сжала зубы. Сон, - повторила она про себя последний раз, уже почти как заклинание. - Просто сон. И точка. Первый сон не на берегу... Даже как-то странно. - снова повторила Кира. Шлёпнув себя легонько по щекам, Кира пошла на кухню. Холодильник, как обычно, мог похвастаться только червями дяди и какими-то старыми и сухими огрызками еды. И суп с капустой. - Фу, блять, - произнесла тихонько она, с отвращением глядя на жирную желтоватую плёнку, затянувшую поверхность в кастрюле. - Ненавижу этот суп. Настоебал уже. На столе красовался тот хлеб, который она не доела. Кира посмотрела на него — он заветрился и посерел по краям, — но не осмелилась взять. Он казался ей теперь частью той иллюзии свободы, которую не стоило осквернять вечерним отчаянием. — Оставлю на ночь, — прошептала она без всякой надежды, что ночь что-то изменит, и пошла обратно в комнату. Комната встретила её привычным хаосом. Груда одежды на стуле, учебники, пыль на столе, лежащая ровным, равнодушным слоем. Она неаккуратно легла на кровать. Посмотрев вверх она ничего не увидела. Только потолок, теряя очертания в темноте, будто нависал над ней всё ниже и ниже. Тишина в квартире была полной, и это было хуже любого шума. Эта тишина давила, потому что в ней не было ничего, что стоило бы слушать. Ничего, что стоило бы ждать. Она была предвестником ночи, которая будет такой же долгой и пустой, как и предыдущая, и утра, которое принесёт с собой всё то же самое. И тогда мысли начали накатывать. Не потоком, а медленной, тягучей лавой, заполняющей каждую щель сознания. Завтра понедельник. Контрольная по алгебре. Она не открывала учебник. Учительница, Римма Айдаровна, будет смотреть на неё тем взглядом — смесью брезгливости и профессионального долга. Придётся молчать, глядя в парту, чувствуя, как жжёт лицо, а за спиной шепчутся одноклассники. Снова эта унизительная пытка общественного неуспеха. Потом дом. Мама вернётся усталая, раздражённая. Её первым вопросом будет не «Как ты?», а «Что по алгебре?». А когда Кира промолчит или пробормочет что-то невнятное, последует вздох. Долгий, тяжёлый, полный разочарования вздох, который будет висеть в воздухе весь вечер, гуще и невыносимее любого крика. Потом тот самый суп. Запах тушёной капусты, который въелся в стены, в одежду, в саму жизнь. За ним — вечер. В тяжелой обстановке с мамой. Тяжело жить, когда ты делишь комнату с другим человеком. Считающим себя взрослым, но на самом деле ведущий себя как ребёнок человек. А потом сон. Или его подобие. А послезавтра будет вторник. И всё повторится. С небольшими вариациями. Среда. Четверг. Пятница. Бесконечный конвейер одинаковых, серых, беспросветных дней. Годы так уже текли. И ничто не говорило о том, что когда-нибудь это изменится. Ни одной зацепки. Ни одного просвета в этой бетонной стене будущего. И тогда, из самой глубины этого уныния, выползла та мысль. Не как острое желание, а как логичное завершение уравнения. Если жизнь — это конвейер страдания без смысла и конца, то самым рациональным поступком было бы... остановить конвейер. Своими руками. Перерезать ленту. В голове, без её воли, начали прокручиваться варианты. Не как страшные картины, а как технические схемы, холодные и отстранённые. Ванная. Замок на двери слабый. Лекарства в тумбочке — в основном от поноса и сердечные. Скорее всего, не сработает, вызовет только рвоту и дикую боль в животе. А также ты после себя оставишь росписи на стене. Как Саймон. Неэффективно. Кухонный нож. Острее, чем в прошлый раз. Вернее, не глубже, а правильнее. Знать, куда и под каким углом. Чтобы не кричать, не звать на помощь. Чтобы просто тихо истечь в одиночестве, глядя, как узор на линолеуме расплывается перед глазами. Окно. Мы живем на девятом этаже. Но всеравно есть шанс остаться в живых и просто быть огурцом в коляске. Так же оставляя черкаши только в памперсе. Петля. Нужен прочный ремень или веревка, нужна надёжная конструкция. Дверная ручка? Сломается. Шкаф? Нужно рассчитывать нагрузки. Слишком много переменных. Слишком много шума. Каждая мысль оставляла после себя не страх, а глубокую, всепоглощающую усталость. Даже на это, на собственную смерть, казалось, не хватало сил, решимости, качества. Она была неудачницей даже в этом. Всё, что она делала, было кривым, неполноценным, недоведённым до конца. И её уход, вероятно, стал бы таким же — жалким, заметным, создающим кучу проблем и лишних вопросов для всех. Стал бы ещё одним её провалом. Она сжала веки так сильно, что в глазах зарябило, вспыхнули зелёно-лиловые узоры на внутренней стороне век, похожие на взрыв ядовитой галактики. Нет. Нет. Нетнетнетнетнетнетнетнетнететнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнететнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнететнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнететнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнететнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнететнетнетнетнет. Мысль билась, как птица о стекло, глухая и отчаянная, пока не разбилась в кровавую кашу из слогов, потерявших смысл. Это не выход. Это капитуляция. А капитулировать не перед кем. Нет врага. Есть только эта серая масса дней, и против неё нет оружия. Её тело сжалось само собой. Колени потянулись к груди, позвоночник выгнулся в тугую, болезненную дугу. Пятки упёрлись в край матраса, подбородок вжался в колени. Руки обхватили голени, пальцы впились в собственные ноги сквозь ткань пижамы, оставляя на коже белесые пятна от давления. Она свернулась в плотный, живой клубок — калачиком, как брошенная на морозе кошка, пытающаяся сохранить последнее тепло в центре своего существа. В этой позе она чувствовала каждый позвонок, каждую мышцу, натянутую как струна. Дыхание стало коротким, поверхностным, оно упиралось в её же колени и возвращалось обратно тёплым, спёртым воздухом. В ушах зашумело — собственный приглушённый внутренний крик, преобразованный в белый шум. Мысли не ушли. Они поменяли форму. Они перестали быть словами и стали ощущениями. Она лежала, запертая в тюрьме собственного тела, и ей казалось, что если она разожмется, то рассыплется на тысячу острых, бесполезных осколков. Всё её существо было одним сплошным сжатым кулаком против мира, который даже не замечал этого жеста. Она кусала губу, чтобы не застонать вслух, чувствуя, как слёзы, горячие и беспомощные, подступают к глазам, но не вытекают — им некуда было вытекать в этой тесной позе, они просто жгли изнутри. И в этот момент, когда внутренняя тьма сгустилась до состояния чёрной, безвоздушной смолы, готовой поглотить её целиком, в памяти вспыхнуло нечто иное. Не свет. Блики. Те самые, дрожащие на невозможном чёрном полу. Не звук. Тишина. Но не эта, давящая домашняя, а та — обширная, пустотная, в которой можно было потеряться, но не разбиться. И он. Лёша. Не его лицо даже, а его поза. Спокойное, безропотное стояние. Его взгляд, в котором не было ни ожидания, ни раздражения. Было лишь признание. «Ты здесь. Я вижу твою боль. И мне не нужно от тебя ничего, кроме того, что ты есть». Мысль о суициде, отвратительная и навязчивая, вдруг не исчезла, а отодвинулась. Как будто в череде унылых картин будущего появился другой кадр. Не смерть. Возвращение. Не в небытие, а в то странное, пустое место, которое почему-то казалось... честнее. Там не было алгебры, вздохов матери, запаха капусты. Там была только чистая геометрия отчаяния — тьма, блики, тишина. И кто-то, кто делил с тобой это пространство, не требуя объяснений. «Встреть его, — прошептал вдруг какой-то внутренний, чуть слышный голос, постаравшийся звучать твёрже, чем она чувствовала. — Не во сне, дура. Встреть его по-настоящему. Вот так, на улице. В парке. В подъезде соседнего дома. Просто иди и наткнись на него взглядом. И всё». Фантазия, всегда былая её врагом, рисующая самые страшные сценарии, на этот раз сыграла в другую сторону. Она представила это с болезненной чёткостью: она выходит из подъезда в слякотный вечер, поднимает голову от асфальта, и он стоит под фонарём, кутаясь в ту же серую кофту, руки глубоко в карманах. Он медленно поворачивает голову. Их взгляды встречаются. И в его глазах — не удивление, не вопрос «мы знакомы?». Та же усталая, печальная ясность. «А, — скажет он просто, без интонации. — Я думал, ты не придёшь». И они просто пойдут. Не разговаривая. Или разговаривая только о вещах, которые не имеют отношения к этому миру — о том, как пахнет воздух перед грозой, о звуке, который издаёт лед, трескающийся под ногой, о странной тяжести батареи от телефона в кармане. И ей не нужно будет врать. Не нужно будет притворяться, что ей «нормально». Потому что он уже всё видел. Он видел те «карты» на её руке, даже скрытые под рукавом, и не отвернулся. Не назвал истеричкой. Не посоветовал «взять себя в руки». Он просто принял это как часть пейзажа, как ещё один факт в своей коллекции безнадёжности. Эта мысль была такой же нереальной, как и план с кухонным ножом. Но в отличие от последнего, она не оставляла после себя вкуса железа, стыда и липкого страха. Она оставляла странное, щемящее чувство в груди — не радость, а печальное облегчение. Как если бы после долгого падения ты вдруг понял, что летишь не в бездну, а в другую, неизвестную, но не обязательно враждебную темноту. И в этой темноте ты не один. Кира перевернулась на бок, прижав горящие щёки к прохладной подушке. Сумерки окончательно победили, комната погрузилась в мягкий, почти бархатный мрак. Навязчивые, острые мысли о конце тихо отползли в самый дальний угол сознания, обессиленные, но не побеждённые. Их место заняла новая, тихая, но упрямая навязчивость — мечта. Она зажмурилась, стараясь вытеснить из головы образ завтрашней контрольной, вздоха матери, жёлтого жира на супе. Вместо этого она с мучительным, почти физическим усилием пыталась представить: а каким на ощупь был бы рукав его кофты? Шершавым? Мягким? А пах бы он чем-нибудь? Пылью? Холодом? Чистой, пустой тишиной, упакованной в человеческую форму? И, медленно сползая в объятия сна, она уже почти не боялась наступающей темноты за окном. Потому что в самой гуще этой, самой непроглядной тьмы, как она теперь знала, могли дрожать немые, безумные блики. И мог стоять он. И если очень-очень сильно захотеть, если раствориться в этом желании полностью, то хрупкая граница между сном и явью, между безумием и спасением, когда-нибудь — обязательно — могла истончиться до состояния паутинки. И тогда можно будет просто шагнуть на другую сторону. Или он шагнёт на эту.