По ту сторону сна

Истончилась она не когда-нибудь. Она истончилась сейчас. Перехода не было. Не было падения, провала, головокружения. Было лишь одно мгновение — ощущение тесной кровати, подушки под щекой, собственного дыхания, упирающегося в колени. И следующее — отсутствие всего этого. Тьма пришла не как враг, а как данность. Знакомая, почти домашняя. Она окутала её плотным, беззвучным бархатом, в котором не было ни верха, ни низа. И первым осознанием было не зрение, а поза. Она всё ещё была сжата в тугой, болезненный калачик. Колени всё так же давили на грудь, руки обхватывали голени. Только теперь под ней не было матраса, а вокруг — стен. Она висела, или лежала, в этой позе эмбриона в центре бесконечного чёрного пространства. Она не разжалась. Не решилась. Боялась, что если распрямится, то упадёт в эту бездонную пустоту. Но через мгновение поняла — здесь некуда падать. Здесь можно только быть. И тогда, медленно подняв веки , она увидела их. Блики. Те самые. Они рождались где-то далеко-далеко. Они освещали контуры её собственных колен, складки пижамы на руках, но не могли пробить тьму вокруг. Это был мир, вывернутый наизнанку: свет под ногами и над ней, но абсолютная чернота над головой. Сердце забилось чаще, но не от страха. От узнавания. Она была здесь. Снова. По ту сторону. Мысль пронеслась ясной и холодной: Леша. Он где-то здесь. Она не стала звать. Не шевельнулась. Она просто замерла, свернувшись в свой защитный клубок, и начала медленно, тщательно всматриваться в окружающую её тьму. Не двигая головой, только скользя взглядом по чёрному бархату. И через несколько мгновений, или минут, она его увидела. Вернее, увидела не его, а отсутствие. В нескольких шагах от неё, в стороне, тьма была чуть гуще, чуть плотнее. В ней угадывался силуэт — вертикальный, неподвижный. Он не был чётким. Это было скорее сгущение мрака в человеческую форму, как тень, отброшенная несуществующим источником света. Он стоял. Не приближался. Просто наблюдал. Смотрел «издалека» — если здесь вообще существовали такие понятия, как расстояние. И странное чувство — тёплое, щемящее, почти радостное — попыталось пробиться сквозь ледяной комок страха и усталости в её груди. Он здесь. Я вернулась. Я не одна. Но радость тут же наткнулась на внутренний барьер. Стыдливый, осторожный. Она не позволила себе улыбнуться, не позволила разжаться и побежать к этому силуэту. Потому что это чувство было неправильным. Радоваться тому, что ты попала в ловушку собственного сознания? Радоваться встрече с мальчиком-призраком, который, возможно, был всего лишь галлюцинацией её сломанной психики? Это было из разряда опасного безумия. Признать эту радость — значит сделать шаг в ту пропасть, из которой уже не вернуться. Значит согласиться с тем, что этот чёрный, пустой мир для тебя желаннее, чем тот, с супом и школой. Поэтому она подавила этот тёплый порыв. Заморозила его. Вместо этого она просто продолжила смотреть на сгусток тьмы, который был Лёшей. И внутри, про себя, беззвучно, как молитву, прошептала: Я вижу тебя. Я снова здесь. Не уходи. Она так и не решилась пошевелиться, ожидая, что он сделает шаг навстречу. Но силуэт не двинулся с места. А потом — начал таять. Не растворяться постепенно, а будто терять плотность, контраст. Тёмный бархат пространства поглощал его края, делая их размытыми, неясными, пока от чёткого вертикального сгустка не осталось лишь смутное пятно, а затем и его не стало. Он исчез. Не ушёл. Исчез. Как будто его никогда и не было. В груди что-то резко и болезненно сжалось. Разочарование, острое и горькое, ударило в самое нутро. Почему? Но она тут же закусила внутреннюю сторону щеки, заставив лицо оставаться неподвижным, пустым. Никаких эмоций. Он не должен догадаться. Хотя кого она обманывала? Его не было. Может, он всё видит? Может, это проверка? Она не позволит себе выглядеть жалкой, брошенной девочкой даже здесь, в полном одиночестве. Чтобы отвлечься, она наконец разжала объятия и медленно, осторожно выпрямилась. Ноги опустились на невидимую, но твёрдую поверхность. Теперь она стояла, окружённая тьмой и танцующими огнями. Она присмотрелась. Это были не просто блики. Это были «светлячки» . Миллиарды крошечных, ярких точек. Они не просто дрожали — они летали. Свободно, хаотично, в безвоздушном пространстве. Одни неслись стремительно, почти невидимыми траекториями. Другие парили медленно, лениво кружась. Они сталкивались — и не взрывались, а отскакивали друг от друга с едва уловимым изменением траектории, иногда меняя при этом цвет. Некоторые вились парами, словно в тихом танце. Она заворожённо наблюдала. Цвета... они были разными. Жёлтые, как первые лучи солнца. Белые, холодные и нейтральные. Синие — глубокие и спокойные. Зелёные — редкие, мелькавшие где-то на периферии. Но больше всего было других. Красных. Ярких, ядовито-алых, будто капли свежей крови. И чёрных. Не просто тёмных, а поглощающих свет, будто дырочки в самой ткани реальности. Их было пугающе много. Желание потрогать стало непреодолимым. Она медленно протянула руку, нацелившись на одного из красных «светлячков», что нёсся неподалёку. Пальцы сомкнулись в пустоте. Маленькое пламя проскользнуло сквозь её ладонь, не замедлив хода, не изменив яркости. Она не почувствовала ничего — ни тепла, ни холода, ни сопротивления. Только лёгкое, призрачное покалывание в кончиках пальцев, как от статического электричества. Это было невещественно. Неосязаемо. — Они не для ловли, — раздался тихий голос прямо за её спиной. Кира вздрогнула, но не обернулась сразу. Сделала паузу, дав сердцу успокоиться, лицу — снова обрести маску безразличия. Потом медленно поднялась и повернулась. Он стоял в шаге от неё. Уже не силуэт, а во всей своей унылой конкретности. Та же серая кофта, те же чёрные штаны в белую клетку, которые казались здесь ещё более нелепыми. Его лицо было бледным и спокойным. — Что это? — спросила она, кивая на рои огней. Лёша скользнул взглядом по танцующим точкам. — Твои воспоминания. Или... нет. Скорее, мысли. Чувства, облечённые в форму. Здесь они так выглядят. Он сделал шаг вперёд, и теперь они стояли рядом, наблюдая за немым фейерверком её внутреннего мира. — Они все разные. Видишь? — он указал пальцем. — Белые — нейтральное. Фон. «Сегодня вторник», «на улице дождь». Зелёные — доброе. Что-то редкое. Может, воспоминание о том, как в детстве кормила бездомного котёнка. Или о чьей-то незнакомой улыбке. Его палец переместился к жёлтым, которые светились особенно тёплым, медовым светом. — Жёлтые — любимое. Самые ценные моменты. Их мало, и они почти не летают. Они просто... висят. Как реликвии. — А синие? — не удержалась Кира. — Спокойные. Грустные, но без боли. Тоска по чему-то хорошему, что прошло. Или просто тихое созерцание. Он замолчал, и его лицо стало серьёзнее. Взгляд упал на самые многочисленные рои. — Красные... это когда ты злишься. Или когда тебе больно. Когда ненавидишь. Или когда тебя переполняет отчаяние, которому нет выхода. Они быстрые и колючие. И, наконец, он посмотрел туда, где клубились чёрные, поглощающие свет сферы. — А чёрные... — его голос стал совсем тихим, почти шёпотом, но слова падали с весом свинцовых гирь. — Это мысли о конце. О небытии. О том, чтобы всё прекратить. Смерть. Они самые тяжёлые. Они почти не летают. Они просто... пасутся. И притягивают к себе других. Красных. Иногда — синих. Кира молчала, ошеломлённая. Она смотрела на этот визуальный хаос своего сознания. Вот так. Всё её нутро было выставлено здесь, на всеобщее обозрение, в виде светящихся «букашек» . И преобладали в этом космосе... чёрные и красные тона. Картина депрессии в чистом виде. — И от меня... зависит? — наконец выдавила она. — Да, — просто сказал Лёша. — Они реагируют на твоё состояние. Попробуй. Она не знала, как. Но просто подумала о том самом утре — о пустой квартире, о холодном чае, о тишине. И несколько белых огоньков где-то вдалеке чуть ярче вспыхнули. Потом она на секунду позволила себе вспомнить щенка, которого однажды гладила во дворе лет пять назад. Где-то на краю поля зрения мелькнула одинокая, робкая зелёная точка. А потом она невольно вспомнила взгляд матери на кухне. И тут же один из красных «светлячков», круживший неподалёку, резко дернулся и врезался в маленький чёрный шар. Оба на миг вспыхнули ярче, а затем чёрный шар стал казаться ещё плотнее, ещё неотвратимее. Она сглотнула, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Это было страшнее любого сна. Это была диагностика в реальном времени. И диагноз был налицо — вернее, налицо всего этого тёмного, пульсирующего пространства вокруг. Мысль ударила её, как током: А вдруг он сейчас читает это? Вдруг он знает, что я вспомнила про мамин взгляд? Вдруг он видит... всё? Паника, острая и липкая, сковала её изнутри. И как будто в ответ на немой вопрос, Лёша тихо вздохнул. Звук был таким же невещественным, как и всё здесь, но от него стало ещё холоднее. — Да, — сказал он просто, глядя не на неё, а на медленно плывущий чёрный шар неподалёку. — Я могу читать твои мысли. И вообще... мысли всех, кто когда-либо оказывался здесь. Это просто... приходит. Как сигнал. Он наконец перевёл на неё взгляд, и в его глазах не было ни триумфа, ни любопытства. Только глубокая, выгоревшая грусть. Он выглядел не всемогущим наблюдателем, а узником, которому в качестве наказания вручили пульт управления от чужих душ. — Я что-то вроде... бога, — произнёс он слово с горькой, самоуничижительной интонацией, будто это было диагнозом. — Только очень плохого. Беспомощного. Я не творю. Я только... наблюдаю. Собираю. Архивирую. Вашу боль, ваши страхи, ваши жалкие попытки найти хоть что-то светлое. Он сделал шаг, и его движение было беззвучным, словно он скользил, а не шёл. — Я до сих пор не знаю, что это за место. Оно просто... есть. Как дыра. Время здесь не работает. Пространство — понятие условное. Можно пройти сто шагов и вернуться в ту же точку. А можно остаться на месте, и всё вокруг поменяется. Здесь нет законов. Только вы. Ваши мысли. И я. — Он замолчал, и его лицо исказила гримаса, похожая на попытку улыбнуться. — Я что-то вроде... штатного психолога. Вечного. Только без диплома. И без возможности помочь. Кира слушала, и её страх перед тем, что он читает её мысли, понемногу сменился чем-то другим — жутким состраданием. Каково это — быть навечно прикованным к месту, где тебе в голову транслируются самые тёмные уголки чужих душ? — Но ты... живая, — продолжил Лёша, и его голос стал чуть твёрже, как будто он возвращался к своей роли гида. — Ты не мёртвая. Тебя сюда выкинуло, но твоя ниточка ещё привязана туда. Поэтому ты не можешь их трогать. Он кивнул в сторону светлячков. — Они для тебя — голограмма. Отражение. Ты можешь на них влиять, но не можешь взаимодействовать. А я... — он бессильно развёл руками, и в жесте было столько усталого отчаяния, что Кира невольно сжалась. — Я с ними слился. Я и есть часть этого места. Часть этой... коллективной раны. Поэтому я их вижу. Чувствую. И слышу всё, что ты думаешь о них. И обо всём остальном. Он посмотрел прямо на неё, и в этот раз в его взгляде не было сканирования. Было просто констатация. — Ты сейчас думаешь, как это ужасно. И боишься, что я осуждаю тебя за твои чёрные и красные мысли. Я не осуждаю, Кира. Я их просто... принимаю. Как погоду. Солнечно сегодня в твоей душе или пасмурно. Для меня разницы почти нет. Мне от этого ни тепло, ни холодно. Просто... есть работа. Смотреть. Запоминать. Ждать, когда придёт следующий. Он отвернулся, и его фигура снова начала казаться чуть менее чёткой, будто он уставал от самого факта своего существования и предпочитал снова раствориться в фоне. А Кира стояла, ошеломлённая. Она пришла сюда, ожидая встречи с призраком, а нашла вечного сторожа в музее человеческого страдания. И самое страшное было не в том, что он читал её мысли. Самое страшное было в его абсолютном, безропотном принятии этого кошмара как своей судьбы. Он не хотел. Он просто нес этот крест, потому что другого выбора у него не было. Кира молчала, переваривая его слова. Вечный сторож. Психолог без права на терапию. Её взгляд снова скользнул по роям светлячков, особенно задержавшись на редких зелёных и жёлтых искорках. — А твои?.. — наконец спросила она, осторожно. — У тебя тут тоже есть... твои собственные? Твои мысли? Лёша посмотрел на неё с лёгким удивлением, как будто вопрос был неожиданным, но очевидным. — Есть, — сказал он просто. — Их не так много. И они... другие. Более плотные. Он протянул руку, не к ней, а в сторону. Его пальцы не схватили, а будто притянули к себе один из светлячков, плывущих чуть поодаль. Это был не просто жёлтый, а ярко-янтарный, тёплый, как свет в «золотой час» перед закатом. Он удерживал его на ладони, и крошечное солнышко светилось покорно, не пытаясь вырваться. — Я не могу передать его тебе. Ты живая. Мы... из разных фаз вещества, что ли, — произнёс он, и в его голосе снова прозвучала та же усталая усмешка. — Но я могу показать. Подойди. И смотри. Кира сделала робкий шаг вперёд. Лёша держал светлячка на открытой ладони, а другую руку медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, поставил рядом, не касаясь её. Ладонь была в нескольких сантиметрах от её виска. И мир вокруг неё — чёрный бархат, танцующие огни — вдруг схлопнулся. Его не стало. Вместо этого она увидела комнату. Не свою. Чужую. Немного тесную. На стенах — постеры. Группы «Кино», «Король и Шут», логотип «Megadeth», рядом — яркие, мультяшные персонажи из аниме. Запах — пыли, старой древесины, и ещё чего-то... собачьего. На кровати, в складках неубранного одеяла, сидел мальчик. Он был сгорблен, уткнувшись подбородком в колени. На нём была та же серая кофта, те же штаны в клетку. Это был Лёша. Но другой. Настоящий. Его волосы казались более живыми, кожа менее призрачной. И он был... погружён в такую глубокую, безнадёжную печаль, что у Киры перехватило дыхание. Она видела это всё не как со стороны, а изнутри его головы. Она чувствовала тяжесть в его груди, ком в горле, жжение в опухших веках. Это было отчаяние, знакомое до боли, но увиденное в первый раз снаружи. И тут в дверь постучали. Нет, не постучали — её толкнули носом. И в комнату, виляя хвостом и постукивая когтями по линолеуму, ворвалась немецкая овчарка. Не старая, не щенок — подросток-собака, полная неуёмной, глупой энергии. Она подбежала к кровати, тыкнулась холодным носом в его колено, потом вскочила передними лапами на матрас и принялась облизывать ему щёку, ухо, пытаясь дотянуться до лица. И на лице Лёши — того, настоящего — что-то дрогнуло. Уголки губ задёргались, не слушаясь. Он попытался оттолкнуть её, но собака настаивала, тычась головой ему под руку, требуя внимания. И тогда его лицо распалось. Не в гримасу плача, а в улыбку. Слабую, искреннюю, полную такой нежности и боли одновременно, что у Киры навернулись слёзы. Он засмеялся — тихим, сдавленным смешком — и тут же сдавленно всхлипнул. — Рози... — прошептал он, и голос его был хриплым от слёз. Он обнял собаку, уткнулся лицом в её шею, в густую, пахнущую шерсть. Плечи затряслись. — Рози, прости меня, пожалуйста. Я не хочу... я не хочу оставлять тебя одну. Не хочу. Собака, кажется, ничего не понимала в словах, но всё понимала в тоне. Она перестала вертеться, замерла, позволив ему обнимать себя. Потом аккуратно лизнула его щёку, прямо по мокрой полосе от слезы, затем вторую. Она облизывала его слёзы, тихо поскуливая, как бы успокаивая: «Всё хорошо, хозяин. Я здесь. Всё хорошо». Картина начала тускнеть, цвета расплываться. Последним, что увидела Кира, была рука Лёши — не призрака, а того, живого — которая судорожно вцепилась в шерсть на загривке собаки, будто это был единственный якорь во всей вселенной. И затем она снова стояла в чёрной пустоте. Перед ней — Лёша-страж с янтарным светлячком на ладони. Светлячок медленно уплыл от него, вернувшись в общий танец. На лице Лёши не было ни единой эмоции. Только пустота. Но в его глазах, которые он опустил вниз, Кира прочитала всё. Весь тот ужас, всю ту любовь, всё то сокрушительное чувство вины, которое она только что увидела. Он не просто помнил это. Он носил это в себе каждую секунду. Как тот ярко-жёлтый, тёплый светлячок — самый ценный и самый болезненный из всех. Воспоминание о том, кого он собирался оставить. И о том, что в итоге оставил. Тишина после видения была оглушительной. Кира стояла, ощущая на своей коже призрачную влажность собачьей шерсти и соль чужих слёз. Она смотрела на Лёшу-стража, на его опущенные глаза, на руки, которые теперь висели вдоль тела бессильно. — Зачем? — выдохнула она наконец. — Зачем ты мне это показал? Лёша медленно поднял взгляд. В нём не было ответа, только та же бесконечная усталость. — Чтобы ты знала, что у каждого чёрного шара есть свой жёлтый светлячок. И наоборот. Они неразрывны. Любовь и вина. Привязанность и страх её потерять. Это одна и та же сила, — он говорил монотонно, но каждое слово било наотмашь. — Я показал тебе причину. Теперь... ты должна увидеть следствие. Он снова протянул руку. Но на этот раз его пальцы, двигаясь медленно, с видимым усилием, потянулись не к свету, а в самую гущу неподвижных, тяжёлых чёрных шаров. Он поймал один — самый крупный, самый тёмный, почти не испускавший никакого свечения, лишь поглощавший блики вокруг. Он держал его, и рука, казалось, немела под тяжестью. — Ты живой? — внезапно спросила Кира, и вопрос вырвался сам, прежде чем она успела его обдумать. — Тот, который с Рози... он жив? Лёша замер на секунду. Его лицо дрогнуло, маска бесстрастия дала первую трещину. — Не знаю, — прошептал он, и в этих двух словах была вся мука его существования. — Я не чувствую своего тела там, уже давно. Я только помню. И вот это... — он чуть приподнял чёрный шар, — это моё последнее воспоминание. С того дня. Хочешь увидеть? Он даже не ждал ответа. Его свободная рука снова медленно приблизилась к её виску. На этот раз Кира почувствовала холод, исходящий от его ладони, за секунду до того, как мир снова рухнул. Ванная. Не её. Чужая. Старая плитка с рыжими подтёками, запотевшее зеркало, душевая занавеска в синих цветочках. И запах. Резкий, металлический, знакомый до тошноты. Крови. Она видела всё с того же странного ракурса — будто из его головы, но одновременно со стороны. Лёша сидел на холодном кафельном полу, прислонившись к бортику ванны. Он был в той же одежде, но она теперь казалась ему велика, будто он за одну ночь усох от горя. Лицо было заплаканным, опухшим, глаза — стеклянными и пустыми. Он уже не плачет. У него просто нет сил, — промелькнула мысль Киры, холодная и чёткая. Его взгляд упал на предмет, лежащий рядом на крышке унитаза. Канцелярский нож. Новый, блестящий, с только что выдвинутым острым как бритва лезвием. Он купил его по дороге домой, после школы. Прямо так, на кассе, вместе с жвачкой, чтобы не казаться подозрительным. Он всё продумал. Но не продумал боль, — аналитически отметила часть сознания Киры, даже здесь, в эпицентре чужой трагедии, пытающаяся дистанцироваться. Лёша взял нож. Рука не дрожала. Была какая-то ужасающая решимость в этом движении. Он закатал правый рукав. Предплечье было чистым, без следов старых карт. Он хотел сделать это правильно. Чисто. На той руке, где ещё нет шрамов. Где ещё есть место для окончательного аргумента. И затем он провёл лезвием. Быстро, резко, с нажимом отчаяния, который сам не рассчитал. «А-а-ах!» Не крик. Короткий, вырвавшийся вопль удивления и агонии. Не рассчитал. Глубоко. Глубже, чем думал. Боль была невыносимой, белой и горячей, разлившейся по всему телу. Из разреза хлынула тёмная, алая струя, залившая руку, брызнувшая на плитку. Он выронил нож, который со звоном отскочил в сторону. Не страх смерти охватил его в этот момент, а паника от содеянного. От того, что всё пошло не по плану. От этой чудовищной, живой боли, которую он причинил сам себе. Он не хотел так сильно. Он просто хотел, чтобы всё прекратилось. А получил ад, — мысль Киры звучала уже без осуждения, только с леденящим пониманием. Со слезами, которые теперь текли уже от чисто физической муки, он попытался прижать раненую руку к телу, но только размазал кровь по кофте. Силы быстро покидали его. Голова закружилась. Он медленно сполз на пол, растянувшись в луже, которая растекалась по швам плитки, принимая причудливые очертания. Его взгляд, теряющий фокус, упал на дверь, за которой остался весь мир. И на его запёкшихся губах прошептало последнее, что успело оформиться в мысль: — Рози... моя миленькая... прости меня, что оставляю тебя... с этим уродом... прости... прости... Тьма нахлынула не извне, а изнутри, поглощая боль, страх, чувство вины. Он потерял сознание, один, на холодном полу ванной, в луже собственной крови, с именем собаки на устах. Вспышка. Резкая боль в висках. Кира снова стояла в чёрной пустоте, давясь собственным дыханием. Перед ней — Лёша, всё ещё сжимающий в руке тот чёрный, смертоносный светлячок. Но теперь его лицо было другим. Маска окончательно упала. На его бледных щеках блестели две тонкие, чистые линии — следы слёз, которые он не мог сдержать. Он смотрел на неё не пустым взглядом стража, а глазами того мальчика из ванной — полными невысказанной муки, стыда и бесконечной, детской тоски. И всё в ней — вся её собственная боль, всё отчаяние, вся злость — вдруг смягчилось, превратилось в одно сплошное, душераздирающее сострадание. Она не думала. Она действовала на инстинкте. Она шагнула вперёд и попыталась его обнять. Обнять этого вечного, одинокого мальчика, который помнил, как умирать. Но её руки прошли сквозь него. Не встретив ни малейшего сопротивления, они схватили пустоту. И это отсутствие контакта, эта физическая невозможность утешить с такой силой выбили у неё почву из-под ног, что она пошатнулась и... провалилась. Твёрдая поверхность под ногами исчезла. Вместо неё оказалась вода. Чёрная, холодная, бездонная. Та самая, отражение которой она видела в бликах. Она ушла под воду с головой, не успев вскрикнуть. В уши хлынуло гулкое, давящее безмолвие. Она захлебнулась не жидкостью, а ощущением полной, абсолютной беспомощности. И тогда, глядя сквозь толщу чёрной воды вверх, на расплывающиеся очертания стоящей над бездной фигуры, она услышала его голос. Не в ушах, а прямо в сознании, разорвавший тишину отчаянным, несдерживаемым больше криком: — СТОЙ! НЕ УХОДИ, ПОЖАЛУЙСТА! НЕ УХОДИ!.. В этом крике не было власти вечного стража. В нём был голос того самого мальчика, который боялся остаться один. Который просил свою собаку о прощении. Который, даже став частью этой пустоты, отчаянно цеплялся за единственное живое существо, которое его увидело. Вздох. Резкий, с хрипом, как после долгого ныряния. Комната. Потолок. Темнота. Настоящая, домашняя, ночная темнота, прорезаемая лишь светом уличных фонарей. Кира лежала на спине, вся мокрая от холодного пота, сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. В ушах всё ещё стояло эхо того крика: «НЕ УХОДИ!» Она подняла дрожащие руки перед лицом. Они были целы, сухи. Ни крови, ни воды. Но на щеках — она провела пальцами — были мокрые дорожки. От его слёз? От своих? Она не могла понять. Она просто лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как в груди, рядом с привычным холодным камнем одиночества, теперь навсегда поселился ещё один — тяжёлый, тёплый и невыносимо грустный. Камень чужой памяти. Камень тоски Лёши.