Навсегда

      Кащей давно понял, что любовь ему никогда не светит, да и, честно говоря, он не сильно этого желал. Когда же его взгляды изменились? Наверное, когда он защитил свою будущую девушку, тогда — еще незнакомку, от каких-то гопников.       Дождь сеял землю мелкой изморосью. Он шёл домой, засунув руки в карманы косухи, в ушах только отголоски недавно отгремевшей мелкой разборки. И тут он увидел их.       Трое. Знакомые рожи из соседнего двора. Они окружили девушку. Не кричали, не рвали одежду — обычная бытовуха, тупое выдавливание страха и денег. Один вырывал у неё из рук большой картонный тубус. Она не плакала. Она сжимала его так, будто это был её ребёнок, а сама она являлась бедной матерью, и смотрела на гопников не со страхом, а с ледяной, бездонной обидой. Этот взгляд и зацепил его. Не беспомощность, а оскорблённое достоинство.       — Отдай папку, сучка! — сипел сквозь зубы самый крупный.       — Это не папка,— чётко, почти без страха, произнесла она. — Это просто проект. Вы порвете папку. Отдайте, пожалуйста.       Костя (ещё не Кащей, ещё просто Костян с кулаками и репутацией) даже не думал. Сработал животный импульс. Нравоучение матери из детсва, что нуждающимся надо помогать. Он подошёл сзади, не спеша, и крепко, по-дружески, положил руку на плечо тому, что держал тубус. Тот обернулся, его глаза тут же округлились от осознания, кто стоит перед ним.       — Слышь, Витек, — голос у тогдашнего Кащея был спокойным, почти ленивым. — Отдай архитекторше её хлам. И иди своей доброй дорогой. А то я сейчас позову пацанов, они тебе наброски... на твоей же роже начертят.       Не было громкой драки. Было всегда работающее давление. Давление его имени, его уверенности, его холодных глаз. Гопники, бормоча что-то невнятное, отступили. Витек швырнул тубус на мокрый асфальт.       Девушка, не глядя на уходящих, бросилась поднимать его. Капюшон спал с её головы, открыв тёмные волосы, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались влажные пряди.       Костя поднял пару выпавших листов — небрежно, почти меджевьей лапой. На них были чёткие линии, странные цифры и надписи: «фасад», «разрез». Он протянул их ей прямо в руки.       — Вы... испортили ватман, — сказала она, и в её голосе дрожали не слёзы, а ярость. Ярость творца, чью работу осквернили. Работу, на которую она убила огромное количество сил и времени.       Он тупо посмотрел на чертёж, потом на неё.       — Фундамент, что ли? — брякнул первое, что пришло в голову, желая снять глупое напряжение.       Она резко взглянула на него, и вдруг... уголок её губ дрогнул. Не в улыбку. В нечто среднее между презрением и невероятным облегчением.       — Несущие конструкции,— поправила она. — Спасибо. Хотя бы не разорвали, — сказала девушка, вставая с грязной земли, уходя от Кости. — Спасибо за помощь, — резко остановившись, тихо выдохнула она.       Он молча кивнул, а после, чтобы хоть как-то провести с ней больше времени, выдал:       — Проводить? А то ещё какие несущие... конструкции испортят, — усмехнулся Костя.       Кащей, прислонившись к холодной бетонной стене подъезда, выдохнул. Дым стелился в морозном воздухе. Он нервно поглядывал на часы — железные, брутальные, «полученные», мягко говоря, не самым честным путём. Они с Алией договорились на семь. До семи оставалось пять минут.       Он ненавидел ждать. Ждать — значит быть уязвимым. Значит думать. А думать он не любил.       Резкий звук захлопывающейся двери заставил парня дёрнуться. Не она. Пожилая соседка с авоськой. Женщина бросила на него испуганно-осуждающий взгляд и поспешила прочь, что-то бормоча себе под нос.       Кащей отшвырнул окурок и с силой растёр его каблуком о плитку. Ту самую плитку училища, на которой когда-то Алия собирала разбросанные в потасовке чертежи.       Теперь он ждал её не как спаситель, а как... кто? Парень? Нет, слишком простое слово. Он был её Костей. Тем, кто пришёл из того самого мира, от которого когда-то её спас. Теперь он пришёл в этот мир по её приглашению. И это пугало его больше любой стрелки. Ведь жить так — просто, не по-пацанским понятиям — было труднее любых передрак а подворотнях.       Парень снова поглядел на часы. Без двух семь. Из подъезда донёсся знакомый, лёгкий, любимый стук каблучков по бетонным ступеням. Его сердце, чёрствое и привыкшее к адреналину, сделало странный, непрошенный перекат в груди, который он ненавидел с тех пор, как у них завязались странные взаимоотношения.       Дверь открылась, и наконец-то вышла она. Не с помятым тубусом, а с аккуратной сумочкой через плечо. В том же самом подъезде. У той же выщербленной плитки.       — Прости, что заставила ждать, — сказала Алия, и в её глазах, таких же ясных и умных, как тогда, мелькнула искорка. — Последний чертёж долго сдавала. Преподаватель чуть не разорвал его.       Она мило улыбнулась. И в этой улыбке была вся та осень, тот дождь и та помощь, которой Кащей обычно не распространялся, но в тот день что-то изменилось.       — Ничего, — хрипло ответил он, отталкиваясь от стены. — Я тут... вспоминал кое-что. Пойдём, а то в кино опоздаем.       Он тут же галантно протянул ей руку. Не для защиты от гопников. Просто, чтобы вести в кино. Это был самый смелый поступок в его жизни. Смелее любой драки.

***

      — Спасибо, что проводил после кино, — тихо начала Алия, стараясь растянуть момент «икс». Сердце громко стучало в груди, а пальцы, сжимающие сумочку, слегка подрагивали. Она давно хотела сделать это. Но все же надеялась, что Костя сам как-нибудь догадается.       — Да не за что, — он почесал затылок, с невероятной тоской ожидая, когда она зайдёт в подъезд и исчезнет там на неизвестное время.       — Ну, я пойду, — медленно растянула Алия слова, заглядывая в глаза Косте, чтобы тот понял намёк, что уходить она не сильно-то и хочет.       — Ага, — скрыл он свою грусть.       Алия уже развернулась к нему спиной и протянула руку к двери подъезда, когда приняла решение, что не хочет так просто уйти.       — Кость.       Одно слово. И его мир съехал на пол-оборота. Он молчал, просто смотрел прямо в ее сияющие глаза.       — Ты никогда не думал, — она сделала шаг навстречу, и пространство между ними стало наэлектризованным, — что иногда... несущие конструкции могут рухнуть просто от того, что их никто не держит?       Он не понял её архитектурной метафоры. Но понял другое — страх. Страх за неё. За то, что сейчас произойдёт. За то, что его мир, грязный и жестокий, коснётся её, и она испачкается навсегда.       — Аля... — его голос прозвучал хрипло, почти шёпотом. Предостережением. Самому себе. Это был последний предупреждающий выстрел в пустоту.       Но она уже была близко. Так близко, что он чувствовал запах её духов — лёгких, цветочных, ничего общего с сигаретным дымом и потом, которым была пропитана вся его жизнь. Все «шалашовки», которых водили в подвал ребята и делили как трофей и куш, будто это самое главное. Будто это не мерзко. И то, как они пахли — приторно сладко и до того тошно становилось от этого запаха, что хотелось тут же смотаться куда подальше. Лишь бы всего этого не видеть.       Девушка подняла руку, коснувшись кончиками пальцев его щеки. Прикосновение было таким лёгким и таким обжигающим, что он едва не вздрогнул. Именно тогда она встала на цыпочки.       Внутри него всё оборвалось. Это было падение с высоты, и он уже не мог и не хотел хвататься за оступы.       Их губы встретились в считанные секунды. А в голове пусто-пусто. Будто все мысли кто-то украл, безнаказанно вытянул из головы. Это был не поцелуй из кино, который они только что видели. Не страстный натиск. Это было признание. И долгожданная капитуляция. Перед всеми своими страхами и внутренними болезнями без диагноза.       Её губы были мягкими, чуть прохладными. В его мире поцелуи были или данью, или захватом территории. Этот был другой. Он растворял.       Костя не обнял её. Его руки повисли вдоль тела, сжатые в кулаки, чтобы не дрожали. Он лишь слегка наклонил голову, позволив этому чувству, этому чудовищному облегчению, накрыть его с головой. Парень целовал её, как тонущий целует глоток воздуха. Отвечал с огромным нежеланием упускать этот момент. Спустя несколько секунд остолбенения позволил себе в эти касания вложить все то, что так долго держал в себе. Хватал губы поочередно — сминал то верхнюю, то нижнюю. Несколько поцелуев пришлись в уголок ее розовых губ.       Алия оторвалась первой. Её дыхание было тёплым и неровным у его лица. Он чувствовал, как на ее лице появляется мягкая улыбка. Ее глаза впились в его закрытые.       Костя не открывал глаза ещё секунду, боясь, что, когда он их откроет, всё исчезнет: и она, и подъезд, и этот хрупкий мир, где он может быть просто Костей, которого целует любимая девушка. А не Кащеем, который должен успевать за всеми, всегда быть серьезным и не давать слабину. Автор.       — Вот теперь можно идти, — тихо сказала Алия. В её голосе звучала лёгкая, счастливая дрожь.       Парень медленно открыл глаза. Смотрел на неё. На её распахнутые глаза, тёмные зрачки, на разгоревшиеся щёки. Он видел в них своё отражение: сбитого с толку, безоружного, но такого настоящего.       Костя не нашёл слов. Просто едва заметно, как-то заторможенно кивнул. Его рука сама собой потянулась к её щеке, повторив её жест, но так и замерла в сантиметре от кожи, будто боялась осквернить.       Алия поймала его руку, прижала ладонь к своей щеке и улыбнулась той улыбкой, ради которой, он вдруг с ясностью понял, можно было бы сжечь весь этот гребаный город дотла. Или попытаться его отстроить заново.       — Завтра? — просто уточнила она.       — Завтра, — хрипло выдохнул он.       И лишь когда дверь подъезда закрылась за ней, он разжал второй кулак. Из ладони, исколотой ногтями, медленно сочилась кровь. Он посмотрел на неё без интереса. Физическая боль была ничто по сравнению с той чудовищной, прекрасной трещиной, что только что прошла через всё его существо.       Он медленно побрёл прочь, не чуя под собой ног. У него было всё: пацаны, страх, который он большинству из них внушал. Но теперь у него была она. Кащей уже с ужасом понимал, что ради сохранения второго, он без колебаний отдаст всё первое, и эта мысль безмерно пугала его нутро.       Но губы всё ещё горели, и в этой боли была странная, незнакомая надежда. Несбыточная крупица на счастье, как выяснилось после.

***

      Они договорились встретиться у того же самого подъезда. Он купил какие-то импортные конфеты в блестящей обёртке. Именно купил, а не украл, потому что не хотел, чтобы Аля — его любимая Аля — коснулась этой ужасной жизни, в которой он является частым жителем. Кащей нервничал, как мальчишка, пряча железную коробку за спину. Ждал. Её ждал.       Но она опаздывала. Сначала на пять минут. Потом на десять. Беспокойство, холодное и липкое, стало подползать к горлу, заставляя Кащея озираться по сторонам, надеясь, что её просто задерживают. Алия никогда не опаздывала настолько. Она была точной, как её чертёжные инструменты.       Потом он услышал крик. Не её. Чужой, женский, перекошенный ужасом. Оттуда, со двора за углом, где находилась свалка старых, давно забытых и никому не нужных строительных материалов.       Его ноги понесли сами. Он бежал, и мир вокруг замедлялся, теряя цвета. Верить не хотелось. Ничего не хотелось, ведь этот крик так удручающе был похож на тот, что она издала при их первой встрече.       Зайдя за угол, в глаза бросилась её упавшая сумка, что одиноко бультыхалась в луже. Её темный, почти бордовый цвет выглядел почти несуразно в цвете этих дворов. Этой темноты непросветной. Ремешок был порван.       И стоило поднять взгляд чуть выше — рухнуло всё. Она лежала на боку, неестественно скрючившись, среди обломков кирпича и ржавой арматуры. Одно её колено было подогнуто, будто она пыталась встать. Рука вытянута вперёд, пальцы сжаты в горсть земли.       И что-то красное. Огромная, расползающееся тёмно-алая лужа под её белым, теперь уже испачканым, платьем, что так убого смотрелась рядом с цветом земли. Грязно. Источником была маленькая, почти аккуратная рана в животе. Глубокая, что заставляя атласную ткань чернеть ещё сильнее вокруг того места, куда пришелся удар.       Момент осознания не наступил сразу. Сначала мозг отказался это принять. Он подошёл, осторожно, как к спящей, в руках все еще сжимая коробку этих дурацких конфет. Упал на колени. Осторожо, с невероятной нежностью, коснулся её плеча.       — Аля?..       Её тело было ещё тёплым. Но в этой теплоте уже не было жизни. Её глаза были открыты. Смотрели куда-то мимо него, в осеннее небо. В них не было ни боли, ни страха. Только пустое, стеклянное удивление. Удивление от того, что всё закончилось так быстро и так глупо. Так безнадёжно.       Он потряс её. Сначала слабо. Потом сильнее и всё сильнее, будто это могло ее спасти.       — Аля, вставай. Да что ты придуриваешься? — голос его был плоским, будто из жестяной банки. Еле сдерживаемые эмоции уже были готовы выплеснуться. Он начал тереть её щёки, пытаясь стереть эту мертвенную бледность, эту ужасную расслабленность мышц. Румянец гас на щеках. И до этого ярко-розовые губы, что совсем недавно он сминал своими с таким желанием, нынче были бледнее зимнего снега.       — Вставай, я тебе конфет купил. Смотри…       Он сунул коробку с открытой крышкой ей в бессильно лежащую руку. Она упала на землю, конфенты рассыпались по луже, которая окрасилась в розовый.       И тут же осознание пришло. Не простой мыслью, а почти физически. Волной леденящего холода изнутри, которая выжгла всё, что было за душой. Всё, что до этого появилось благодаря ей. Словно кто-то взял и вывернул Костю наизнанку, оставив одну сплошную, кричащую рану.       Кащей не закричал. Он завыл. Низко, по-звериному, уткнувшись лицом в её уже холодеющую шею. В этом звуке было всё: отрицание, ярость, беспомощность, мольба к чему-то, во что он не верил. Парень обхватил её, прижимая к себе, пытаясь своим теплом, своей силой, своим отчаянием вернуть. Заставить дышать. Заставить посмотреть на него этими живыми, такими умными глазами.       С каждой секундой тепло всё уходило и уходило. Он повторял ее имя: «Аля. Аля. Аля!». Это было будто заклинание, которое больше никогда не сработает.       Девушка лишь безвольно покачивалась в его объятиях, и с каждым его движением из раны сочилось ещё немного того самого, что делало её живой и чего теперь не было.       Потом были чужие голоса, крики, сирены. Его оттаскивали. Он дрался, рычал, царапался, пока ему не вкололи что-то успокаивающее. И даже тогда, в наркотическом забытье, он видел только одно: её пустой взгляд и алое пятно, краснеющее тьмой на платье.       Все выяснилось позже. Мелочь. Абсурд. Такой глупый абсурд. Пьяные отморозки с соседнего района. Пытались отнять сумку «забавы ради». Она не отдала. Никогда бы не отдала. Один из них, не думая, ткнул её заточкой. «Не хотел, она сама налетела» — сказал он.       Вот и всё. Не героическая смерть. Не война банд. Бытовуха. Тупая, случайная, ничтожная, не щадящая никого. Его солнце, его будущее, его «несущая конструкция» погасла из-за пьяного придурка с ржавым гвоздём.       Именно в тот миг, когда он осознал абсурдность этой потери, в нём и умер Костя. Остался лишь Кащей. Человек, который понял, что в этом мире нет смысла, справедливости и будущего. Есть только боль. Изнуряющая боль. Навсегда выжженная пустыня. И он в ней — единственный, сухой, больше не требующий воды, цветок.