hold on tight

Солнце лениво опускается над тихими улицами Ирвайна, рисуя на тротуарах длинные золотистые полосы, похожие на пролитый мед. Воздух тёплый и сухой прилипает к коже, и в нем слышится отдалённое стрекотание цикад и редкие низкие шумы проезжающих мимо автомобилей. Ойкава, совершивший короткий внутренний перелёт в Буэнос-Айрес, одиннадцатичасовой ночной перелёт в Даллас и четырёхчасовую остановку в аэропорту Лос-Анджелеса, и два часа нывший из-за смены часовых поясов, вдруг полностью замолкает посреди всего этого. И Хаджиме замечает это сразу – как затишье перед бурей. Он оборачивается на полуслове, чтобы проследить за взглядом Ойкавы, и сразу понимает в чём дело. Мотоцикл блестит на солнце, как притаившаяся пантера, – гладкий, черный, гудящий от едва сдерживаемой силы. Капля воды, оставшаяся после вчерашней мойки, отражает блики света от изгиба сиденья, и Ойкава, который ещё мгновение назад тащил свой чемодан так, словно тот был должен ему деньги, застывает посреди подъездной дорожки. В его кофейных глазах сверкает опасный огонёк. Не тот, который говорит “вау, круто” – нет, этот из тех, что предвещают неприятности. Именно таким взглядом он одарил Хаджиме однажды в Токио в канун Нового года, как раз перед тем, как попытаться забраться на балкон незнакомца, потому что “там освещение лучше для селфи”, и потому что тот был в стельку бухой. Это тот взгляд, который обычно заканчивался синяками, смехом и Хаджиме, бормочущим “я же тебе говорил”, когда он прижимал к очередному синяку пакет со льдом. — Ты... — Ойкава делает медленный шаг вперёд, его голос звучит почти благоговейно. — Ты не говорил мне, что купил мотоцикл. Хаджиме лишь моргает, прикрыв глаза от солнца ладонью. — Говорил. — Нет, ты сказал мне, что ты купил байк! Типа… типа дурацкий горный байк или что-то, на чём ты ездишь на работу, а не... — он указывает на мотоцикл так, словно он оскорбил его лично, скрывая своё существование. — А не это! Это незаконно. Это... это же просто разврат! — Это транспорт, — закатывает глаза Хаджиме, скрестив руки на груди. Ойкава игнорирует его, подлетая ближе к машине. Кончики его пальцев зависают над изгибом резервуара, не дотрагиваясь до него. Хаджиме наблюдает за ним сзади, и очертания его спины в льняной рубашке всё ещё знакомы даже под калифорнийским солнцем. И тут Ойкава поворачивается, с широко раскрытыми глазами и лукавым изгибом губ. — Можно мне на нём прокатиться? Вот и он, конечно. Этот неизбежный, ужасный и прекрасный вопрос. Хаджиме вздыхает, и этот вздох исходит из самых глубин его души. — Нет. — Пожалуйста? — Нет. — У меня джетлаг, и я умираю. — Ойкава драматично надувает губы. — Ты драматизируешь. — Я пересёк океан, чтобы увидеть тебя! Хаджиме не отвечает, но в груди что-то тепло ёкает. Ойкава, конечно же, замечает это на его лице, дёрнув кончиком губ. Он неторопливо подходит к нему, чуть наклоняется вперёд, положив обе ладони на его грудь, как будто это может физический подтолкнуть Хаджиме сдаться. — Я надену шлем, — Ойкава смотрит на него из-под длинных ресниц, изображая невинность, за которой скрываются черти, с которыми так хорошо знаком Хаджиме. — И я буду вести себя хорошо. Я обещаю. И Хаджиме смотрит прямо на него. По-настоящему смотрит. На то, как его рубашка прилипает к ключицам на жаре. На то, как его пальцы подёргиваются, словно они уже сжимают руль. На улыбку, которую он пытается – безуспешно – подавить. И его и так хрупкую – перед этим единственным человеком – выдержку сносит теплой невесомой волной. — Ладно, — тяжело выдыхает Хаджиме, отдаваясь течению. — Но поведу я. Лицо Ойкавы озаряет сияние, как будто ему только что сделали предложение. Он тут же кидается на шею Хаджиме, обвивая её руками неуклюжими, перевозбужденными движениями. — Ты лучший парень на свете! — громко заявляет он прямо в ухо Хаджиме. Хаджиме фыркает и подхватывает того за талию, когда тот спотыкается. — Да, да, — бормочет он, пока его обволакивает тепло от тела Ойкавы. Он не упоминает, что второй шлем уже ждёт его у входной двери. И он определённо не упоминает о сегодняшнем вечере. К тому времени, как такси медленно останавливается, небо темнеет, приобретая тёмно-лавандовый оттенок. Шины хрустят по гравию, а воздух меняется на прохладу, становится тяжелее, и в нём слышится слабый гул, который Тоору не может точно определить. Он наклоняется вперёд с заднего сиденья, щурясь через лобовое стекло. Они больше не в городе. Ни уютных тупиков, ни усаженных пальмами аллей, ни кафе, тепло и сонно светящихся за стеклом. Вместо этого воздух пропитан резким запахом бензина и асфальта, а открытая площадка перед ним простирается, как сцена, освещённая заходящим солнцем, – широкая и потрескавшаяся, обрамленная мерцающими огнями, и людьми, толпящимися в группах, словно в ожидании чего-то. В ожидании представления. — Парень, ты уверен, что это то место? — английская речь таксиста заставляет Тоору взглянуть на его приподнятую бровь. — Я… да, — медленно отвечает он, севшим от волнения голосом. Он выходит из машины, под хруст сыпучего гравия под кроссовками, и в уши ударяет характерный для такого места звук. Это не совсем музыка, но собственный живой ритм: отдалённое рычание двигателей, громкие басы, доносящиеся из чьей-то стереосистемы, отрывистый смех незнакомцев, делающих ставки. Такая энергия, которая вибрирует под кожей. Тоору не пробыл здесь и пяти секунд, а уже чувствует себя ни к месту в своей мягкой толстовке с капюшоном и потёртых светлых джинсах, в то время как Иваизуми нигде не видно. И нахмурив брови, Тоору достаёт телефон, чтобы написать ему. Он пробирается сквозь толпу, минуя группы людей в поношенных кожаных куртках с надписями на английском вроде “Blitz Crew” и “Sunset Burn”, с шлемами под мышкой, в ботинках, поцарапанных и загрязнённых не только от ношения на улице. Все здесь выглядят так, как будто они здесь свои, а он – нет. Но потом он замечает знакомое очертание плеч, легко узнаваемую макушку даже со сменившейся причёской, и торопится на встречу. Иваизуми стоит у дальнего края стоянки, рядом с мотоциклами, уже выстроившимися полукругом. Его собственный мотоцикл поблескивает в свете фонарей стоянки – почти черный, с глубоким синим отблеском там, где проступает краска. Его шлем висит на одном из рулей, рукава закатаны, обнажая напряжённые предплечья, а его рот скривился в нейтральной, непроницаемой линии, означавшей сосредоточенность. Внезапное осознание пронзает Тоору, как медленная холодная струйка по спине. Это не просто весёлая прогулка. Это не городской круиз, где он мог бы обнять Иваизуми и притвориться, что снимается в кино. Это что-то другое. Что-то, что заставляет Тоору остановиться в нескольких шагах от Иваизуми, скрестив руки на груди, словно это может заглушить то, насколько громким стало его сердцебиение. — И как это понимать? — выпаливает он более резким, чем обычно, голосом. Иваизуми оборачивается, и в его глазах нет вины. Там плещется кое-что похуже. Что-то похожее на веселье и безобидное злорадство, которым Иваизуми всегда одаривает Тоору, когда чувствует себя в выигрыше. — Ты хотел покататься, — невозмутимо произносит Иваизуми. — Ты не уточнял где. Тоору ахает. — Это гонка! — он игнорирует людей, с интригой оборачивающихся на его крики на японском, а Иваизуми лишь утвердительно хмыкает, своей невозмутимостью только распаляя нервы Тоору. — Настоящая гонка! Ему хочется врезать по выдержанно приподнятой брови Иваизуми, и то, как он молча наблюдает за кризисом Тоору не идёт в его пользу. — Ты привёл меня в место, где люди делают ставки, и... и... — бушующие эмоции Тоору вырываются в взмах руки за спину Иваизуми. — У этих парней татуировки на лице, Ива-чан! Иваизуми на миг оглядывается, а затем качает головой и приближается к Тоору. Выражение его лица остаётся спокойным, но на губах отпечатывается тень невыносимой ухмылки. — Ты же не трусишь, правда? — Я волейболист, Ива-чан, а не... — Тоору запинается, не сдерживая рвущегося возмущения. — Что бы это ни было! — Ты же вроде хотел получить полный опыт. Замолчав, Тоору колеблется. Потому что правда в том, что ему действительно хотелось. Он умолял, чтобы его прокатили. Он бросился на шею Иваизуми, как глупый влюблённый подросток. Потому что на время вырвавшись из ежедневной рутины, ему хотелось полностью насладиться свободой. Отпустить часть себя, которая требовала порядка, идеала, и лишь взгляда на мотоцикл Иваизуми, хватило чтобы зажечь неутолимый огонёк где-то глубоко в груди. Он требовал чего-то безрассудного, чего-то волнующего, чего-то, что напомнило бы ему о том, каково это – чувствовать себя живым рядом с парнем, которого он всегда любил. И это именно оно. Пугающее и реальное. Погруженный в собственный хаос в голове, Тоору не сразу замечает, как Иваизуми протягивает ему шлем, и он уставляется на него так, словно тот может его укусить. — Всё ещё хочешь покататься? — спрашивает Иваизуми тихим, немного поддразнивающим голосом, но Тоору улавливает в нём нотки заботы, всегда присутствующие, когда Иваизуми обращается к нему. Это делает что-то странное, невинно детское, с его сердцем. Пытаясь не выдавать этого, Тоору резко выхватывает шлем прямо из рук Иваизуми. — Я буду кричать всё время. — Ты и так всегда это делаешь. Тоору фыркает, одной рукой откидывая пряди чёлки назад. — Если мы разобьёмся, мой призрак будет преследовать тебя вечно. Он бормочет что-то ещё, долго и с показным недовольством, но внутри порхают бабочки, уже больше походящие на рой пчёл, а предвкушение гудит под кожей в такт машинам вокруг. Поэтому, прежде чем ему успевают что-либо ответить, Тоору резко наклоняется, чтобы запечатлеть быстрый, нелепый поцелуй в уголке рта Иваизуми. — На удачу, — тихо бормочет он, тут же надевая шлем, и с немного кривой усмешкой добавляет: — Лучше бы тебе победить. Иваизуми на несколько секунд уставляется на него, пока свет фар вокруг освещает лёгкие розы на его щеках, а в глазах ловят искры изумруды. И у Тоору загорается желание ещё одного прикосновения, но вдруг, Иваизуми, без предупреждения, хватает Тоору за переднюю часть шлема и дёргает его вперёд, чтобы застегнуть застёжку прямо под подбородком. — Идиот, — совсем без злобы буркает Хаджиме, и Тоору громко и искренне смеётся, так, будто позабыл о прошлом страхе. Руки Тоору нерешительно зависают прямо над плечами Иваизуми. Это глупо – просто невероятно – что, что-то вроде этого может казаться более интимным, чем поцелуй, который он только недавно запечатлел на губах своего парня. Но сейчас, когда шлем плотно надет, а дыхание перехватывает от теплого биения собственного пульса, он не может заставить себя пошевелиться. Иваизуми уже сидит верхом на мотоцикле прямо и уверенно. Одна рука в перчатке лежит на педали газа, лениво сгибая пальцы, а другая рука с тихой и натренированной легкостью что-то настраивает возле приборной панели. Он выглядит так, будто ему здесь самое место. Не вызывающе, не выпендриваясь. Он просто готов. Тоору? Не очень. Он резко вздыхает и, наконец, перекидывает одну ногу через спинку, устраиваясь на сиденье позади Иваизуми. Кожа сиденья ещё теплая от ушедшего солнца, а гул энергии вокруг них – рев мотоциклов поблизости, крики тех, кто делает последние ставки, статический треск радио – жужжит, подводя его нервы к грани. Тоору хлопает Иваизуми по плечу. — За что мне… Как мне не упасть? Иваизуми не оборачивается, но отвечает приглушенным от шлема голосом: — Держись за меня. — Ух ты, — Тоору закатывает глаза за визором шлема. — Как романтично. — Ты сам напросился. — Я просил прокатить меня, а не убить! Это вызывает негромкий, сухой смешок. Рука Иваизуми перемещается к шлему на его голове, чтобы закрепить всё до конца, а его плечи расправляются, и Тоору знает, что это не от нервов, а от сосредоточенности. Это похоже на то узкое туннельное зрение, которое появляется у него самого перед играми, перед сложными разговорами, перед тем как сделать что-то опасное. Руки Тоору, наконец, обхватывают Иваизуми за талию – ещё не сжимая со всей силы, и, приняв это за готовность, Иваизуми поворачивает ключ зажигания, заставляя двигатель мотоцикла урчать. Машина вздрагивает под ними, как что-то живое, и ноги Тоору инстинктивно крепче сжимаются вокруг сиденья. От быстрого дыхания Тоору запотевает стекло его шлема, и он сглатывает. — Ива-чан? Иваизуми слегка наклоняет голову, достаточно, чтобы Тоору понял, что тот слушает. — ...Не гони слишком быстро. Ответа не следует где-то несколько секунд, а затем доносится: — Мы буквально на гонке. — с какой-то неуловимой мягкостью, и Тоору почти готов простить тому всё на свете. Но всего лишь почти, поэтому он снова хлопает Иваизуми по плечу, но теперь с большей силой, на что тот даже не вздрагивает, только бросая: — Держись крепче. И Тоору ничего не остаётся, кроме как прислушаться. Его руки сжимаются на талии Иваизуми, но всё ещё недостаточно крепко, словно он до сих пор пытается сохранять храбрость и спокойствие, притворяясь, что всё в порядке. Но затем вокруг них начинают рычать другие двигатели, и Иваизуми выпрямляется в кресле, и Тоору не выдерживает. Его руки напрягаются со всей силы сжимаясь вокруг Иваизуми, грудь вплотную прижимается к спине перед ним, так, что приходится отвести голову в сторону, чтобы лицо не придавило собственным визором. — Ладно, ладно, ладно, — выдыхает Тоору, бегая глазами по подъезжающим к ним остальным гонщикам. — Ладно, я в порядке, всё в порядке. Иваизуми ничего не говорит, но его рука тянется за спину, чтобы обхватить колено Тоору и слегка сжать его в приободрительном жесте. Тоору ощущает теплоту пальцев даже сквозь перчатку, слышит ровное сердцебиение, которое тянется к его собственному, и он понимает, что нет в мире места надёжнее. Это вырывает у него смешок. Скорее нервозный, но согревающий. И он хочет сказать что-то ещё, может быть, что-то остроумное, но начинается обратный отсчёт – кто-то выкрикивает “Десять!” откуда-то спереди, и мир словно сжимается вокруг этого числа. Девять. Лампочка где-то над головой мигает красным. Восемь. Мотоциклы с обеих сторон рычат громче. Семь. Сердце Тоору начинает биться где-то в горле. Шесть. Он зажмуривается. Пять. Иваизуми шепчет так тихо, что Тоору едва успевает расслышать: — Доверься мне. Четыре. Три. Два. Один. Красный цвет сменяется зелёным. И мотоцикл рвётся вперёд, как будто всю жизнь ждал этого единственного мгновения.