Психи

      С самого начала вся эта затея была объективно хуёвой идеей. И Лора знала это.       Лишь один взгляд на этого мальчишку вызывал у нее… да словами не описать что конкретно она чувствовала, глядя на него. Что тогда, что сейчас, а ОСОБЕННО сейчас, когда в пылу собственных страхов и сомнений она превратила его жизнь в пытки, загнобив пацана настолько, что тот пискнуть лишний раз боялся.       Четыре. Мать его. Месяца.       Сожалела ли она?       Конечно. Каждый раз.       Но было уже поздно пытаться изменить хоть что-то. Что сделано, то сделано, Феликс напуган, а Лора снова была в этом виновата. Более четырёх месяцев они спали в разных комнатах. Более четырёх месяцев каждый из них пропадал на своей учёбе или работе и после на важных делах с друзьями, но не друг с другом.       Его стеклянный взгляд, вынудивший Лору отдёрнуть руку, не имел права разбивать ей сердце. Но разбил.       — Мы катимся в дерьмо, да? — она, отодвинулась, ведь ярость, сподвигшая её разнести несколько тарелок и разбить вазу, и даже поднять на него руку, уже отступила. Отползла немного и раскинулась на полу, уставившись в потолок. Красивая люстра.       Её слова повисли в воздухе, тяжело и вязко стекая эхом по стенам. Это не был вопрос. Это было подтверждение, приговор всему, что ещё оставалось между ними. Голая честность в её голосе больнее полоснула, чем пощёчина десять минут назад.       Он медленно разжал себя из своего защитного комка, распрямился, двигаясь скованно, осторожно. На Лору он не смотрел. Его взгляд, почти машинально, потянулся следом за её взглядом, вверх, к холодной мерцающей люстре. Та казалась бесконечно далёкой, как и их когда-то счастливые воспоминания. Глаза снова неприятно защипало, мир перед ним расплылся, превращая хрустальные подвески в мутные пятна.       Когда он заговорил, голос прозвучал едва слышно и хрипло, будто им давно не пользовались.       — Мы рас…? — дальше слова не шли. «Расстаёмся» казалось слишком окончательным, слишком реальным, чтобы произнести вслух.       Он наконец опустил взгляд на неё. Его тёмные глаза были полны усталой, тяжёлой боли, в них не было ни истерики, ни упрёка, только отчаянный поиск чего-то, хоть отдалённо похожего на ту девушку, в которую он когда-то влюбился.       — Всё… кончено, Лора? — он задавал себе этот вопрос чаще, чем здоровался с ней, серьёзно. — Если да… просто… скажи мне.       Последние слова он выдавил почти без воздуха; горло предательски дрогнуло, сорвав конец фразы на хрип. Ему нужно было знать. Неопределённость разъедала медленно, терпеливым, ядовитым ядом, куда хуже любой правды.       Лора резко села, раздражённо выдохнув:       — Ха-а~, просто заткнись, ясно? Только этого и ждал… — Обвинение в её голосе несло за собой обиду в несколько месяцев которую женщина устала терпеть. Устала, но терпела, где-то на задворках сознания слепо надеясь, что Феликс одумается и встанет на ЕЁ сторону. Какой же она была дурой. Какие мозги, решения и здравый смысл можно вообще ожидать от восеманнадцатилетки?       Лора вскочила на ноги и с преувеличенной раздраженностью направилась в их общую спальню, где уже четыре месяца мерзла по ночам.       Чертов пацан. Как же он ее бесил. Она громко раскрыла двери и принялась с грохотом, шуршанием и шелестом тканей шумно сбрасывать все свои вещи на кровать, где-то между делом швырнув туда и чемодан.       А Феликс, ошарашенный, остался один посреди очередного удара, почти физического:       «Просто заткнись.»       Яд в её голосе был настолько голым и горячим, что он невольно сжался, а та хрупкая надежда, за которую он держался, рассыпалась окончательно. Он смотрел, как она действует, и не мог пошевелиться. Тело застыло, оглушённое, а следом накатила новая волна боли, ещё глубже прежней. Она обвиняла его. После всего, после того как она ударила его, обиженной оказалась именно она.       Шаги в сторону спальни звучали как отбивка тревоги. Той самой спальни, которую они не делили уже несколько месяцев. А потом раздался грохот. Стук. Шорох. Каждый удар вещи о кровать, каждый шелест ткани становился ещё одной точкой, вбиваемой в крышку того, что когда-то называлось их отношениями. Когда он услышал тяжёлый, отчётливый стук чемодана о матрас, у него вырвался сдавленный, рваный звук, похожий на вскрик.       Это было по-настоящему. Вот оно. Конец.       Он с трудом поднялся на дрожащих ногах и неровно шагнул к дверному проёму. Пальцы судорожно вцепились в косяк, будто тот мог удержать его на месте. В комнате он увидел Лору. Она металась, как буря, сжимая в руках одежду и швыряя её в раскрытый чемодан. От этого зрелища у него на миг отказало всё внутри. Оно было слишком странным, слишком окончательным, слишком настоящим, чтобы уложиться в голове.       — Нет… — прошептал он, но слово утонуло в шуме, который она поднимала. Он попробовал ещё раз, голос сорвался и прозвучал громче, почти болезненно.       — Нет! Лора, что ты делаешь?       — Освобождаю тебя! — рыкнула в ответ девушка, вскинув голову и бросив коробку с кедами на кровать с особым раздражением. А затем добавила с примесью вязкого, кислого яда: — От насмешек твоих друзей.       Ведь причина… была.       Феликс и Лора встречались около двух лет и два года назад Феликсу было всего… шестнадцать. А Лоре уже двадцать семь. Они познакомились в её тату салоне, когда он, счастливый до усрачки прискакал на крыльях вдохновения создавать свою первую татуировку с особым смыслом и попал именно к ней. И сам не заметил как залип на её сосредоточенное на работе лицо. Она хмурилась очень много, её ресницы казались такими длинными, а полуприкрытый взгляд таким… нежным (это ему так казалось, Лора была злой как чёрт из-за ПМС и едва сдерживалась, чтобы не проткнуть ему руку иглой, но сами понимаете — любоф, розовые очки и гормоны…). Как типичный подросток, в тот день за сеанс парнишка нафантазировал всё что могло и не могло прийти в голову парню в переходном возрасте: семью, восемь детей и свой член в её губах, но стоило ей поднять на него глаза, тут же забывал сам механизм слова «думать».       Однако, к его сожалению и к её счастью, по окончанию сеанса она выперла его так быстро, что он не успел и намекнуть о своих нежных чувствах.       Но он не сдался. Начал ходить к ней постоянно под мелкими предлогами, забивать маленькими тату руки, спину, плечи, лишь бы увидеть её ещё и ещё. Носил шоколадки, конфеты на палочках, кофе, сладкую газировку, пока не понял, что пиво после работы она любила больше, чем сладости. А однажды, после того, как напросился к ней в друзья и даже выиграл джек-пот в виде пива с ней после работы в её салоне, осмелел настолько сильно, что воспользовавшись своей природной харизмой, уложил её на рабочую кушетку и под её офигевшие стоны со смесью восторга и страха за уголовку, сожрал её пизду до бесконтрольных подёргиваний её бедер в его ладонях, как в каком-то немецком порно.       Она не просто ему дала, он стал ею одержим. Словил собачий кайф от её восторга в ответ на его кошачьи лакания и наконец-то понял что с ним было блять не так.       Девчонки в школе его не интересовали. Они слишком… тупые? Ну не то что бы, скорее, нежные. Незрелые. А он… не был геем, хотя и искренне пытался разобраться в этом вопросе. Просто его вкусы оказались довольно специфичны. О, и у него даже на порно не стояло, как на нее.       Но блядское общество.       Он был счастлив полтора года, они отлично ладили с Лорой, играли в онлайн-игры, безвылазно и горячо трахались, но едва он поступил в колледж, у него появились друзья, подруги. И нет, дело было не в том, что Феликс думал об измене, ни за что, но… друзья требовали знакомства с его девушкой, на которую он всегда ссылался. А когда познакомились… высмеяли Феликса за выбор старой кошолки, хотя с его внешностью и данными Феликс мог бы взять любую.       И Феликс, что поначалу пытался защищать её, позже сдался и начал… стыдиться её? Скорее, боялся не вписываться в общество. Он не звал её никуда, начал чаще пропадать вне дома. И Лора в конечном итоге взорвалась вспышкой агрессии и обиды, не в силах поверить, что та зрелость и уверенность Феликса в их отношениях сменились… этим.       И терпеть, глядя Феликсу в глаза, Лора, не выдерживая больше того каким мямлей он стал вместо того уверенного подростка, который горячо трахал её в парке в десяти метрах от детской площадки и готов был на отчаянный риск ради нее, даже на жертвы в виде отказа от наследства своего отца. Она попросту не узнавала его.       Его дыхание застряло где то в груди. Пальцы сжали дверной косяк так, что костяшки побелели. Это обвинение, эти слова, ударили сильнее всего, что она сказала за этот вечер. Потому что в них была правда. И хуже того, потому что это было не до конца честно.       — Ты думаешь… это из-за них?! — голос сорвался, дрогнул на стыке неверия и раздавленности. И впервые за последние недели под страхом в его глазах что-то шевельнулось. Злость. Не та, которую Лора умела швырять в лицо, громкая и разрушительная, а другая. Тихая, острая. Как предательство.       — Я никогда не просил тебя уходить, — процедил он, делая шаг в комнату, хотя его всего трясло. — Я не говорил тебе уходить. Ты сама это решила.       С его горла вырвался короткий смешок, без радости, рваный, злой.       — Конечно, валяй, вали всё на моих друзей. Вали на меня. Так проще, да? Проще, чем признать, что ты тоже не хочешь нихрена исправлять.       На секунду он стал похож на того мальчишку, которого она помнила. Упрямого, безбашенного, того, что мог прижать её к тату креслу без лишних сомнений. Но потом плечи у него опали, и вместо вызова проступила усталость. Такая, которая делает тебя пустым внутри.       — Или ты просто… больше меня не любишь.       Фраза прозвучала тихо, почти утонула в шорохе вещей, которые Лора всё ещё швыряла в чемодан. Детское обвинение, облачённое в острие ножа и направленное точно под рёбра.       — Ооооо, ну давай! — взревела Лора, взрываясь не только внутри, но и телом, резко вскинув руки, будто ударила невидимые стены. — Винишь, блять, во всём меня, так на тебя похоже, как трёхлетний ребёнок, вместо того чтобы думать о проблеме, переводишь ебучие стрелки!       В последнее время крик и истерики стали её слабым местом, это было правдой. Возможно, она пугала его. Возможно, Феликс просто не был готов к её собственной незрелости, к тому, как она реагировала на его предательство. Но Лора ненавидела ложь, а он… чёрт, она же предупреждала, что она для него слишком старая. Они говорили об этом тысячи раз. А этот придурок всё равно лез к ней с цветами и леденцами, клятвенно выкрикивая «люблю». Теперь всё упёрлось ровно в тот сценарий, который она и предсказывала.       И теперь он даже не признавал, что облажался.       Если не мог он, то могла она.       — Так может, они правы?! Ты, чёрт возьми, ребёнок, а я не нанималась менять тебе подгузники!       Голос прогремел по спальне, отскочил от стен. И завершающим аккордом прозвучал сухой, тяжёлый звук захлопнувшегося чемодана.       Его всего дёрнуло назад, будто она реально ударила, и с лица будто разом схлынула кровь. Он и так был бледный, а теперь стал почти белым. Слёзы пошли уже без остановки, текли по щекам, как будто ему было плевать, видит она или нет. Это слово, ребёнок, резануло глубже всех её оскорблений. Потому что разве не в этом была суть? Разве не поэтому друзья над ним ржали? Не поэтому люди кривились? Не поэтому где-то внутри он сам иногда думал, что она тоже жалеет о нём?       И всё равно.       — Я выбрал тебя! — крик вырвался из него рвано и грубо, почти со звериным отзвуком. Кулаки сжались по бокам так, что пальцы побелели. Его обычно мягкие черты перекосило, в нём вспыхнуло что-то дикое и отчаянное. — Когда все называли меня ебанутым, когда родители грозились лишить меня всего и вычеркнуть из семьи, я всё равно выбирал тебя! Каждый! Блядский! Раз!       Голос треснул под тяжестью воспоминаний. Под тем, что не выговоришь спокойно. Под ссорами, под мольбами, под ночами, когда он позволял себе держать её в своих руках, чувствовать, что обладает ею как женщиной.       — А ты… — он судорожно вдохнул, и рука дёрнулась, указывая на чемодан. Обвиняюще, почти по-детски. — А ты перестала выбирать меня, как только стало тяжело. Как только я оказался неудобным. Как только мне нужно было, чтобы ты сражалась за нас, а не просто… била меня, потому что я не читал твои мысли!       Повисла пауза.       — «Била»? — эхом отозвалось у Лоры, когда она потянулась за рюкзаком. Она стояла к нему спиной, и в тесной спальне на секунду стало слишком тихо, слышно было только шуршание ткани и его неровное дыхание. Плечи у неё дёрнулись, резким, раздражённым движением. — «Била», значит?       Она повторила это слово уже громче и медленнее, будто пробуя его на вкус, и неторопливо обернулась. Время словно вязло, растягивалось, воздух в комнате стал тяжёлым, давящим. Лора смотрела прямо на него, холодно, прицельно, и Феликс поймал себя на том, что инстинктивно напрягся, хотя понимал, что физически он сильнее её.       — Это ты тоже своим дружкам сказал? — продолжила она тихо, почти спокойно, и от этого стало только хуже. — Что я тебя тут ещё и из-би-ва-ю?       Гнев в её голосе был не громким. Он был собранным. И именно такую Лору Феликс боялся больше всего.       Его дыхание дёрнулось, а обвинение легло точно ножом под рёбра. Одна только наглость происходящего, то, как она умудрилась вывернуть его боль в какую-то придуманную игру в жертву, скрутило желудок в тугой узел. На один удар сердца он застыл, уставившись на неё расширившимися глазами.       А потом что то внутри щёлкнуло.       — Ой, да пошла ты нахуй! — выплюнул он, и собственный голос, полный яда, был настолько не похож на него, что на мгновение испугал даже его самого. — Хочешь строить мученицу? Отлично. Только не делай вид, что ты меня пощёчиной случайно задела.       Он оттолкнулся от косяка и шагнул к ней, неровно, на дрожащих ногах, но всё равно пошёл. Поднял руку и ткнул пальцем себе в щёку, всё ещё красную.       — Далеко ходить не надо, вот нахуй! Мгновение тишины. Потом голос провалился ниже, стал глухим и надломленным.       — И знаешь, что самое хреновое? Я бы всё равно им не сказал. Даже сейчас. Потому что, несмотря ни на что, я…       Голос сорвался. Он сглотнул, будто в горле стоял камень, и внезапно не смог выдержать её взгляд.       — Я всё равно пытался тебя защитить.       — О да, несколько чёртовых пощёчин, и ты уже строишь из себя принцессу, попавшую в беду! Бедный избитый мальчик! Где же кровь и синяки?!       Голос Лоры сорвался на крик, а потом и на хрип. Она действительно срывалась на нём, не выдерживая его невыносимого увиливания. Того, как Феликс возвращался поздно ночью чёрт знает откуда и потом просто избегал разговоров и взглядов, будто можно было пересидеть всё это в тишине.       Его дыхание резко сбилось от её издёвки. Слова резали, как стеклом. Всё тело напряглось, руки сжались в кулаки по бокам, чтобы не сорваться на неё, ведь он никогда себе этого не простит.       — Тебе так проще, да? — голос у него опустился, дрожал от того, что он едва держал себя в руках. — Верить, что я преувеличиваю? Что я это заслужил?       С горла сорвался короткий смешок, пустой и злой.       — Господи, ты вообще себя слышишь? Ты меня ударила, а теперь ещё и угораешь над тем, что я на это реагирую?       Он зло смахнул слёзы со щёк ладонью, размазав их по горячей коже. Вся его привычная мягкость куда-то делась, остался только голый протест. И желание спорить.       — Знаешь что? Может, я и правда веду себя как принцесса. Потому что, представляешь, Лора, даже принцессы имеют право сказать «нет», когда им больно! Когда их бьют.       На последнем слове голос треснул, и в этой браваде что-то надломилось, съёжилось, но он всё равно продолжил, упрямо, через зубы.       — Ладно. Если тебе нужны синяки, чтобы поверить, что это было по-настоящему…       Он сделал шаг и одним движением перехватил её запястье. Так крепко, что её запал куда-то улетучился и она пискнула. Пальцы у него дрожали. Он прижал её ладонь к своей щеке, туда, где ещё горел красный след.       — На. Почувствуй. Давай. Скажи, что я вру.       Он выдохнул рвано, сдерживая дрожь в голосе, и посмотрел на неё так, будто сам себе бросал вызов.       — Или ударь ещё раз, раз тебе это так надо. Ты кайфуешь от этого, я знаю.       Пауза вышла неровной, болезненной.       — Скажи мне, что это не считается, скажи-и, пока я не начну кровью харкать. — его голос слишком стремительно менялся с надломленного на шипяще ядовитый.       Влага быстро размазалась по её ладони, резко вырванной из безопасного 'ничего'. Лора сгруппировалась, напряглась всем телом, попыталась вырваться, применяя силу, но Феликс держал её крепко и не позволял освободить руку. Бить его? Будто бы он позволил. Физически он был сильнее её, и если она его и била, то только потому, что он сам это допускал. Он занимался тхэквондо и кикбоксингом с четырёх лет. Пусть щуплый, но скрутить Лору мог за полторы секунды.       Бросив попытки сопротивляться, она сжала его чёртову щёку.       — Прекрати! Вечно ты прибедняешься!       Он ослабил хватку ровно на мгновение. Этого оказалось достаточно. Её пальцы притворно обняли его лицо, а в следующую секунду она вырвала кисть и отвесила ему смачную пощёчину, запрокинув голову набок.       — Будто я не знаю, чего ты от меня хочешь!       Она знала. Они оба знали.       И твёрдость в его штанах выдавала его с потрохами.       Пощёчина эхом прокатилась по комнате, с силой дёрнув его голову в сторону так, что тёмные пряди волос разлетелись. На секунду он застыл абсолютно неподвижно, с задержанным дыханием, оглушённый тишиной. Потом медленно поднял дрожащую руку и коснулся горящей щеки, кончиками пальцев проводя по распускающемуся жару.       Зрачки расширились, почти проглотив тёплый карий цвет радужки, пока он смотрел на неё. Дышать он стал чаще и мельче, грудь заметно ходила под тонкой футболкой. Твёрдость, упирающаяся в ткань штанов, не оставляла шансов ни ему, ни её сомнениям, предавала и унижала. Но выражение лица было не про возбуждение. Там было что-то темнее, куда более противоречивое.       Стыд. Злость. Нужда.       Когда он заговорил, голос оказался хриплым, сорванным.       — Ты не имеешь права так делать.       Он шагнул ближе, вдавливаясь в её личное пространство, нависая ростом, несмотря на то, как обычно рядом с ней старался казаться меньше.       — Ударить меня, а потом делать вид, будто больной здесь я, потому что реагирую. Будто я этого хотел…       Он оборвал себя на полуслове, стиснув челюсть.       Он замер на полуслове, когда его затуманенный воспоминаниями разум на миг отключился от реальности, вспоминая истинную тайну их одержимости. Его хейтили за то, что он трахается с женщиной на одиннадцать лет старше него, но корень проблемы был не совсем в этом. Он стыдился не возраста. Не их любви, а того, что зависим от её формы любви, совмещающей в себе бесконечное доверие и кое-что ещё, что доставляло ему непомерный кайф, но не являлось нормой в отношениях типичной пары. Они были… странными во всех отношениях и она, ОНА… Была потрясающей. Она приняла его страхи и возможные сомнения в ориентации и склонила часы в свою сторону, полюбив его… везде, а он, ОН… утонул в сомнениях из-за шуток фальшивых друзей.       — Да, я псих, ясно?! — Вдруг вырвалось у него, когда он пнул какую-то груду вещей в сторону и задев рукой стеклянную фигурку со стола. Она рухнула и разбилась, но ему было плевать. — А ещё трус и слабак, Лора, но я не лжец! И хоть когда ты душишь меня я кончаю фонтаном, мне было страшно признаться себе в том, что я имею на это право! Что это норма! Что я здоров и меня не упекут в дурку за желание быть униженным и выебанным тобой! — Он раскричался посреди комнаты, неистово размахивая руками, а Лора оцепенело раскрыла рот.       Его срыв повис в воздухе густо и липко. Разбитая фигурка валялась у их ног, никому не нужная, поблёскивая осколками, как-то, что осталось между ними: треснуло и рассыпалось, и теперь только хрустит под подошвами. Грудь ходила ходуном, лоб влажный от пота, а взгляд впивался в Лору, упрямый, испуганный, и какой-то… освобождённый самым мерзким способом.       — И да, — голос провалился в шёпот, шершавый от непролитых слёз, — может, я и правда хочу, чтобы ты меня лупасила. Может, я жру это, как жалкий ёбаный наркоман. Но это нихуя не меняет того, что ты… — он ткнул в неё пальцем, обвиняюще, рука задрожала. — …использовала это как повод сделать мне больно, когда тебе было хуёво. Не потому что я просил. Не потому что мы договорились. А потому что ты сорвалась.       Тишина ударила коротко, как щелчок.       А потом стало ещё тише. И от этого больнее.       — …Я думал, ты любишь меня хотя бы настолько, чтобы понимать разницу.       Он яростно вытер лицо рукавом, размазав слёзы и сопли, как будто ему было плевать, как он выглядит прямо сейчас. Уязвимость в его глазах резала до тошноты: будто смотришь, как раненый зверь наконец понимает, что доверился не тем рукам.       — Так давай. Уходи, раз собралась. Называй слабаком, мне уже похуй. Но только попробуй, блять, сделать вид, что всё это было просто про секс.       Голос треснул на последнем, сдался.       — Это должно было быть… любовью.       Плечи Лоры дрогнули. Она выглядела так, будто в любой момент готова либо броситься в атаку, либо отступить, и неотрывно следила за каждым его движением, пока он вываливал на неё свою злую, рваную исповедь. Когда он замолчал, в её глазах на секунду вспыхнула смесь вины и разочарования. Но признать это. Признать вслух. Отречься от четырёх месяцев его холодного игнора. Ну нет. Этого она себе позволить не могла.       — О, не волнуйся. Как раз собиралась, — процедила Лора, резко отвернувшись и принимаясь наспех застёгивать чемодан.       Она не могла здесь оставаться. Квартира была его. Вернее, его обеспеченных родителей. Этот факт давил на затылок, как приговор. Она больше не собиралась с ним разговаривать. К чёрту всё. К чёрту его. К чёрту его обещания. Чтобы она ещё хоть раз в жизни повелась на клятвы школьника.       Не оборачиваясь, Лора схватила чемодан и рюкзак и потянула их через спальню в коридор.       Смотреть, как она уходит, по-настоящему уходит ощущалось так, будто ему раздвигают рёбра голыми руками. Щелчок защёлки чемодана, шорох её шагов, то, как она даже не собиралась бросить на него взгляд. Всё это резало глубже любого ножа. Он дышал коротко, рвано, ладони висели по бокам бесполезно, как чужие. Он должен был её остановить. Просить. Унижаться. Сделать хоть что-то.       Но вместо этого он застыл. Слёзы текли по лицу тихо, беззвучно, пока до него доходило одно простое, мерзкое: она выбирает гордость вместо него. Снова.       Когда Лора уже почти дошла до коридора, у него сорвался голос, хриплый и отчаянный.       — Тебе вообще похуй, что это меня убивает?       Слова вылетели раньше, чем он успел их проглотить. Голые. Почти детские в своей честности.       — Или я просто… побочный ущерб твоему эго?       Тишина натянулась между ними, как проволока. Потом он заговорил тише, сломанно.       — Пожалуйста, посмотри на меня.       Это была просьба, такая же хрупкая, как ваза, которую Лора разбила пару часов назад.       — Если это правда конец… просто… посмотри на меня.       В ответ Лора остановилась, усмехнулась и обернулась, одарив его снисхождением:       — Снова будешь пользоваться своим щенячьим лицом, чтобы давить на жалость?       Лора обернулась, не полностью, не лицом к лицу, а ровно настолько, чтобы его увидеть и снова резануть. Её голос звучал ровно, даже почти спокойно, но это была не тишина. Это была холодная ярость, собранная в один узкий, точный удар.       — Ты смеялся вместе с ними, Феликс. Смеялся над тем, как нелепо мы с тобой смотримся.       Слова упали в комнату тяжело, будто она бросила на пол камень и смотрела, как он катится прямо ему под ноги.       — А я ведь… — Лора осеклась. Нервно прикусила губу, будто пыталась сдержать слёзы, которых никогда не показывала. Внутри у неё всё дёргалось, но снаружи она держала лицо, как броню, которую давно привыкла носить.       — Я предупреждала тебя. Я знала, что так будет.       Горечь в её голосе проступила, как кислота, и наконец сорвала с неё эту идеально собранную маску. Не целиком. Только на секунду, ровно чтобы показать, что там под ней есть боль, а не только злоба.       — И на что я вообще надеялась?..       Вздох получился тяжёлым, разочарованным, как окончательный приговор. Она будто выдохнула всё, что держала в себе последние месяцы, и после этого не осталось сил ни на разговор, ни на объяснения.       Лора снова отвернулась, подхватила чемодан и продолжила путь, не давая себе ни паузы, ни права остановиться.       Что-то внутри него треснуло от её слов. Обвинение, правдивое или нет, вонзилось в грудь, как пуля. Смеялся ли он? Может быть. Один раз. Нервно, глупо, пытаясь вписаться в компанию людей, чьё мнение вообще не должно было иметь значения. Но для неё это было предательством. Для неё это перечёркивало все ночные признания, все обещания, выдохнутые в кожу, в темноте, без свидетелей.       Он не успел подумать. Тело среагировало раньше.       Три быстрых шага и вот он уже перекрывает дверной проём, раскинув руки, будто реально мог телом не пустить её уйти. Лицо было мокрым от слёз, дыхание сбивалось, вырывалось неровными глотками, как у загнанного зверя.       — Да, я облажался!       Признание вырвалось из него взрывом, хрипло и грязно.       — Мне было страшно, я повёл себя как трус, и я, блять, ненавижу себя за это!       Он запнулся. Руки опустились и судорожно вцепились в рукава собственного свитера, будто искали хоть какую-то опору. Слова теперь лились без остановки, вытаскивая наружу всё, что он годами прятал и закапывал.       — Но ты… ты знала, что я был молод. Знала, что я споткнусь, налажаю, не справлюсь. И всё равно взяла меня. Дала мне в тебя влюбиться. А теперь…       Он коротко, надломленно рассмеялся, влажно, почти истерично.       — А теперь ты наказываешь меня ровно за то, на что сама подписалась.       Он шагнул ближе, вторгся в её пространство, заставляя смотреть на него. На распухшие от слёз глаза. На разрушение, которое уже нельзя было спрятать.       — Это нечестно, Лора.       Голос снова опустился, стал шёпотом, дрожащим и злым одновременно.       — Всё это нихуя не честно.       Пауза.       А потом, тихо, упрямо, с вызовом, который держался на последнем нерве:       — Так либо признай, что ты просто искала повод сбежать, либо останься и борись за нас, как обещала. — он задержал дыхание. — Докажи, что из нас двоих неправ я.       — Я?! Найти повод сбежать?!       Его слова сработали как спичка, брошенная в масло. Лору будто переклинило. Её лицо взгляд перекосило от злости, морщины проступили сильнее, и в глазах вспыхнула жёсткая и живая ярость.       — Ты совсем ахуел, гадёныш?! — голос сорвался, стал громче, резче. — Ты шлялся по ночам четыре месяца. Четыре, блять. Месяца. Ты даже поставил ебучий Face ID на айфон! От меня!       Она сделала шаг к нему, почти вплотную, слова сыпались быстро, злобно, будто она сама не успевала за тем, что вырывалось наружу.       — И это я хочу сбежать?! Я вообще не знала, чем ты был занят всё это время! С кем ты был! Где ты пропадал!       На последней фразе голос дрогнул. Ярость в её взгляде дала трещину, и сквозь неё впервые за весь вечер прорвалось что-то другое. Неприкрытое беспокойство. Или страх. То самое уязвимое, что она так отчаянно старалась не показывать.       Его дыхание сбилось, когда он заметил трещину в её броне. Короткий, почти незаметный проблеск уязвимости под яростью. Впервые за весь вечер он действительно это увидел. Тот же самый страх, который грыз и его. Страх быть брошенным. Страх оказаться недостаточным.       Он медленно, намеренно вытащил телефон из кармана. Пальцы дрожали, пока он зажигал экран, и затем протянул его к ней. Разблокированный. Без Face ID.       — Я учился, — пробормотал он, голос был сорван до мяса. — Каждую ночь. Потому что если я завалю сессию… — он сглотнул. — Меня лишат стипендии и я не смогу платить за квартиру. Просить на это деньги у тебя… да лучше под поезд лягу.       Большой палец скользнул по экрану, открывая галерею. Папки, разложенные по датам. Сканы учебников. Конспекты лекций. Страницы за страницами.       — Я поставил Face ID, потому что ты после ссор лезла в мои переписки, — усталый выдох вырвался сам. — Скрывать мне нечего, и я убрал его через неделю, но это бесило, Лора. Ты мне дышать не давала.       Телефон дрожал в его вытянутой руке.       — Похоже, ни один из нас больше не доверяет друг другу.       — О каком доверии ты вообще говоришь? Люди учатся днём! А ты приходил в четыре, в пять утра. Иногда в стельку пьяный, а иногда… иногда вообще не ночевал дома!       Лора так и не взяла протянутый телефон. Он висел между ними, как подачка, как доказательство, которое она отказывалась признавать. Она продолжала смотреть на него недоверчиво, с тем самым упрёком, от которого у него внутри всё сжималось в узел.       — Ты думаешь, я дура?       Очевидно, что в её голове уже сложилась картинка. Где-то. С кем-то. И она ненавидела себя за то, что эта картинка выглядела слишком правдоподобно. А что ей ещё оставалось думать?       Феликс устало выдохнул. Медленно убрал телефон обратно, будто понял, что сегодня никакие папки и даты ничего не спасут. Провёл ладонями по волосам, потом вытер нос рукавом, раздражённо, зло, как будто даже собственная слабость его бесила.       — Я работал, ясно?       Лора моргнула, будто не расслышала.       — Что?!       Слово вырвалось раньше, чем она успела его проглотить. Феликс был только на втором курсе. Деньги у них были. Лора работала. Он платил за жильё со стипендии. И всё равно…       Работал?       — Зачем?!       Он замялся на долю секунды. Прикусил нижнюю губу. Нервная привычка, которую Лора знала слишком хорошо. Потом медленно выдохнул и посмотрел на неё прямо, не прячась. Голос вдруг стал ровнее, чем за весь этот вечер, и от этого почему-то стало страшнее.       — Потому что я копил.       Пауза.       Пальцы заёрзали по краю свитера, комкая ткань, пока он не заставил себя остановиться.       — На… нас. На…       Он вдохнул ещё раз, будто собирался прыгнуть в ледяную воду.       — На… кольцо.       Слова упали между ними как граната без чеки. Щёки у него вспыхнули до красноты, но он не отвёл взгляд.       — Я хотел… хочу… — он споткнулся, сжал челюсть. — Я хотел на тебе жениться. Но я знал, что ты пошлёшь меня нахуй, если я сделаю это на деньги моих родителей. Поэтому я взял ночные смены. Разгружал, выкладывал товар в круглосуточном магазине в центре. И да, иногда я пил после, потому что там было холодно, я был выжат, как тряпка, и… — Голос треснул. — …и я скучал по тебе. Боже, я так по тебе скучал.       Он зло вытер свежие слёзы ладонью, будто злился на то, что они вообще появляются безостановочно.       — Но каждый раз, когда я пытался поговорить, ты либо орала, либо смотрела на меня этим своим взглядом. Как будто я какой-то чужой. Как будто я тебя разочаровал просто тем, что существую.       Он коротко вдохнул. Рвано.       — Так что да. Я оставался вне дома. Потому что одному на работе было больно, но не так, как быть одному… рядом с тобой.       Тишина повисла густо, наэлектризованная.       Бровь девушки дрогнула, после чего её утонченное лицо вытянулось в неверии.       Коль… цо?       — Тебе восемнадцать… какое, нахрен, кольцо? — Лора сказала это шёпотом, будто не ему, а самой себе. И тут же замолчала, потому что в голове вспыхнула мерзкая, неудобная правда. Она трахалась с ним, когда ему было шестнадцать. Делала с ним такое, после чего слово «мораль» должно было умереть в коридоре, не дойдя до спальни. Она ломала ему голос, ломала ему стыд, ломала его границы. И сейчас вдруг решила вспомнить про возраст. Про правильность. Про то, как «надо».       Это было смешно. И страшно.       Лора резко тряхнула головой, будто хотела выбить из себя эту мысль, и сразу схватилась за другое, за то, что привычно держало её на поверхности.       — Поставь себя на моё место, чёрт возьми! Если бы я шлялась по ночам, если бы я отказывалась с тобой разговаривать, спать с тобой в одной постели и даже прикасаться к тебе… что бы ты подумал?!       Голос дрожал от злости, но в этой злости была защита. Она не собиралась просто уступать. Не собиралась признать, что он может быть прав. Это было бы несправедливо.       Его дыхание сбилось, когда она снова ушла в защиту, как в панцирь. По лицу, исполосованному слезами, проскользнула вспышка отчаяния и злости. Он просто уставился на неё, приоткрыв рот, будто пытался переварить, как она смогла вывернуть даже это в обвинение.       — Что бы я подумал? — повторил он. Голос стал опасно тихим.       А потом, резко, как удар молнии, он ударил кулаком в стену рядом с её головой. Громко, резко, и хоть у него не было цели задеть её, Лора всё равно дрогнула инстинктивно.       — Я бы решил, что моя девушка СЪЕБЫВАЕТ ИЗ НАШИХ ОТНОШЕНИЙ!       Крик ударил по коридору, сырой, с надрывом. Его грудь тяжело вздымалась, когда он наклонился ближе, настолько, что их носы почти соприкоснулись, а в глазах у него горело нечто, от чего мороз шёл по коже: боль, гнев и отчаянный вызов.       — Но знаешь, в чём разница, Лора? — выдохнул он, губы почти дрожали. — Я бы не отпустил тебя без боя.       Голос сорвался, но продолжил. Он шагнул ближе, рука дёрнулась к её талии, но не дотронулась. Он ещё держался, на очень тонкой грани.       — Я бы не собирал твои вещи, называя тебя сукой. Я бы не смотрел, как ты уходишь, делая вид, что мне плевать. Я бы, блядь, ПРИЖАЛ ТЕБЯ и умолял сказать, как всё исправить. Потому что, сука, так поступают, когда любят!       Последние слова срезали ему голос. И вместе с ним слетела вся бравада. Осталось только то, что внутри: рана, раскрытая на воздух, а слёзы хлынули заново, без стыда, без сил.       — …Почему ты не боролась за меня?.. — Последние слова были полны отчаяния. Он действительно, действительно верил, что она будет. Но глядя на неё сейчас, в её раскрытые в изумление глаза… она даже и не собиралась, верно?       — Потому что всё в этом мире против наших отношений. Даже ты сам! — Лора выкрикнула это ему прямо в лицо и подалась вперёд. Дыхание обожгло его губы. В её зрачках дрожали золотистые искорки, как будто она сама сейчас горела изнутри, и этот огонь ей был не по силам.       Она верила. Она, чёрт возьми, действительно верила, что делает правильно. Верила ровно до того момента, пока перестала видеть уверенность в глазах этого мальчишки, от которого у неё пульс сходил с ума.       Она верила, когда он каждое утро вскакивал раньше неё и резал ей лёгкие салаты, потому что знал, что яичницу она терпеть не может.       Она верила, когда он, как брошенный щенок, не лез внутрь салона, не мешал, а просто маячил у окон и ждал, пока она выйдет с работы, чтобы молча пойти домой вместе.       Она верила тогда, когда он держался за её за руку так крепко, будто это единственное в мире, что ему было нужно для счастливой жизни.       А потом прошло время. Много времени.       И ей стало, блять, одиноко.       Дыхание Феликса окончательно сбилось от того, насколько она была близко. Её жаркое дыхание касалось его кожи, будто поцелуи, которых он уже давно не чувствовал. Слова, сорвавшиеся с её губ, будто каленым железом выжигали всё, что он до сих пор пытался спрятать — обиду, страх, зависимость и отчаянную надежду на то, что она не уйдёт. Он стоял, загипнотизированный её глазами, в которых когда-то тонул с удовольствием, а теперь видел в отражении себя: опустошённого, сломанного и безоружного.       — Тогда дай мне за нас бороться, — рискнул произнести вслух он едва слышно. Его голос дрогнул в напряжённой тишине, но взгляд кричал о тихой уверенности человека, готового слишком на многое ради неё… них.       Он медленно поднял руку, будто боялся вспугнуть хрупкий момент, и завис у её щеки. Он не коснулся, но чувствовал жар её кожи. Эта близость сводила с ума. Он дрожал от сдерживаемого желания, но не позволял себе ни одного лишнего движения.       — Даже если весь мир скажет «нет». Даже если мы сами сейчас говорим «нет».       По щеке скользнула одинокая слеза, выжженная бессонными ночами, недосказанностями и пустыми взглядами. Он не пытался её скрыть. В нём уже не осталось ничего, кроме правды.       — Я не знаю, как перестать тебя любить, Лора. Люблю, когда ты спишь, когда ешь, когда рисуешь эскизы или просто каракули в блокноте от скуки… и даже когда орёшь на меня… Люблю всегда. — пальцы дрогнули. Он снова хотел отступить. Но она не отстранялась. И не отвечала. Просто стояла перед ним, как на краю чего-то опасного. Что-то в её взгляде смягчилось. Или показалось?       — Может, это делает меня жалким. — голос дрогнул снова, — Но я такой, какой есть.       Громкий, резкий звук упавшего чемодана расколол тишину. Её пальцы разжались, как будто в теле что-то сдалось. Феликс не ждал второго шанса. Он рванулся вперёд, и его губы впились в её, резко, почти грубо, с тем отчаянием, что копилось слишком долго. Он целовал её так, будто не верил, что это вообще происходит.       Лора судорожно вдохнула от неожиданности, пальцы вцепились в его плечи хватаясь за них с предупреждением, но слишком крепко сжав. Её спина врезалась в стену, он прижал её настойчиво, не оставляя пространства. Поцелуй становился глубже, влажнее, жаднее. Её губы приоткрылись под натиском, и он прорвался внутрь, разделяя с ней вкус соли слёз и дыхание с перцем. Язык скользнул внутрь, вызывая у неё сдавленное мычание, в котором смешались и злость, и голод, и то, что они так долго пытались задушить.       Его поцелуй был голодным, захлёбывающимся, как будто в каждое движение он выливал года сдерживаемой нужды. Он прижал её к стене, одной рукой сжав осветлённые волосы за её затылком, а второй схватившись за бедро, крепко, властно, будто хотел вдавить её в реальность.       Когда она издала звук похожий на писк, (стон или протест — плевать), он проглотил его, жадно заурчав ей в рот. Язык проскользнул внутрь глубже, требовательно сплётшись с её языком и вынуждая её целоваться. Вынуждая её хотеть этого, как делал это не один раз. Его тело помнило её, руки дрожали от желания, кожа горела от нужды в близости, даже если сердце до сих пор было в бинтах.       Его колено скользнуло между её бёдер, вызвав ещё одно мычание, гораздо меньше похожее на протест. Он прижал чуть сильнее, массируя её коленом сквозь джинсы, чувствуя как её ногти сильнее впиваются ему в плечи. И улыбнулся ей в рот, когда почувствовал, как её горячий язык вдруг… начал ласкать его в ответ.       Феликс выбрал именно этот момент, чтобы оторваться от неё: раскрасневшейся и смущённой. Он хрипло промурлыкал ей в губы:       — Скажи мне «остановись». Давай, Лора. Останови меня. — и беспощадно прикусил её нижнюю губу. Намеренно не рассчитав силы. Играя с огнём.       — Солги мне. Просто один раз. Скажи, что не хочешь. Что ненавидишь. Что всё прошло…       Вздрогнув, Лора осела на его колене, вцепившись в его плечи ещё сильнее. Её тело предательски отзывалось на всё, что он делал, ведь… Она так давно не трахалась, даже не мастурбировала, что, к её стыду, улетала от одного только хриплого шёпота, щекочущего её ухо.       Она попыталась отвернуться, но вопреки протесту сжала бёдра, ёрзая на его колене.       — Н-не хочу, — и солгала, как солгала тогда, два года назад, когда не знала куда деть стыд от пронизывающих обожанием глаз школьника, устремлённых на неё снизу вверх, когда…       Феликс только усмехнулся. Знакомо. Фыркнул, будто заранее знал, что она это скажет. Он читал её по касаниям, как по раскрытой книге: как её ладонь собственнически легла ему на бедро, как грудь прижалась к нему, будто хотела влезть под кожу, как пальцы вцепились в его волосы, путая, дёргая, направляя его губы к местам, которые она любила. Всё было так, как в те минуты, когда он чувствовал себя живым. Когда знал, что нужен, что без него — никак.       — Да… пожалуйста, да… — его голос дрогнул, сорвался, стал тонким, почти жалким, но сквозь это слышалось настоящее, почти дикое счастье, ведь она как будто бы снова хотела им владеть. — Продолжай… Ругайся, бей, плюйся… только не уходи.       Он вжимался в неё, губы искали кожу вслепую, как будто боялся, что в следующий момент всё исчезнет. Язык скользнул по шее, тёплый, влажный, уязвимо нежный. Он тыкался в её шею носом, как новорождённый зверёныш, и сам себе не верил. Не верил, что можно. Что его пустили. Что это — снова она. Что вкус её кожи может быть таким вкусным.       Он стонал от этих прикосновений, пока…       Пока Лора не сунула руку ему в карман.       Она нащупала телефон и быстро вытащила его, но Феликс лишь хмыкнул. Даже не попытался остановить.       — Ищи. Листай хоть до утра, — выдохнул он, без сил, почти спокойно. Его дыхание грело кожу у её ключицы. Следом был поцелуй. Потом короткий укус. А потом он втянул её кожу в губы, будто сам процесс доставлял ему удовольствие сильнее, чем ей. Будто ему нужно было не трахаться, а слиться с ней навечно.       И в этот момент…       — А кто сказал, что я что-то ищу? — прозвучало как выстрел, и Феликс замер, мгновение спустя улавливая боковым зрением вспышку камеры. Своей камеры.       Он застыл, когда вспышка камеры осветила тёмный коридор. Замер. На лице мелькнуло замешательство и тут же сменилось осознанием. Она фиксировала. То, что он делает. Доказательство. Вопрос был — для кого? Для себя? Для него? Для всего остального ебаного мира?       Но все мысли вылетели из головы, когда её пальцы снова вцепились в его волосы и дёрнули с такой силой, что в голове что-то коротко звякнуло. Он застонал низко, сдавленно и непроизвольно толкнулся бёдрами вперёд, прижимаясь к её ноге. Боль и возбуждение снова стали одним. Тем, по чём он скучал. Тем, что держало его в жизни, когда всё остальное летело в тартарары.       — Блядь… — голос сорвался, зазвенел, как ржавая струна. Где-то между унижением и кайфом. Он не сопротивлялся, когда она повела его голову вверх, открывая горло, как будто сам просил. Как будто был не человеком, а добычей у её ног. — Ты теперь ещё и… фоткаешь это, да? Серьёзно?       Он глухо усмехнулся. Всё в этом смехе было — и отчаяние, и бессилие, и готовность на всё.       А потом добавил чуть тише. Словно плевок в себя самого:       — Покажешь своим подружкам? Пусть знают, насколько я жалкая сука?       Это была насмешка над собой, над ней. Над всей этой сценой.       Но под ней пульсировало что-то другое. Не сказанное. Необратимое:       «Заметь меня. Захоти меня. Не отпускай меня»       Он впился зубами в изгиб её плеча, натянув ворот её полуоткрытой толстовки, облизал место укуса и втянул кожу губами, не желая оставаться в стороне. Пусть фоткает, пусть творит что ей захочется, только…       — Не моим. Твоим, — Её шёпот прозвучал так ласково, что он не уловил смысл.       Одним пальцем, ловко, без суеты, Лора провела по экрану и разблокировала Телеграм. А Феликс… Феликс был занят её телом. Настолько, что даже не сразу понял, что именно она делает. Его пальцы уже скользнули под молнию толстовки, и он торопливо стянул ткань вниз с её плеч, добираясь до футболки, приподнимая её и обнажая грудь, которую не трогал так много часов, что не знал такого числа.       Он был весь там, в ней. В прикосновениях. Во влажных, обкусанных сосках, к которым он тянулся ртом, как одержимый. Засасывал их по одному, облизывал языком кругами, будто заново учился её вкусу, сладко-солёному от пота, от воздуха, от её кожи. Он не замечал, как её другая рука скользнула по экрану. Как включилась камера. Как она всё это время снимала.       Первым открылся чат с той самой девицей, Оливией. Феликс, возможно, уже и забыл о ней. А вот Лора — нет. Она запомнила её ещё до того, как впервые оказалась с Феликсом на территории кампуса. Назойливые звонки по вечерам, идиотские поводы для встреч в кафе, бесконечные «помоги с тем», «поясни вот это». Типичная сучка-одногруппница, которая думает, что её «невинность» перекроет всё.       Феликс, конечно, никогда не вёлся. Но это было не важно. Важно было другое. Никто, ни одна из них, не имела права думать, что он свободен. Что он «нормальный парень», к которому можно просто подкатить. Нет. Он был занят. Необратимо.       Феликс в этот момент думал, что Лора продолжает фотографировать. Ему было плевать. Её грудь была у него во рту, и он слишком жадно обсасывал её, чтобы слышать ещё хоть что-то. Он тёрся о неё, тёплый, возбуждённый, без остатка поглощённый телом, запахом, кожей, влажным соском во рту. Его пальцы уже нетерпеливо рылись под поясом её джинсов, в знакомом тепле её тела, и он был одержим этой идеей-фикс и ничем другим.       А Лора в этот момент уже записывала кружочек-рождественский-сюрприз.       Кружочек для Оливии.       Она просто включила камеру и направила на себя, высветив вспышкой картину. Она была прижата к стене его коленом, в полурасстёгнутой одежде, со взглядом хищницы, которую поймали. С прищуром победителя и лицом, в котором возбуждение смешалось с безумием. И Феликс, шепчущий что-то невнятное, что губами скользил от одной груди к другой, задыхался, вылизывал, втягивал, прикусывал, наслаждался и, в общем-то, чхать хотел на то, что она творит с его телефоном.       Его зубы нежно скользят по её соску, прежде чем он полностью втягивает его в рот, посасывая так сильно, что её спина выгибается дугой. Сквозь пелену вожделения, затуманивающую его разум, внезапно прорывается осознание: она слишком сосредоточена не на нём, а на качестве контента. На непрерывном, чёртовом контенте. Паника пронзает его, как ледяная вода.       — Лора… не… — он пытается воскликнуть и отпрянуть от её груди, но протест утихает, когда она зарывает пальцы глубже в его волосы и наклоняет его лицо к другому соску. Дрожь сотрясает его тело, внутренний конфликт рвёт его изнутри, хотя тело с готовностью откликается, предательски, жадно. Его рука дрожат, когда он сдёргивает с неё толстовку, обнажая ещё больше кожи, которую он теперь имеет право обожать. Или портить.       — Они подумают, что ты сумасшедшая, — бормочет он прерывисто между лихорадочными лизаниями, и слова тонут в слюне и в дыхании, потому что его бёдра бесстыдно трутся о неё, выдавая, насколько сильно его возбуждает сама мысль. — Отправлять обнажённые фото… кому угодно…       Он замолкает, и на секунду в нём что-то щёлкает. Он вдруг осознаёт то, чего добивался от неё. И от себя тоже. То, в чём стыдился признаться даже мысленно. Публичности. Извращённой, возможно слишком развратной и не такой, какой он себе представлял, но не оставляющей сомнений в их связи. Порочной, но честной.       С рычанием он сильно кусает её нежную кожу, почти до кости, впиваясь в неё зубами, пока пальцы расстёгивают её джинсы. Пуговица отстёгивается. Молния громко скрежещет.       Лора лишь коротко усмехается, но смех обрывается почти сразу. Дрожь в ногах становится такой сильной, что она едва не роняет айфон, подаренный Феликсу его родителями. Влажность уже бесстыдно проступает сквозь тонкую ткань трусиков, и в тот момент, когда Феликс протискивает туда руку, всё катится к чертям.       Её кисть дёргается. Палец скользит по экрану.       И почти случайно, почти фатально нажимает «отправить».       Небольшой отрезок улетает бедной сокурснице её парня ровно в тот момент, когда Лора выдыхает ему в волосы хриплое, грязное:       — Блядь…       Феликс влезает к ней в трусы, не церемонясь, и кружочек уже отправлен. Лора дёргается от удовольствия, всхлипывает, и прежние обиды, вся злость, вся горечь рассыпаются, уступая место давно забытому, опасному кайфу от того, как её трогает её мальчик.       — Чёрт… это не всё… — невнятно бормочет она, сбивчиво, едва держась. — Там ещё… фотки… в групповой чат… — Ах—Феликс!       Он вонзает в неё пальцы точно и уверенно, слишком легко, потому что влаги столько, что звук получается неприлично хлюпающим. Он прижимает ладонь на стыке лобковых костей и начинает быстро натирать её сжавшиеся от вторжения мышцы изнутри, не ошибаясь ни на миллиметр. Он знает.       Он всегда знал, к чему это приведёт.       Телефон выскользнул из её руки и упал лицом вниз в тот самый момент, когда Лору накрыло. Она сжала бёдра, зажмурилась и взвыла, чувствуя стремительно нарастающее тепло во взмокших трусиках, а внизу живота поднималось, скручивалось в узел и натягивалось давно забытое в их общей спальне удовольствие. Спина выгнулась, рот распахнулся, и крик вырвался уже без контроля:       — Блять—БЛЯТЬ!       Феликс держал её, не давая упасть, чувствуя, как она дрожит, как сжимается вокруг его пальцев, как распадается у него в руках. Он знал, что с ней делать. Только он. Потому что она сама научила его любить себя именно так.       Ещё немного.       Ещё чуть-чуть.       Горячая влага, покрывающая его пальцы, сводила его с ума, его собственный член уже болезненно пульсировал в штанах. Он наблюдал, как она теряет контроль над собой, мечется под его прикосновениями и его будто пронизывало дозой отменного кокса. До самых костей. Каждый раз, как в первый, и он не знал как это работает, он, в преддверии её оргазма, наблюдал за её ресницами, бессвязно лепечущими губами, сжимая её пизду в своей ладони хваткой «внутри и снаружи» сильнее и трахая её до онемения собственных пальцев, наплевав на всё, на выроненный ею только что айфон, на компроматы ноунейм-девкам, да на весь ебучий мир, лишь бы она кончила на его руку, осознавав, наконец, что они нужны друг другу, как воздух.       И ей много не надо, лишь жалобно захныкать и почти извиняясь слепо потянуться за его губами, крупно сотрясаясь на его колене, когда оргазм прознает её, долгий, тягучий, обезоруживающий и вызывающий позорный румянец на щеках и слюну, стекающую по подбородку сквозь их глубокий, кусающий поцелуй.       — Недостаточно, — хрипло рычит он ей в губы, резко оторвавшись от ее перемазанных в слюне губ. Она недовольно мычит, но Феликсу нужно всего шесть секунд, чтобы стянуть джинсы с её лодыжек, приспустить собственные спортивки, закинуть её ногу себе за бедро и уткнуться в её мокрое безобразие членом, отодвинув вымоченные трусики и принявшись дразнить себя, намеренно только пристраиваясь к её щели и вздрагивая от предвкушения.       — О боже, о боже… — Головка с лёгкостью скользит внутрь и Феликс жалобно урчит, перехватив её губы снова, посасывая, облизывая и прикусывая их: она редко бывает такой податливой, он и это ещё один кинк в его копилочку.       — Скучал… по тебе… так сильно… — Он толкнулся глубже и Лора дёрнула бёдрами, играя ими и усаживаясь на его члене с выдохом, граничащим с удовлетворением. Иной интерпретации и быть не могло, ведь она точно сдалась ему, наконец-то, сменив отстранение на объятия, и обвила его шею руками. Он низко, гулко простонал, растягиваясь в обожающей гримасе, когда она толкнулась ему навстречу, подтянула вторую ногу вверх и обхватила его талию, вынуждая прижать себя к стене всю и трахать навесу.       — Ох, блять, зря я забросил качалку… — фыркнул Феликс, перехватывая её сочные бёдра поудобнее и вонзаясь в её горячую пизду до упора, до звёздочек в глазах. Преодолей свой предел или умри — ебучая норма в стенах их дома.       Она была такой мокрой, что он едва чувствовал собственный член. Он почти нервно рассмеялся тяжело прижавшись лбом к её лбу. Каждый нерв в его теле пел — это дом, это его место, глубоко внутри женщины, и яхта отца с блэк джеком и шлюхами с ней и рядом не стояли.       Он ускорился, коридор пронзили ритмичные шлепки кожи о кожу, а она и не отставляла, подставляя бёдра сама под нужный угол и стремясь к тому кайфу, которого им так не хватало последние мучительные месяцы. Их тела сталкивались всё быстрее, громче, её стенки восхитительно трепетали вокруг его члена с каждым толчком. Он жадно лизал её рот, пробуя на вкус её вздохи, глотая её стоны, и воруя её кислород.       — С-скажи это, — требовал он, задыхаясь, впиваясь пальцами в её бёдра. — Скажи, что ты моя. Скажи, не уйдёшь… — на последнем слове его голос дрогнул, отчаяние проступило сквозь пылкую страсть.       — Я… а-а… я не… — Лора спотыкалась на каждом слове, но не из-за стыда, а из-за боли желания, которая рвала её на части. Волна экстаза поднималась из глубины, из самого чёрта, из того места, где она всегда прятала свою слабость, и где теперь билось его имя. Её тело начинало предательски сжиматься, спазм за спазмом, всё ближе к краю.       — К хуям всех, блядь! — её голос сорвался на бранный, отчаянный хрип. В ней просыпалась ярость, грозившая Феликсу вечностью. — Твоих друзей, твоих родственничков, твоих шлюх и пидорасов из колледжа! К хуям всех, Феликс, слышишь?!       Её бёдра начинали дёргаться в судорогах, колени подкашивались, и она с такой силой вцепилась пальцами в его волосы, будто хотела вплавить его в свою кожу, в свою грудь, в себя всю. Её спина выгнулась, живот дрожал, дыхание рвалось в клочья. И в кульминации, когда всё вокруг уже исчезало (телефон, разбитая посуда, проклятый кружочек, и даже их вина) и остались только она и он, она заорала в потолок:       — ТЫ МОЙ, БЛЯДЬ! МОЙ, МОЯ СУЧКА, МОЙ МАЛОЛЕТНИЙ ПАЦАН, И ПОШЛИ ВСЕ НАХУЙ!       Оргазм разорвал её, как электротоком. Её киска сжала его член ритмичной пульсацией, едва не лишив его равновесия. Лора дрожала, словно в конвульсиях, стонала сквозь стиснутые зубы, выгибалась, пока её руки держали его, прижимали, душили любовью, как болезнью. Эта женщина — ураган, псих, ведьма, яд. И она только что призналась ему в любви самым ебанутым способом на свете.       Её крик — как удар током по позвоночнику. Феликса буквально дёрнуло, бёдра рванулись вперёд сами, будто тело уже не слушалось. Слова Лоры, грязные, бешеные, собственнические, прострелили его насквозь, как если бы она выжгла на нём клеймо: мой. Её. Только её. Без шансов, без отсрочки, перед богами, чёртами и ебучей фронтальной камерой.       Он зарычал. По-настоящему, низко, с надрывом, как будто что-то в нём оборвалось, и вогнал себя в её трепещущие стенки до предела. Внутрь. До основания. Остановился. Внутренности Лоры сжались, заколыхались, дёрнулись в сладкой агонии.       И всё. Пошло. По. Пизде.       Он кончил в неё горячо, судорожно, пульсируя из глубины, как будто с каждым рывком выбрасывал всё, что копилось месяцы. Он опустился вперёд, прижав лоб к стене рядом с её лицом, выдыхая прямо ей в висок, прерывисто, будто только что пробежал марафон сквозь ад. Их потные груди стучали в унисон, липли друг к другу, как два сердца в одном теле.       Он не сразу смог заговорить. Слова рвались наружу, но горели в горле.       — Всегда твой… — прошептал он наконец, сипло, почти нежно, — Только твой. Ещё с того дня…       Поцелуй упал на её ключицу, неровный, сбивчивый, неуверенный, но настоящий. Как обещание. Как капкан, в который он сам с радостью влез.       — Даже когда ты меня ненавидишь.       Он осторожно, почти ласково, опустил её ноги на пол, но рук не убрал. Держал крепко, будто боялся, что она исчезнет, испарится, разлетится на куски. А она стояла, прижавшись лбом к его щеке, трясущаяся, живая, настоящая.       — Н-никогда… — Лора рыкнула ему в ухо так тихо, что это прозвучало опаснее любого крика. И при всей этой предупреждающей интонации она отпустила его волосы неожиданно нежно. Пальцы прошлись вдоль затылка, как будто стирали боль, которую только что сама же в него вколачивала.       Руки тут же потянулись к его лицу. Не спросили. Просто взяли.       Она поймала его взгляд. У него он был ошеломлённый, почти детский, до идиотизма влюблённый. У неё — уставший, выжатый, но уже снова твёрдый. Уверенный. Как будто она только что приняла решение и теперь не собиралась отступать.       — Никогда не говори так о себе, Феликс, — произнесла она жёстко. — Понял? — Пальцы сжали его щёки, заставляя смотреть на неё. Не в пол, не в стену, на неё. — Ты лучшее, что случалось в моей жизни, слышишь? — Она сказала это так, будто ругалась. Будто это тоже приказ. Будто это правда, за которую она готова драться, с ним в том числе если придётся. — Повтори.       Пауза повисла короткой, плотной.       И в этой фразе не было упрёка, а скорее ещё одна скрытая попытка убедиться, ведь… Лора хотела уйти не потому, что разлюбила.       А потому что верила: он заслуживает быть счастливым.       Только вот что, блядь, делать, если его счастье — это она?       У него дыхание сбилось от её слов. Глаза чуть расширились, и он начал искать на её лице привычное. Подвох. Жалость. Манипуляцию. Хоть что-нибудь, что позволило бы не верить. Но в ответ встретил только усталую, железную уверенность, которая смотрела прямо в него и не моргала.       Медленно, осторожно, будто боялся спугнуть, он поднял руки и накрыл её ладони своими, там, где они держали его щёки. Большими пальцами провёл по костяшкам, едва касаясь, робко приоткрыв ещё влажные губы:       — Я… лучший, — Голос был густой от слёз и от чего-то опасно похожего на благоговение. На распухших губах дрогнула крошечная, неровная улыбка.       — Даже когда я… — он неопределённо махнул рукой в сторону всего этого пиздеца вокруг. Разбитое стекло. Чемодан, вывернутый наизнанку. Телефон на плитке, который до сих пор бесился вибрацией, как напоминание о последствиях.       Он сглотнул и сказал тише, честнее:       — Ты тоже моя.       Пауза. На секунду он будто сам удивился, что имеет право так говорить.       — Сумасшедшая. Злая. И идеальная.       Он ткнулся носом в её нос, неловко, по-детски ласково, как будто пытался вернуть себе право на нежность после всего, что они только что устроили.       — Мы разберёмся. Да?       Это не было вопросом. Это было переводом на человеческий:       Останься. Борись. Если надо — сожжём мир к хуям вместе.

***

      Какое-то время после коридора они оба делали вид, что друг друга не существует. Не в смысле «мы разошлись», а в том мерзком, взрослом и тупом смысле, когда тело уже всё сказало, а голова ещё не успела догнать и теперь мечется, ищет, где спрятаться. Секс не лечит четыре месяца разлуки. Он просто срывает пробку, оставляя гремучую смесь из проблем откытой.       Лора никуда не ушла. Это было главное. Но и «осталась» тоже звучало слишком красиво для того, что происходило на самом деле.       Она ушла в ванну почти сразу, хлопнув дверью, не бросив ни слова напоследок. Просто исчезла из коридора. Тёплая вода шумела долго. Пар заползал в потолок. Снаружи квартиры стояла странная, сухая тишина.       Феликс за это время собрал то, что можно было собрать. Дёргано, на автомате и существенными паузами, когда зависал и втыкал в стену. Чемодан он закрыл. Разбитое стекло убрал в пакет, дважды порезав палец, но даже не заметив, пока кровь не капнула на плитку. Телефон он не поднимал. Он лежал там же, где упал, и иногда вздрагивал, как живой, вибрацией. Тупым, настойчивым «эй, вы там совсем ебанулись?».       После душа Лора в домашней футболке просто прошла мимо него в спальню и закрыла дверь. Не на ключ, конечно. Лора не запиралась на ключ. Это было бы слишком. Но Феликс, стоя в коридоре, вдруг понял, что не решается войти. Не потому что не хотел. А потому что боялся попасть не в спальню, а в её голову. А там, он знал, легко умереть.       За дверью шуршали вещи. Сначала быстро, потом медленнее. Лора возвращала всё на места с таким упрямством, будто могла этим движением отмотать вечер назад. Как будто если аккуратно сложить футболку, можно аккуратно сложить и психику. Она ходила туда-сюда, открывала ящики, хлопала дверцами шкафов, выдвигала комод, потом замирала. И тишина после этих звуков была хуже самих звуков.       Феликс сидел на кухне. Просто сидел.       Не пил, не ел, не курил, не листал телефон. Он смотрел в одну точку, как будто пытался оттуда вытащить объяснение. Или ответ. Или себя. Свет на кухне был белый и противный. Лампа жужжала. Часы тикали слишком громко, как в плохом фильме.       Полночь подкралась незаметно.       Дверь спальни наконец открылась, и Лора выползла из своей берлоги. Именно выползла. Не вышла красиво, не появилась. Она выглядела так, будто сама с собой подралась и теперь решила проверить, не умер ли противник. Лицо спокойное, но глаза — нет. Глаза выдавали всё.       Феликс вскочил так резко, будто его подстрелили. Стул скрипнул. Он сглотнул, и этот звук почему-то прозвучал в тишине слишком громко. Он смотрел на неё осторожно. Внимательно. Почти виновато.       И Лора увидела это. Увидела страх в его взгляде.       Не тот страх, который бывает в драме и красивых сценах. А тот, настоящий, бытовой: «а вдруг ты снова сорвёшься», «а вдруг ты снова ударишь», «а вдруг сейчас будет опять».       Её горло сжалось. Она остановилась в дверном проёме кухни и на секунду будто потеряла воздух.       — Слушай… — выдохнула она.       Он дёрнулся на звук её голоса так резко, будто его током ударило. Голова вскинулась, пальцы судорожно вцепились в край кухонной стойки. За окном лунный свет проливался в стекло, резал кухню на полосы и тени, ложился на острые линии его лица и подчёркивал всё, что он сам бы сейчас предпочёл спрятать. Бледнеющий след на щеке. Усталость в глазах. Это выжатое, голое «я тут», которое не замаскировать никакой бравадой.       Он сделал шаг. Очень осторожно. И остановился почти сразу, потому что увидел, как она напряглась.       — …Да? — голос вышел хриплый, нерешительный. Не его привычный. Не тот, который рычал в коридоре. Этот был тоньше, беззащитнее перед ней. Только перед ней.       Одна рука поднялась на полпути и зависла между ними. Пальцы дрогнули, будто он сам не понял, что делает. То ли тянулся к ней, чтобы успокоить. То ли просил, чтобы она успокоила его. То ли просто проверял, можно ли вообще ещё… трогать.       Тишина растянулась плотной, тяжёлой резиной. В ней было всё, что они не сказали. Всё, что откладывали на потом. Всё, что страшно произносить после того, как вы друг другу в лицо наорали и чуть не разрушили жизнь.       И наконец он рискнул озвучить то, что сидело в нём после каждой блядской ссоры.       — Ты… всё ещё злишься на меня?       На самом деле это звучало иначе. В подтексте. В том, как он держал руку в воздухе и не смел сделать последний сантиметр.       Мы в порядке? Ты останешься? Мне можно тебя трогать?       — Я не… — Лора начала и тут же застряла на этом «не», как на кости в горле. Его вопрос ударил сильнее, чем хотелось признать. Не потому что он был несправедливым, а потому что был слишком… честным. Его уверенность во время секса и эта бесхребетность в жизни разрывали её пополам. Как так вообще получалось? Там, в коридоре, он лез к ней в трусы и не стеснялся, а сейчас стоял перед ней с рукой в воздухе, как будто она могла ему её по локоть откусить при неверном движении.       Неужели она настолько его пугала? Настолько? Что он боялся лишний раз вдохнуть?       — Я не злюсь, — устало выдохнула она и прикрыла лицо ладонями, будто пыталась отгородиться от собственного стыда. Потом провела руками по волосам, взъерошив их до беспорядка, как всегда делала, когда мысли становились слишком громкими.       Она подошла к стулу, села за стол без какой-то позы или театральности Просто обречённо плюхнулась, понимая, что бежать некуда.       — Нам надо поговорить. Сядь.       Кадык дёрнулся, когда он тяжело сглотнул, но он подчинился сразу. Без споров. Он выдвинул стул напротив неё аккуратно, почти выверенно, как будто одно неловкое движение могло разбить этот хрупкий мир вдребезги.       Сел. Спина стала слишком ровной, слишком натянутой. Локти встали на стол как по команде, пальцы сцепились друг с другом слишком крепко, до побелевших костяшек. Он выглядел так, будто готовился не к разговору, а к экзамену. Или удару.       — Окей, — выдохнул он. Голос вышел почти детским. Он поднял на неё взгляд из-под тёмных ресниц, и в этом взгляде было всё сразу. Настороженность. Надежда. И тупая, упрямая готовность терпеть, лишь бы она не ушла.       — Говори. Я слушаю.       Но под этой послушностью его тело выдавало правду. Колено под столом подпрыгивало быстро, мелко, нервно, будто он пытался вытрясти из себя тревогу. В животе у него крутило. Это могло быть примирение. А могло быть затишье перед новым взрывом. И он заранее напрягся, будто собирался пережить любой исход.       Только, пожалуйста… не ломай меня снова.       Звук дёргающегося колена под столом раздражал Лору, но она не подавала виду, не комментировала, лишь потёрла лоб, думая как начать.       — Феликс, мы… вместе уже два года. Живём в квартире вместе официально недавно, а до этого твоя семья даже не знала, что с тобой живет женщина старше тебя на одиннадцать лет. — Начала Лора, не глядя ему в глаза. Если бы она посмотрела, она бы увидела мальчика, на чьём шестнадцатилетнем лице сидела в этой самой квартире после его занятий в школе. Если бы взглянула, вспомнила бы, как растягивала зад шестнадцатилетнего мальчика обильной смазкой на своих пальцах, чтобы трахнуть его резиновым членом. Не для того чтобы он понял что-то об ориентации, нет. А чтобы он никому не смог рассказать, что к нему присосалась взрослая женщина-пиявка, которая трахает его молодое тело и живет в его доме. — В общем… я… — Голос дрогнул. Она отвратительна. Феликс был ребёнком, он все ещё ребёнок. — Мне жаль… — она всё еще не смотрела на него, хоть и узор на столе становился все более расплывчатым из-за наворачивавшихся слёз. — Мне нельзя было так с тобой… — И неважно, что Феликс сам влюбился. И неважно, что Феликс первый обезумел от её серых бездонных глаз, когда она била ему татуировку. Она должна была отказать, оттолкнуть его, когда он неумело стянул с неё кожаные штаны и зарылся ртом в её пизду, жалобно мявкая и нализывая её, знать не зная где там клитор. Но она не сделала этого, наоборот направив его, притянув и завладев его жизнью сперва с меркантильной целью: перестать снимать квартиру. А после утонув в вине за то, что творила с этим добрым мальчиком, что жарил ей блинчики по утрам. — Прости… — Мысли сжирали её и она попросту упала лицом в свои ладони, не в силах больше сдерживать эмоции. Она не плакала, потому что не умела, это был скорее хрип и вой обессиленной женщины, которая зашла слишком далеко.       Его колено, доселе лихорадочно подпрыгивавшее под столом, замерло в воздухе, будто удар током прошёл по позвоночнику. Её «прости» резануло сильнее, чем любой крик, чем звон последней пощёчины, что до сих пор горел на его щеке. Всё тело Феликса тут же сжалось в единый ком: глаза расширились, грудь не смогла вдохнуть. Он не видел её такой с тех пор, как… Да никогда не видел. Без щита, зубов и когтей.       И этот страх, не за себя, а за неё, накрыл с головой.       Инстинкт заорал: «Беги!». Оторвись, выйди, не смотри, как она сгорает прямо при тебе. Но сильнее, громче, глубже взывал другой: тот, что полгода жил с дырой в груди. И он шагнул вперёд, бросился, как пёс, которого позвали домой.       Лора даже не успела осознать, как его стул скрежетнул назад, а он уже стоял на коленях рядом. Не красиво, не киношно, больно ударившись о ножку стола, зацепившись рукавом, чуть не наебнувшись, но в стремлении доказать.       Он вцепился в её локти, ладони дрожали, но держали. Настойчиво, почти отчаянно он подтянул её вверх, вынуждая раскрыться, хотя бы немного.       — Нет, — прохрипел он, охрипшим, сломанным голосом, от которого сжималось горло. — Нет, блядь. Не смей.       Он наклонился ближе, почти прижавшись лбом к её щеке, пока не увидел её глаза. Не позволил спрятаться. Поднял её лицо, несмотря на то, как она пыталась отвернуться. Его пальцы стирали слёзы, растирая их, как будто пытались стереть с неё вину.       — Не смей, слышишь?.. Не смей просить прощения. — Он дрожал. В каждом слове было столько злой нежности, что можно было порезаться. — Ты думаешь, я не знал, во что лезу? Ты серьёзно?       Улыбка появилась на его губах, безобразно перекошенная, безрадостная до боли, но живая.       — Шестнадцать или нет, но я тебя сам нашёл! Я за тобой бегал, как идиот. Я УМОЛЯЛ! Помнишь? У твоего салона. Под дождём. Вся одежда в хлам, ботинки промокли, губы синие — плевать…       — Ты умолял не об этом! — взорвалась Лора, вскидывая руки. Это был крик, скорее в пустоту, чем на него. Просто сорвавшееся с языка отчаяние. Но Феликс всё равно вздрогнул. Незаметно, едва. Но она заметила. И тут же сдулась, отступив назад, будто инстинктивно пыталась стать меньше, тише, безопаснее.       — П-прости, — прошептала она, не выдерживая взгляда. Не столько за крик, а за то, ч что неосознанно пугала. За то, что сделала его таким.       Она медленно подняла на него глаза и в них было столько вины, что Феликс инстинктивно напрягся, как перед чем-то необратимым.       — Я изнасиловала тебя, — сказала она спокойно. Слишком спокойно. Так люди признаются не в грехе, а в приговоре.       Он открыл рот, но слов не нашёл. Она не дала ему перебить:       — Ты мог уйти, если бы сказал. Я бы… я бы отстала, если бы ты тогда попытался сбежать. Но ты не сбежал, и я… — её голос задрожал, но она заставила себя закончить: — Феликс, скажи честно. Всё, что между нами… Это любовь? Или… или… — Он снова набрал воздуха, чтобы вставить слово, но не успел, вылупившись на неё — …или стокгольмский синдром?       Она говорила это как женщина, которая каждую ночь жила в той сцене снова. Где всё было не эротикой, а временной петлёй предательства бесконечного доверия мальчика, что влюбился в неё без памяти. Где каждое «да» из его уст казалось ей выбитым насильно, посредством страха и зависимости от её признания. Где она, взрослая, сильная и опытная воспользовалась его любовью.       Ей не нужно было сочувствие. Не нужны были отговорки. Она ждала только одного.       Ужаса в его глазах.       Но этот… термин тяжело повис в воздухе между ними.       Стокгольмский синдром.       У Феликса кровь заледенела. На секунду мир сдвинулся, словно его качнуло: перед глазами короткая вспышка, где он, прижатый под её весом, рыдает ей в плечо, пока её пальцы методично раскрывают его, лишая защиты. Живот скручивает от стыда.       Но затем… туман в голове рассеялся. Вместо стыда — ярость. Настоящая, рвущаяся наружу.       Руки Феликса с грохотом упали на стол. Стекло зазвенело. Он резко вскочил, нависая над ней, худощавое тело дрожало от бешенства.       — Никогда в жизни не смей ТАК о НАС говорить! — взорвался он. Голос рвался из груди, хриплый, надорванный, будто этим криком он вырывал из себя проклятье. — Стокгольмский синдром?! Ты, блядь, совсем ебанулась, Лора?!       Он ходил по кухне, как волк в клетке. Пальцы цеплялись за волосы, растрёпывали их ещё сильнее, потому что ему нужно было куда-то деть руки, чтобы что-нибудь не разъебать.       — ДА, я плакал в первый раз! ДА, мне было БОЛЬНО! ДА, я чувствовал себя грязным, потому что этот ебаный мир ТАК мне сказал! — Он почти орал. — Но я ушёл? НЕТ! Перестал хотеть тебя? ДА ХУЙ ТАМ!       Он развернулся обратно, врезался в неё взглядом. Обе руки поставил на стол, склонился вперёд, почти в упор, до дрожи, до жара, до столкновения дыханий.       — А знаешь, почему? — голос упал до почти шипящего шёпота. — Пока ты там грызла себя за то, что испортила бедного невинного мальчика… Я, блять, учился тебя любить.       Его взгляд был красноречивее любого крика или едкого шёпота, которые срывались из его уст. Лора зарделась и слегка поёжилась, но не смогла оторваться от уверенности, которая горела в его глазах.       Он всегда умел так кричать?       Она снова всхлипнула, отчаянно вставляя протест, будто хваталась за последние обломки собственной вины:       — Это и звучит как стокгольмский синдром, Феликс! — голос дрогнул, сорвался на взвизг. — Ты боялся меня… и научился жить с этим! Учился получать удовольствие от…       Она сглотнула, не в силах произнести это сразу.       — …от боли. От жестокости! — сказала наконец, почти шепча, будто эти слова жгли ей рот. Глаза налились слезами ещё больше. Лицо залито, дыхание рваное, грудь подскакивала от каждого судорожного вдоха. — И я… и что хуже… мне… мне нравилось это… Нравилось, блядь, что я с тобой делаю! — Её голос сорвался в тонкий, жалкий писк, почти детский, как у человека, который больше не знал, что сказать, чтобы себя защитить.       Но под этими словами уже дрожала другая, едва уловимая надежда:       «Скажи, что это не так. Сотри это с меня, пожалуйста.»       Он хохотнул. Резко, громко и горько. Даже не смех, а судорога, почти уродливая в своей безысходности.       Феликс резко опустился обратно на стул, ссутулившись, и закрыл лицо руками. Плечи вздрагивали в безрадостных, душащих смешках, но не от веселья, а от того, как отчаянно он больше не знал, смеяться или рыдать.       Когда он наконец поднял голову, глаза у него были красные, будто прожжённые изнутри, но в них плескалась ясность.       — Столькольмский, блядь, синдром, ну ебануться… — усмехнулся он злобно, шмыгнув носом и вытерев сопли тыльной стороной ладони. — Интересно, а три дня спустя, когда я приполз к тебе в хату и УМОЛЯЛ выебать меня снова — тебе норм было с нашим «синдромом», да?       Он вдруг подался вперёд, не мигая уставившись в неё взглядом, как гвоздём в дерево: вбитым, прямо и без жалости.       — Ты вообще когда-нибудь думала, что, может, мне нравится боль? Что я жажду унижения, потому что оно делает кайф ярче? Что я годами чувствовал себя пустым, никому не нужным куском дерьма, пока в моей жизни, представь себе, ТЫ не появилась?       Голос стал тише. Точнее. Почти интимным, как шепот на ухо во тьме:       — Ты не создала монстра, Лора. Ты просто поднесла зеркало мальчику, который уже тонул во тьме и сказала, что то, что он там видит — красиво.       Он протянул руку и резко схватил её за запястье.       — Хватит переписывать прошлое, чтобы повесить на себя вину, Лора. Мы оба ебнутые психи, просто прими это. Нам просто суждено быть вместе.       Лора вздрогнула, когда его пальцы сомкнулись на её запястье: в этом хвате не было ни угрозы, ни игры, ни привычной их ебанутой «динамики», а только правда. Тяжёлая. Живая. Такая, от которой нельзя отвернуться и сделать вид, что «ну это просто эмоции».       Он держал и не давил, но при желании не дал бы вырвать руку. Просто держал, как фиксируют вывих: аккуратно, но так, чтобы ты не смогла снова вывернуться в своё «мне похуй».       Его слова не поглаживали её по голове, никакой жалости в духе «бедная ты моя». Он не пытался её лечить. Он её, блядь, знал, как облупленную, видел и не моргал.       И Лора чувствовала, как у неё внутри трещит этот выстроенный каркас «я всё контролирую». Как осыпается штукатурка. Как с неё сдирают слой за слоем и остаётся только голая живая сущность, беззащитная в своём уродстве и прекрасная в его глазах.       Феликс просто вздохнул и потянул её к себе, будто решение было принято без неё, и плевать на её мнение. Обнял, как обнимают то, что больше не выпустят из рук, потому что один раз уже почти потеряли.       Лора застыла в первую секунду, как перед ударом. Тело автоматически ждало продолжения войны. Но вместо удара в неё пришло тепло: его грудь, ровная и живая; его сердце, глухо бьющееся ей в висок; его руки, нежные и ласковые при всей своей выносливости.       Он не давил на неё, но она откуда-то знала, что не смогла бы вырваться.       И у неё в какой-то момент… сдались мышцы.       Сначала пальцы разжались на секунду, будто забыли, как держать оборону. Потом плечи чуть опали. Потом весь этот проклятый панцирь, в котором она жила последние месяцы, потому что иначе она бы сдохла от стыда.       Из горла вырвался всхлип. Не красивый и не киношный. Уродливый в своей честности, и Лора сама потянулась к нему, как к единственной опоре, которой можно довериться.       Вжалась лбом ему в шею, спрятала лицо в плечо, судорожно вцепившись ладонями в его футболку на спине, скрутив ткань в кулаках, будто опасалась, что если его не держать, он передумает, уйдёт, станет… нормальным.       — Прости… — выдохнула Лора ему в плечо дрожащим голосом. — Господи, Феликс… прости меня…       И вот тут он не сказал ничего умного.       Не начал «нет-нет, всё хорошо». Не стал строить терапевта.       Он просто тихо усмехнулся, почти злорадно, как будто поймал её на самом страшном: на том, что она не железная, сжав крепче в объятиях.       Истерика захватила её сознание, она рыдала яростно, горько, с яростью к себе, от которой хотелось биться головой об стену. Пальцы вцепились в его футболку над лопатками намертво, как крючья. Ей было нужно держаться хоть за что-то, иначе она бы просто рассыпалась прямо на кухне.       А он медленно раскачивал её, победно улыбаясь поверх её макушки. Как хрупкий груз. Как ребёнка. Как-то, что любишь и боишься потерять, даже когда оно тебя кусает, одной рукой распутывая её спутавшиеся волосы, а другой вычерчивая круги между лопаток, успокаивая.       — Тшш… — выдохнул он ей в макушку, невесомо касаясь губами её волос. — Я здесь.       Он чуть отстранился, ровно настолько, чтобы увидеть её лицо, невольно залюбовавшись распухшими веками, красным носом и потёкшей тушью. Он почувствовал себя мудаком в желании сделать комплимент её слезам, а потому отбросил эту идею: они же точно снова посрутся, «к бабке не ходи».       Вместо комплимента он криво улыбнулся, по-детски даже. И с такой любовью, что у Лоры внутри что-то сжалось в груди, болезненным теплом разливаясь там, где было холодно много одиноких дней.       — Пойдём, babe, — сказал он просто, будто это самая нормальная вещь в мире. — Умоемся, а потом закажем жареной курочки и будем смотреть тупые китайские боевики до самого рассвета, ммм?       Он словил пальцами её растерянный протест, пригладив распахнувшиеся губы и убеждая её сомкнуть их обратно под давлением. Провёл подушечками вдоль её скулы, поднялся выше, чтобы убрать ей растрёпанные их страстной жизнью волосы ей за ухо. Поцеловал в висок, невольно зардевшись от нежности.       После чего отстранился, чтобы поиграть бровями и добавить:       — Мы же оба знаем, как ты любишь полуголых китайских мужиков. — и подмигнул, как будто…       Как будто этих четырёх месяцев не было.       Как будто не было этих двух лет ада и самобичевания.       Как будто она никогда не была…       Монстром.

***

      Позже, уже в постели, когда квартира окончательно затихла и даже стены перестали слушать их, Лора лежала, вцепившись в его тепло с голодным аппетитом. Простыня сбилась комом где-то в ногах, подушка пахла шампунем и тёплой водой, а Феликс и не против был её обезьяньей настойчивости. Он обнял её, усмехаясь её попыткам взять его в плен ногами, а его дыхание касалось её шеи, как осторожные поцелуи. Лора чувствовала его ладонь, щекочущую её талию, чувствовала пальцы, изредка игриво заползающие под футболку.       Она привыкла мёрзнуть в этой постели. Лежать в одиночестве и слышишь чужое дыхание через стену, и бояться, что привычного тепла и комфорта не будет больше вообще никогда.       Что она сама себя изгнала. Что заслужила.       Феликс, несмотря на свою почти «ангельскую» внешность, был тем, кто не умел любить наполовину. Он мог быть утончённым, мягким, красивым до злости, но внутри у него жила какая-то упрямая сила. Не показная «мужицкая» из дешёвых фильмов, а такая, которая упрямо не даёт ему отступать даже, когда страшно.       И Лора вдруг поняла простую, стыдную вещь: возможно, им и правда не положено быть «правильными». Они не из тех пар, про которых пишут в соцсетях. Они не выглаженные, не идеальные, а истеричные, изломанно-громкие, с острыми углами и дурацкими демонами, которые у нормальных людей считаются ред флагами по умолчанию.       Но, чёрт возьми, они нашли друг друга именно такими. И если любовь достаточно сильная, она не делает из тебя святого. Она не стирает твои кривые места. Она просто учит держаться друг друга, выбирать снова и снова, принимать все недостатки, чтобы любить и их.       Даже когда ты ненавидишь себя. Даже когда тебе кажется, что ты чудовище.       Даже когда весь мир против.       Лора закрыла глаза, чувствуя, как Феликс зарылся носом ей в волосы и впервые за долгое время позволила себе расслабиться полностью, засыпая на его груди.       Не думая, не анализируя, а просто принимая как есть: он больше не позволит ей мёрзнуть.       Никогда.