Ошибка в матрице судьбы

Тишина Сердцевины была обманчива. Её глушил не грохот кузниц — они умолкли на ночь. Её давило присутствие. Оно висело в воздухе, плотное и беззвучное, как запах озона перед ударом молнии. Ива-но-Ха стояла спиной к пустующей кузне, лицом к гладкой стене пещеры, которая служила ей зеркалом. В отполированном камне отражалась её фигура, прямая и неподвижная. И два пятна алого света там, где должны были быть глаза. Она не дышала. Не могла. Её лёгкие были скованы невидимыми тисками. Внутри черепа, там, где жили её мысли, её память, её ярость, хозяйничал чужой. Не голос. Не личность. Это было похоже на чистый, безэмоциональный алгоритм, вшитый прямо в синапсы. Когда он активировался, её собственное сознание отступало, становясь пассивным наблюдателем, заключённым в парализованном теле. Перед ней, из самой тени, материализовался Он. Человек в маске. Не маска-личина, а гладкая, полированная пустота из чёрного материала, поглощавшего свет. Ни глаз, ни рта, лишь слабая рябь на поверхности, будто камень на дне глубокого озера. — Отчёт, — прозвучало в её сознании. Не через уши. Слово возникло сразу в центре разума, холодное и чёткое, как удар лезвием по льду. Её губы разомкнулись сами. Голос, который вырвался наружу, был её голосом, но лишённым всего, что делало её ей — усталости, скрытой ярости, горькой мудрости. Звучал только металл. — Проект «Глубокое Логово» ускорен. Старейшины верят, что строят убежище. Ёхан внес изменения в чертежи по моему… по вашему указанию. Теперь тоннели имеют структурные слабости в узлах K-7 и L-12. При активации печатей обрушения пойдут по расчётным векторам, уничтожая склады «подарков» и жилой сектор инженеров из-за моря. — Эффективность калибровки войск? — Горо рвётся в бой. Его амбиции растут. Он эффективен как молот. Его лояльность… условна. Он верит в величие Вершин. В вашу помощь видит средство. — Верно. Он — средство. Как и ты. — В «голосе» маски не было ни презрения, ни одобрения. Констатация факта. — Его амбиции направьте на Коноху. Пусть жаждет сокрушить Лист. Это отвлечёт их. Внутри своего заточения истинная Ива-но-Ха металась, как зверь в клетке. Она слышала это. Слышала, как её язык, её авторитет используются, чтобы вести её народ на убой, чтобы сделать их ненавистниками тех, кого они даже не знали. И глубоко, под слоем ужаса и бессилия, тлела иная ярость. Не на Коноху. На них. На этих призраков из-за моря, что считали её народ расходным материалом, а её — удобным микрофоном. — Коноха… сильна, — механически произнес её голос, озвучивая данные, загруженные в неё. — Прямой штурм через год будет иметь вероятность успеха 34%. Высокие потери. — Нам не нужен штурм. Нам нужен пожар у их порога. Яркий, долгий, отвлекающий всё их внимание. Пока истинный удар готовится в другом месте. Ваша задача — гореть. Ярко. — В «голосе» впервые промелькнул оттенок… чего? Нетерпения? — Второй этап снабжения прибывает через месяц. В нём будут инструменты для «пожара». Вы изучите их и внедрите. — Слушаюсь. Маска повернулась, её безликая поверхность на мгновение отразила жуткое сияние её алых глаз. — Не забывай, сосуд. Твоя деревня, твоя власть, твоя жизнь — существуют, пока ты полезна. День, когда польза закончится… — Маска не договорила. Угроза висела в воздухе, более весомая, чем все горы вокруг. Он растворился, словно его и не было. Тиски в сознании Ива-но-Ха ослабли. Алый свет погас. Она рухнула на колени, давясь беззвучными рыданиями, тело билось в конвульсиях возвращающегося контроля. Она была свободна. И в этой свободе было в сто раз больнее. Она выползла к своему уступу, глядя в чёрную бездну спящей кузницы. «Сосуд. Средство. Пожар.» Слова жгли изнутри. Они были не просто оскорблением. Они были диагнозом. Её и её народ считали предметами. И предметам не положено иметь свою волю, свою месть. Но в её жилах текла не вода. Текла лава — медленная, упрямая, способная годами копиться в глубине, чтобы потом извергнуться и поглотить всё. Они хотели пожара у порога Конохи? Хорошо. Она даст им пожар. Но огонь — штука непредсказуемая. Он может сжечь и тех, кто его разжёг. Её план саботажа в «Глубоком Логове» был первым угольком. Но нужна была большая игра. Нужно было найти способ ударить не по наёмникам, не по снабжению, а по самим хозяевам. По тем, кто скрывается за маской. Она не знала, кто они. Но они допустили одну ошибку. Они недооценили её ненависть. Не ненависть к Конохе, которую она едва знала. А ненависть раба к хозяину. Ненависть горы к тем, кто пытается её сверлить. Она поднялась, вытерев лицо. В тёмном отражении скалы теперь смотрела на неё не марионетка, а Каге. Пусть с искалеченной волей, но всё ещё правитель. У неё был год. Год, чтобы под личиной покорного сосуда выстроить не просто мину замедленного действия, а ловушку с обратной связью. Она начнёт требовать больше ресурсов, больше техник под предлогом «создания более яркого пожара». Каждую полученную технику она будет изучать не для использования, а для понимания их стиля, их логики, их слабых мест. А потом… потом, когда они решат, что сосуд готов и можно выливать содержимое на врага, она сделает последнее, что они от неё ожидают. Она развернёт горлышко. Не в сторону Конохи. А в сторону моря. В сторону тех, кто считает, что может лепить из живой плоти и каменных душ что угодно. Она посмотрела на свои руки в полутьме. Они дрожали. От слабости. От ярости. От бессилия. И от леденящей, чудовищной решимости. Они думали, что лепят из неё орудие. Они не поняли, что взяли в руки нестабильный реактив. И теперь им оставалось лишь ждать, когда их безупречный, холодный расчёт столкнётся с одним-единственным, непросчитываемым фактором — яростью униженного камня, который помнит, что когда-то был сердцем вулкана. Луна заглянула в высокое окно пещеры, осветив её лицо. Никакого алого света. Только мокрые от слёз щёки и сухие, как трещины на засохшей глине, губы, сложившиеся в подобие улыбки. Обещание. Себе и им. «Разожгите свой пожар, господа, — прошептала она в пустоту. — Я позабочусь о том, чтобы вы сгорели в нём первыми. Это будет мой подарок. От всего сердца.» Внизу, в глубине гор, тикали часы, отсчитывающие время до чужой войны. А в её груди завёлся иной, невидимый механизм, отсчитывающий время до личной мести. ............ На следующее утро. Час «когда бы ещё поспать, но мир опять рушится». Мозг, словно перегруженный системный терминал, выдавал тревожные сводки: Глава клана Узумаки, мужик с бородой, в которой, наверное, водится самостоятельная экосистема, ведёт всю свою рыжекудрую ораву в Коноху. Причина? «Временное пребывание в связи с нестабильностью». Нестабильность — это приличное слово для надвигающейся войны с кем-то, чьё имя я ещё не запомнил. И теперь эта малиновая толпа будет тут, под боком. Рядом с МИНОЙ. И с дочкой, которая уже смотрит на меня как на ходячий учебник по фуиндзюцу. Я лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как по спине ползут мурашки, складываясь в узор «всё пропало». — Эй, Пушистая Гибель! — мысленно крикнул я в пустоту подсознания. — Вставай, соня! У нас кризис! В ответ из глубин донёсся лишь размеренный, бархатный храп. Не просто храп, а целая симфония довольного посапывания, с ленивым шуршанием девяти хвостов в такт. Он звучал так... сыто и самодовольно. Как будто внутри меня жила не демонесса апокалипсиса, а кот, объевшийся сметаны. — Ах ты, рыжая тумбочка! — зашипел я уже вслух, вскакивая с кровати. — Ты когда последний раз мир спасала?! Спишь, как будто твоя работа — выигрывать конкурсы по сну! Сильва, дремавшая у кровати, вздрогнула и уставилась на меня одним приоткрытым глазом, полным немого укора: «Опять на свою внутреннюю мебель ругаешься? Могла бы и про прогулку подумать...» Делать нечего. Я с драматическим вздохом плюхнулся на пол в позу лотоса (подняв облако пыли), с силой зажмурился и бултыхнулся внутрь себя с решимостью человека, идущего будить спящего дракона, чтобы спросить у него рецепт маринада. Оказался я на своей внутренней даче. Бескрайняя поляна, неестественно идеальное небо, гигантское дерево-небоскрёб. У его подножья красовался трёхэтажный терем с резными ставнями и табличкой «Здесь живёт Зло», а вокруг... Вокруг были качели из паутины лунного света, горка, выточенная из грёз, и беседка-фонтан, из которого била не вода, а искрящийся эфемерный мёд. Я сам всё это когда-то наваял в порыве творчества. Теперь жалел. Не тратя времени на осмотр своего безумия, я направился к дереву. По стволу, как по живой, удобной лестнице (я же не животное, чтобы карабкаться), взобрался на одну из массивных ветвей. Там, в открытой «комнате» на перьях гигантских фениксов и лепестках снов, спала Курама. Она приняла свою человеческую форму: изящная женщина с огненно-рыжими волосами, острыми лисьими ушами и девятью пушистыми хвостами, раскинутыми вокруг, как роскошное одеяло. На лице — блаженная улыбка. В руке — пустой бокал из-под вчерашнего коктейля. Храпела она с достоинством оперной дивы. — Ну уж нет, дорогуша, — прошептал я зловеще. — Концерт окончен. Я подкрался и, выбрав самый неуязвимый на вид хвост, укусил его. Несильно. Но достаточно для эффекта. — А-А-АРГХ! Кто посмел?! — Курама взревела, подпрыгнув на ложе и схватившись за хвост. Её золотистые глаза, полные сна и первобытной ярости, нашли меня. — ТЫ! Я ТЕБЯ ПЕРЕЖАРЮ, ПЕРЕТУШУ И ВЫБРОШУ В КОМПОСТ! — А ну-ка, ты, диванная подушка с претензиями! — не дрогнул я, тыча в неё пальцем. — Почему спишь, когда я тут с ума схожу?! У нас инспекция из Узумаки! Целая делегация! С бородами! И, наверное, со своими печатями! — Ой, отвали! — она огрызнулась, осматривая укушенный хвост. — Целый! Следы остались! У меня заслуженный синдром выгорания после тысячелетий в тесной камере! А ты мне тут со своими «делегациями»! — Синдром выгорания? — я фальшиво закатил глаза. — Да ты у нас только тем и занимаешься, что выгораешь на солнышке на шезлонге! Ладно, ответишь на два вопроса — и можешь дальше впадать в спячку до следующего ледникового периода! Она уже раскрыла рот для очередной язвительной тирады, но я поднял палец, делая вид, что меня осенило. — ...И пропустить самое интересное? — сказал я с такой интригующей таинственностью, словно предлагал билет на закрытую премьеру. — Я тут... кое-что придумал. Насчёт нового вида коктейлей. С эффектом... мерцания. И возможностью временно менять цвет шерсти. Её уши дёрнулись. Ярость в глазах поутихла, уступая место жадному, хищному любопытству. Слабость всех лис, даже демонических. — ...Менять цвет? — недоверчиво переспросила она, но уже без прежнего пыла. — На какой? — Сначала ты, — сказал я, складывая руки на груди. — Отвечай: есть ли у Кушины тут, в Конохе, ещё родня, кроме её ближайшей семьи? И что ты вообще знаешь про Главу деревни Узумаки? Про того старика, который сейчас тащит сюда весь свой клан, словно ёж яблоки на иголках. Курама перестала осматривать хвост. Её выражение лица сменилось с обиженного на задумчиво-острожное. Она плюхнулась обратно на перья, обвивая себя хвостами. — Вопросы... не из лёгких, лисёнок, — протянула она наконец, и в её голосе зазвучали нотки древней памяти. — Особенно про старика. Но раз уж ты разбудил меня ради коктейля с глиттером... может, я что-то и припомню. Но потом — подробный рецепт. И сироп должен быть фиолетовым. ............ Курама плюхнулась на подушки, и её взгляд стал острым, полным едкого веселья от моей невезучести. — А, так ты хочешь знать, что на самом деле происходит в этом рыжем курятнике? — протянула она, явно наслаждаясь моментом. — Ладно, слушай, раз уж ты мой личный поставщик развлечений. Отец Кушины, старик Узумаки, он не злой. Но он не идиот. Он знает, что его дочь замужем за Хокаге. И он знает, что у Хокаге, помимо законного наследника Менмы и дочери Мико, есть ещё... один ребёнок. Точнее, был. Тот, о котором все молчат. — Она прищурилась. — Официально — сосуд Девятихвостого. Несчастный сирота, на которого взвалили ношу. Но старик-то не дурак. Он рыжий, она рыжая... логику включишь? Он догадывается. Не наверняка, но подозревает сильно. Что где-то тут, в Конохе, бегает его внук. И с этим внуком обходятся как с прокажённым. В её голосе прозвучала редкая нота... не то чтобы сочувствия, а скорее холодного презрения к такой некомпетентности. — И теперь, когда пахнет жареным, он принял решение. Своих — не бросают. Никогда. Поэтому он приказал своему старшему сыну, тому самому дядюшке, который тут заправляет клановым филиалом: найти этого мальчишку. Вычислить. Установить наблюдение. И в нужный момент... — Курама сделала многозначительную паузу, — ...тихо, без лишнего шума, забрать. Выдернуть из этой вонючей деревни, которая не может отличить сокровище от угрозы, и увести туда, где его хоть не будут ненавидеть просто за факт существования. Я сидел, не двигаясь. В голове звенело. Это был не сценарий с тёплым семейным воссоединением. Это была операция по извлечению актива. Проводимая могущественным кланом, который видел во мне не человека, а заблудшего родственника, попавшего в плохие руки. — А Минато? — выдавил я. — Минато? — Курама фыркнула. — Минато знает. И молчит. Потому что если он признает тебя — начнётся политический ад. Клан Узумаки потребует прав для тебя, другие кланы взбунтуются, Совет начнёт орать о безопасности. Его руки связаны печатями дипломатии и страхом перед гражданской войной в деревне. Он, может, и рад бы... но он Хокаге. Так что он делает вид, что не замечает, как тест на отцовство пылится у него в сейфе. — Она снова зевнула. — Папочка твой, короче, в заложниках у своего кресла. — И что... они просто придут и уведут? — спросил я, чувствуя, как нарастает знакомое противоречие между желанием выбраться из этого ада и яростным сопротивлением против того, чтобы мной распоряжались, как вещью. — О, нет, — Курама покачала головой с саркастической серьёзностью. — Они Узумаки. Они сделают это изящно. Устроят «случайную» встречу. Проведут «диагностику» печатей. Выразят «озабоченность» условиями твоей жизни. И предложат «временное убежище» в свете надвигающихся беспорядков. Всё будет очень вежливо, очень правильно и неотразимо. Потому что они не спрашивают, хочешь ли ты. Они заботятся. И для них это одно и то же. ............ Она наконец свернулась калачиком, явно считая лекцию оконченной. Но я её уже не слушал. В голове включался аварийный аналитический режим, смешанный с приступом чёрного юмора. — Да попадос, — фыркнул я, выныривая из подсознания. — Но давайте по полочкам, а? Во-первых, вся эта история — высшая лига абсурда. Даже если бы я был просто мальчиком, случайным сосудом для тебя, без капли крови Узумаки... Разве такой могущественный, семейный клан не должен был сразу взять меня под опеку? Хотя бы из гуманизма! «Ой, бедный сиротка, в которого запихнули демона, давайте мы его приютим, вырастим своим, чтобы он случайно деревню не снёс». Ан нет! Игнорировали, как прокажённого! Я вышел из подсознания Я вскочил и начал бесцельно шагать по комнате, жестикулируя перед лицом изумлённой Сильвы. — А теперь, когда я сам, без их помощи, научился не только не умирать, но ещё и печати ломать, зелья варить и с джоунинами в сёги играть, они вдруг спохватились? «Ага, наш потерянный внучок! Надо забрать!» Да вы где были первые восемь лет, дорогие родственнички? На острове печати на макароны ставили?! Сильва, решив, что это новая игра, радостно залаяла и начала носиться вокруг меня. — Во-вторых, — продолжал я, уворачиваясь от пушистого вихря, — я — ходячая половина катастрофы! У вас в Менме сидит светлая часть, у меня — ты, злобная и с коктейлем. Забрать меня — это как вывезти из деревни ядерную боеголовку на ползаряда с очень плохим настроением. Если ещё и Менму прихватить — это будет не «семейное воссоединение», а «объявление войны Конохе с немедленным эффектом». Или через год, когда Минато хватится. Вам, прагматичным правителям клана, это надо? Сомневаюсь! Мысль заработала, обретая форму абсурдного, но жизнеспособного плана. — Так что... тянуть. Надо максимально тянуть время. Мне мои методы нравятся! Моя система! Мои данжи! Я не хочу, чтобы мне запрещали экспериментировать с ядом для крыс или учили «правильному» фуиндзюцу, который «так делали прадеды». У меня своя школа! Школа выживания, хаоса и системных подсказок! Я остановился, осенённый идеей. — Надо просто протянуть год. За год тут начнётся та самая шумиха с войной, всем будет не до меня. А дальше... либо свалю из этой цирковой деревни сам, либо... что-нибудь придумаю. Но в золотую клетку с гиперопекой — ни ногой! Сильва, наконец устав, плюхнулась мне на ноги. — И знаешь, что самое смешное? — обратился я к ней, как к единственному адекватному существу в радиусе километра. — Если старший брат Кушины и правда начнёт искать... Он ведь пойдёт не по «рыжему гену». Минато-то постарался, чтобы никто не знал о моей крови. Так что он полезет в архивы. Увидит досье: «Наруто. Безродный. Сосуд Девятихвостого. Не умирает, странно живёт». И подумает: «Хм. Обычный мальчик так бы не выжил... Интересно...» И вот тогда подозрение и возникнет. Не факт, не доказательство — а именно подозрение. А на его проверку нужно... ВРЕМЯ! Я победно посмотрел на Сильву. Та зевнула. — Вот именно! — заключил я. — Наша тактика — саботаж через невнимание! Будем такими серыми, скучными и неинтересными, что любой, даже самый дотошный Учиха... тьфу, Узумаки... махнёт рукой и пойдёт искать заговоры в другом месте! Будем ходить в Академию, носить бумаги в архиве, жарить шашлыки с Киеми и тихо, тихо качаться в своих данжах. Идеальный план! План, конечно, был дырявый как решето, основанный на надежде, что могущественные ниндзя окажутся недостаточно дотошными. Но это был МОЙ план. А не план какого-то деда с бородой, который вдруг решил, что ему нужен внук-рецидивист. «Курама, — мысленно послал я в глубь сознания, — ставлю тебе фиолетовый коктейль с блёстками, если поможешь мне выглядеть максимально скучным и бесперспективным для рыжеволосых похитителей». Из глубин донёсся довольный, усмехающийся храп. Сделка, похоже, была заключена. ........... «Значит, начнём изучать то, что успел... позаимствовать», — сказал я себе с хитрой и немного виноватой ухмылкой. Образ огромного, запертого свитка в кабинете Хокаге всплыл в памяти. Тогда это был чистый авантюризм, продиктованный отчаянием и жадностью до знаний. Я пролез, нашёл, бегло переписал самые многообещающие схемы, не вдаваясь в детали, и смылся, надеясь, что печати тревоги не сработали на «родную» чакру Минато в моём теле. Теперь этот риск должен окупиться. Я достал не обычный тренировочный свиток, а спрятанный в потайное отделение инвентаря свёрток из плотной, чуть жёлтой бумаги. На нём не было опознавательных знаков, только мои собственные, шифрованные пометки. Развернув его, я прошёлся взглядом по схемам. Там было много всего: от обрывков пространственных печатей до странных дыхательных техник. Но мои глаза сразу нашли цель — ту самую, ради которой я больше всего рисковал. Теневое клонирование (Kage Bunshin no Jutsu). Полная, детализированная схема из запретного хранилища. — Сила — силой, — пробормотал я, впитывая сложную диаграмму распределения чакры и поддержания сознания в копии, — но лишние руки... и, что важнее, лишние мозги для тренировок и фарма... мне точно не помешают. Особенно сейчас. Ведь если за мной действительно начнётся охота со стороны клана Узумаки, мне понадобится быть в десяти местах одновременно: и в Академии для видимости, и на тренировках с Киеми (иначе сожрёт), и в морге (ресурсы!), и в данжах (прокачка!), и за изучением техник, подброшенных Данзо. Один я с этим не справлюсь. А вот я и десяток моих потенциальных копий... Мысль была одновременно пугающей и восхитительной. Это был не просто мультипликатор силы. Это был мультипликатор самого себя. Пока один клон изображает сонного ученика на задней парте, другой может рыться в библиотеке в поисках информации об Узумаки, третий — экспериментировать со сферами навыков в безопасном уголке данжа, а четвёртый... четвёртый может наконец выспаться, и это всё равно будет выгодно, потому что усталость распределится. Но сначала нужно было освоить эту проклятую технику. И не просто освоить, а сделать это так, чтобы ни одна лишняя волна чакры не выдала мои занятия. Значит, не здесь. Не в этой хлипкой квартире, стены которой, возможно, уже кто-то прослушивает. — Сегодня ночью, — решил я, аккуратно сворачивая драгоценный свиток. — В самом глубоком, самом безвременном уголке моего самого скучного данжа. Там можно будет ошибаться, взрываться и создавать уродливых клонов-калек, пока не получится идеально. Я спрятал свиток обратно в инвентарь, чувствуя прилив азарта, который заглушал тревогу. Пусть старик Узумаки строит планы, пусть брат Кушины ведёт расследование. У меня теперь есть свой секретный проект, который может изменить все правила игры. И первый шаг — научиться быть в нескольких местах сразу. Начиная с безопасной глубины подземелья. .............. Призрачный свет раннего утра пробивался в комнату, но внутри меня уже горел другой свет — холодный, целенаправленный, азартный. «Пусть охотятся, — подумал я, глядя на спящую Сильву. — Пусть строят догадки, роются в архивах, плетут сети из семейных обязательств и клановой чести». Уголки моих губ дрогнули в подобии улыбки, лишённой всякой теплоты. Это была улыбка стратега, нашедшего на карте противника его слабое место. Их слабость была в их силе — в их уверенности, что они знают, с кем имеют дело. Они видели сосуд, изгоя, возможно, потерянную родственную душу. Они не видели системного игрока. А игрок только что получил в руки гамбит, способный переломить ход всей партии. Теневое клонирование. Ключ к умножению времени, силы и… хитрости. Один я мог быть в одном месте. Десять «я» — могли быть везде. Учиться, тренироваться, фармить, наблюдать, обманывать. Я мог создать целую сеть призраков-помощников, и никто, даже самый проницательный шаринган, не отличил бы их от оригинала, если я всё сделаю правильно. План кристаллизовался, жёсткий и ясный, как алмаз. 1. Освоить клонирование. Ночью. В самом глухом, безвременном уголке данжа. Цена не имеет значения — СП, время, даже стабильность рассудка. Это приоритет номер один. 2. Легализация. Создать «публичное» алиби. Я должен быть самым скучным, самым предсказуемым учеником Конохи. Архив, морг, полигон с Киеми. Ничего лишнего. 3. Параллельное развитие. Как только клоны станут стабильны — загрузить их работой. Один штудирует книги от Данзо, ища скрытые смыслы и ловушки. Другой — тестирует сферы навыков в контролируемых условиях. Третий — роет информацию об Узумаки, их методах, слабостях, истории брата Кушины. 4. Главная цель: год. Продержаться. Вырасти. Стать настолько сильным, уникальным и непредсказуемым, чтобы любая попытка «забрать» меня обернулась для них неприемлемыми потерями. Чтобы они сами передумали. Или чтобы у меня появился выбор — не бегство от страха, а осознанный уход на своих условиях. Я взглянул на свои руки. Пока что в них была лишь потенциальная сила. Завтра в них может быть реальность, в которой я больше не одинок в своей борьбе. Я буду армией из одного человека. Глава моей старой, пассивной жизни была закрыта. Открывалась новая — где каждый час будет поделён на доли, каждый навык усилен в геометрической прогрессии, а каждый противник, от назойливого дядюшки до надвигающейся войны, встретит не одного измученного подростка, а целый синдикат его собственных копий, действующих с безжалостной, машинной эффективностью. — Ну что ж, — прошептал я в тишину комнаты, и в шёпоте слышался лязг готовящихся механизмов. — Начнём самое интересное. Посмотрим, кто кого переиграет. И где-то в глубине подсознания, отложив в сторону пустой бокал, Курама тихо хихикнула, предвкушая зрелище. Игра только начиналась, и ставки в ней были выше, чем когда-либо. Продолжение следует......