Ошибка в матрице судьбы

Коноха Четыре года спустя. Киеми Учиха считала их все. Не специально — оно само как-то считалось, откладывалось в памяти зарубками, как шрамы на тренировочном столбе. Каждое утро одна и та же мысль: «Сегодня. Может быть, сегодня». А потом — тишина. И пустота. И снова тренировка. Туман ещё не рассеялся. Он висел над заброшенным полигоном у восточной стены плотной серой пеленой, скрывая очертания старых манекенов и покосившихся столбов для метания сюрикенов. Это место давно никто не использовал — только она. Только Киеми. Ей было двенадцать. Почти тринадцать. Она вытянулась за эти годы, стала выше, но не потеряла той плавности движений, которую годами вдалбливал в неё мальчик с чёрными волосами. Мышцы окрепли, реакции обострились. Она стала настоящим воином — не ученицей, не ребёнком. Воином, прошедшим через войну. Война. Всего два слова, а сколько за ними боли. Та короткая, кровавая кампания против Деревни Скрытых Вершин оставила шрамы на всех, кто выжил. Киеми видела, как умирали её товарищи. Видела, как Чоджи, истекая кровью, держал оборону до последнего. Видела, как Ханаэ создавала иллюзии, пока не теряла сознание. Видела, как Орито прикрывал сестру, когда враг уже занёс меч для последнего удара. Она убивала. Много. Слишком много для двенадцати лет. Но это была война, а на войне не спрашивают возраст. И среди всего этого ада — он. Наруто. Её учитель. Человек, который спас их всех ценой собственной жизни. Киеми закрыла глаза и начала двигаться. Шаг вперёд — уклон влево. Разворот — блок — контратака. Она выполняла ту самую связку, которую он показывал ей сотни раз. «Смотри не на руки противника. Смотри на центр груди. Руки обманут, корпус — нет». Его голос до сих пор звучал в её голове, как эхо из прошлого. Иногда она разговаривала с ним вслух, когда была одна. Комментировала свои движения, спрашивала совета, злилась, когда что-то не получалось. Сегодня она была одна. Её меч — новый, выкованный по чертежам, что остались в мастерской — свистел в воздухе, рассекая туман. Удар, уход, разворот, подсечка. Она работала на пределе, не жалея себя. Пот стекал по лицу, мышцы горели, но она не останавливалась. Остановиться значило думать. А думать было больно. Через час она замерла. Дыхание выровнялось почти мгновенно — сказались годы тренировок. Она стояла в центре поляны, на том самом месте, где когда-то мальчик с голубыми глазами легко уклонялся от её атак, даже не вынимая руки из кармана. «Ты стала сильнее, — говорил он тогда. — Но ещё недостаточно. Продолжай». Она продолжала. Четыре года. Каждый день. Киеми открыла глаза и посмотрела на свои руки. Сильные, в мозолях, с парой тонких шрамов на запястьях — память о той битве. Он бы гордился. Может быть. Она уже не знала. У неё не было способа спросить. — Ты опять здесь, — раздался голос от кромки леса. Шисуи. Она узнала его по шагам — лёгким, почти бесшумным, но не настолько, чтобы обмануть её слух. За эти годы она научилась слышать даже дыхание. — Где мне ещё быть? — ответила она, не оборачиваясь. Шисуи вышел из тени деревьев. Он изменился. Стал шире в плечах, в глазах появилась та особая тяжесть, что бывает у тех, кто слишком рано повзрослел. Ему было семнадцать, но выглядел он старше. Война не щадит никого — даже гениев. Даже тех, кого называют наследниками клана. Шисуи прошёл через то же, что и Киеми: бои, смерть товарищей, бесконечные миссии по зачистке. Но в отличие от сестры, он научился это прятать. Улыбка осталась прежней — лёгкой, чуть насмешливой. Только глаза выдавали. Глаза у него теперь были старые. Очень старые. — Отец снова спрашивал, когда ты вернёшься, — сказал Шисуи, останавливаясь в нескольких шагах. — Говорит, ты почти не бываешь дома. Мать волнуется. — Я была дома вчера. Ужинала с вами. — Ужинала и ушла. Даже не осталась на чай. Киеми промолчала. Что она могла ответить? Что каждый раз, когда она сидит за семейным столом, ей кажется, будто одно место пустует? Что она смотрит на отца и вспоминает, как Наруто однажды сказал: «Твой отец — сильный человек. Учись у него. Но не пытайся быть им». Что она слышит голос матери и думает о том, что у Наруто никогда не было матери, которая ждала бы его к ужину? — Я в порядке, — сказала она. — Ты постоянно это повторяешь, — заметил Шисуи. — Но я же вижу, Киеми. Я вижу тебя насквозь. Ты сильная. Очень сильная. Ты стала лучшим бойцом своего поколения — я серьёзно, даже Саске признал, что ты его превосходишь в ближнем бою. Но внутри ты... — он запнулся, подбирая слова. — Ты всё ещё там. На той поляне. В том бою. Киеми отвернулась. Ей нечего было возразить. Брат был прав. — Я скучаю по нему, — сказала она наконец. Голос дрогнул — впервые за долгое время. — Каждый день. Каждую минуту. Я тренируюсь, сражаюсь, выполняю миссии — и всё равно думаю о нём. Что бы он сказал? Что бы сделал? Был бы он доволен мной? Или сказал бы, что я всё делаю неправильно? Шисуи подошёл ближе и положил руку ей на плечо. — Он был бы доволен, — сказал он тихо. — Он гордился бы тобой. Я знаю. Ты стала тем, кем он хотел тебя видеть. Воином. Защитницей. Человеком, который не сдаётся. — Но его нет, — прошептала Киеми. — И это всё, что имеет значение. Они стояли так долго — брат и сестра, двое Учиха, прошедших через ад и выживших. Туман медленно рассеивался, солнце поднималось над крышами Конохи, начинался новый день. Обычный день. Ещё один день без него. --- После тренировки Киеми пошла не домой. Домой она вернётся позже — сначала нужно было зайти в одно место. Место, которое стало для неё почти священным. Мастерская. Она находилась на окраине Конохи, в том самом бедном квартале, где Наруто жил когда-то. Маленькое, обшарпанное здание с покосившейся дверью и закопчёнными окнами. Снаружи оно выглядело заброшенным, но внутри всё было иначе. Киеми толкнула дверь и вошла. В нос ударил знакомый запах — металл, уголь, старые книги. Запах, который она помнила с детства. Всё здесь осталось так, как было при нём: верстак с инструментами, горн, наковальня, стопки книг в углу. Никто не смел сюда заходить без разрешения. Никто, кроме неё. И ещё кое-кого. Сильва лежала на пороге, свернувшись клубком. Волчица почти не изменилась за эти годы — только шерсть стала чуть серее, а в глазах поселилась та особая мудрость, что приходит к зверям, которые слишком долго ждали. Она открыла глаза, увидела Киеми, чуть шевельнула хвостом — приветствие. И снова закрыла. Рядом с волчицей на корточках сидела Кува Хяккай. Младшая дочь клана Огня и Льда. Та самая, которая когда-то впервые появилась в жизни Наруто, пойдя на запах шашлыка. Теперь ей было одиннадцать. Она вытянулась, повзрослела, но глаза остались прежними — большими, любопытными, янтарными. И такими же грустными. Кува выпросила у отца разрешение остаться в Конохе ещё на год — якобы для продолжения обучения. На самом деле она просто не хотела уезжать. Не отсюда. Не от этого места. Не от людей, которые стали ей семьёй. — Привет, — сказала Кува, когда Киеми вошла. Голос у неё был хриплый — она то ли простудилась, то ли опять плакала. — Я сегодня снова чувствовала дым. Тот самый запах. Как когда он готовил шашлык. Киеми присела рядом, погладила Сильву. Волчица благодарно прижалась к её руке. — Я тоже иногда чувствую, — призналась Киеми. — Не запах. Что-то другое. Будто он рядом. Будто смотрит на меня. Но когда оборачиваюсь — никого. — Это связь, — убеждённо сказала Кува. — Узумаки так умеют. Мама рассказывала. У них есть особая связь с теми, кто им дорог. Даже если человек далеко, они чувствуют его. Наруто — Узумаки. Значит, он чувствует нас. И мы чувствуем его. Киеми задумалась. В словах Кувы был смысл. Она и сама иногда ощущала нечто странное — не присутствие, нет. Скорее отголосок. Как эхо далёкого крика, который долетает через горы. Как будто он где-то там, за гранью, и пытается достучаться. — Я иногда ненавижу его, — тихо сказала Киеми. — За то, что ушёл один. За то, что не взял меня. За то, что заставил ждать. — Я тоже, — призналась Кува. — А потом думаю: если бы он не ушёл, мы бы все погибли. Он спас нас. Спас всю Коноху. А сам... Она не договорила. Слёзы потекли по её щекам — беззвучные, быстрые. Она уткнулась лицом в шерсть Сильвы и замерла, сотрясаясь от рыданий. Киеми смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то ломается. Не в первый раз. И не в последний. Та самая броня, которую она выстраивала годами, — броня из тренировок, из миссий, из убитых врагов, — она трещала по швам каждый раз, когда кто-то рядом с ней плакал о нём. — Он обещал, — прошептала Кува, не поднимая лица. — Он обещал научить меня готовить шашлык. Русские своих не бросают. Он сам так говорил. Так почему же... Киеми ничего не ответила. Она просто обняла Куву за плечи и сидела так, пока та плакала. Слов не было. Слова были бессильны. --- Вечер опустился на Коноху быстро — солнце нырнуло за горизонт, и город окутали сумерки. Киеми сидела на крыше мастерской, свесив ноги, и смотрела на закат. Огни в домах зажигались один за другим, как светлячки. Где-то там, в центре, в резиденции Хокаге, сейчас, наверное, ужинали. Минато, Кушина, Цурико. Семья. Почти полная семья. Киеми знала правду. Весь клан знал. Наруто был сыном Хокаге. Брошенным сыном. И хотя Минато никогда не говорил об этом вслух, слухи расползлись по Конохе в первый же год после Исчезновения. Кто-то осуждал Хокаге. Кто-то — Кушину. Кто-то говорил, что это была необходимая жертва. Но для Киеми это не имело значения. Важно было только одно: его нет. Она услышала шаги. Лёгкие, почти бесшумные. Обернулась. На крышу поднялась Кушина Узумаки. Киеми видела её раньше — на собраниях клана, на официальных церемониях. Но никогда не разговаривала. Кушина всегда казалась ей далёкой, недосягаемой. Жена Хокаге. Мать героев. А теперь она стояла перед ней — уставшая, с тёмными кругами под глазами, в простой домашней одежде. — Можно? — спросила Кушина, и её голос прозвучал почти робко. Киеми молча кивнула. Кушина села рядом, свесила ноги с крыши. Некоторое время они просто сидели в тишине, глядя на угасающий закат. — Ты знаешь, кто я, — сказала Кушина. Это был не вопрос. — Мать Наруто. — Да. — Кушина горько усмехнулась. — Мать, которая не знала о нём восемь лет. Которая прошла мимо него в Академии и даже не взглянула. Которая узнала правду только тогда, когда уже было поздно. Киеми молчала. Она не знала, что сказать. Утешать взрослую женщину? Как? — Я часто прихожу сюда, — продолжила Кушина. — В его мастерскую. Смотрю на его вещи. Пытаюсь понять, каким он был. Ты знала его лучше всех. Расскажи мне. Пожалуйста. Киеми задумалась. Что рассказать? О том, как он спас её от медведя? Как учил драться? Как готовил шашлык и рассказывал странные истории? — Он был... странным, — начала она. — Очень странным. Иногда я думала, что он вообще не человек. Не в плохом смысле — просто он был... другим. Он знал столько всего, сколько не знали даже взрослые. Учителя в Академии боялись его вызывать, потому что он мог объяснить тему лучше них. А когда он дрался... Он двигался не как ребёнок. Даже не как взрослый. Как тот, кто прошёл через войну и выжил. — Он и прошёл, — тихо сказала Кушина. — Войну, которой я не знала. Боль, которую я не видела. — Он заботился обо мне, — продолжала Киеми, и её голос дрогнул. — Не потому что должен был. Не потому что ему платили. Просто... он увидел во мне что-то, чего не видели другие. И он вложил в меня всё, что знал сам. А когда я спрашивала, почему он это делает, он говорил: «Потому что ты заслуживаешь лучшего учителя, чем те, что у тебя были». Кушина слушала, и по её щекам текли слёзы. Она не вытирала их. — Спасибо, — прошептала она. — За то, что была с ним. За то, что была его ученицей. За то, что продолжаешь помнить. — Я не просто помню, — сказала Киеми. — Я жду. И буду ждать, сколько потребуется. Даже если на это уйдёт вся жизнь. Кушина посмотрела на неё долгим взглядом, и в её глазах, кроме слёз, мелькнуло что-то ещё. Уважение. — Ты сильная, Киеми. Ты стала такой, какой он хотел тебя видеть. Он гордился бы тобой. Киеми ничего не ответила. Она просто смотрела на гаснущий закат и думала о том, что где-то там, далеко-далеко, за гранью этого мира, за гранью понимания, её учитель жив. И когда-нибудь он вернётся. Она не знала, когда. Не знала, как. Но знала точно: он вернётся. Потому что он обещал. Потому что русские своих не бросают. И Наруто тоже. Ночь опустилась на Коноху, но Киеми не спала. Она лежала на кровати в своей комнате и смотрела в потолок. Стены резиденции Учиха давили на неё — слишком тихие, слишком спокойные после всего, что она пережила. После войны она так и не научилась спать нормально. Каждый шорох за окном, каждый скрип половицы — и она уже на ногах, с мечом в руке, готовая к бою. Привычка. Проклятая привычка, которую он ей привил. Скрипнула дверь. Киеми не шевельнулась. Она узнала эти шаги — лёгкие, почти бесшумные. Шисуи. — Не спишь, — сказал он. Это был не вопрос. — А ты как думал? — ответила она, не открывая глаз. Шисуи прошёл в комнату и сел на край её кровати. В лунном свете, падавшем из окна, его лицо казалось уставшим. Он редко показывал усталость — всегда улыбался, шутил, делал вид, что всё в порядке. Но не с ней. С ней он мог быть настоящим. — Сегодня был разговор, — сказал он после долгой паузы. — Серьёзный. Киеми открыла глаза и села, скрестив ноги. Она знала этот тон. Так Шисуи говорил, когда собирался сообщить что-то важное. — Что за разговор? — Меня вызывали в резиденцию Хокаге. Лично Минато-сама. Киеми напряглась. Хокаге. Не какой-нибудь советник или глава отдела — сам Хокаге. Это означало, что дело действительно серьёзное. — И что ему было нужно? — спросила она. — Ты, — коротко сказал Шисуи. — Твои способности. После войны твои результаты на полигоне, отчёты с миссий, твоя скорость, твоя реакция — всё это заметили на самом верху. Ты стала лучшим бойцом своего поколения. Даже Саске признал, что ты превосходишь его в ближнем бою. А после того как на войне погибло несколько опытных оперативников, в АНБУ образовалась нехватка кадров. Им нужно пополнение. Молодые, талантливые, прошедшие боевое крещение. — И они хотят, чтобы я заняла одно из этих мест, — сказала Киеми. Это был не вопрос. — Да, — подтвердил Шисуи. — Не сейчас. Сначала обучение, экзамены, испытательный срок. Но запрос уже подписан. Минато-сама хочет видеть тебя в рядах АНБУ. Говорит, у тебя идеальный профиль. Сильная, дисциплинированная, умеешь подчиняться приказам. Киеми ничего не ответила. Она смотрела в окно, на тёмное небо, на котором не было ни одной звезды. Четыре года. Четыре года прошло с того дня, как он ушёл. Для всех он был мёртв. Погиб смертью героя, спасая Коноху. Об этом говорили на официальных церемониях, писали в отчётах, шептались на улицах. Мальчик-демон, который оказался сыном Хокаге. Мальчик-демон, который пожертвовал собой ради деревни, что ненавидела его. Мальчик-демон, которого теперь называли героем — но только после смерти. Киеми помнила те дни. Помнила, как Кушина кричала, узнав правду. Помнила, как Минато стоял с каменным лицом, не в силах произнести ни слова. Помнила, как вся Коноха скорбела — фальшиво, лицемерно, потому что ещё вчера они плевали в сторону этого мальчика, а сегодня называли его героем. Помнила похороны. Пустой гроб. Потому что тела не было — только обрывки одежды, найденные в воронке. Помнила, как стояла у края могилы и не могла плакать, потому что слёзы кончились. Для всех он умер. Для всех, кроме неё. Кроме Кувы. Кроме Сильвы. Кроме, может быть, Шисуи, который никогда не говорил об этом вслух, но в его глазах Киеми иногда видела тот же вопрос: «А что, если?..» — Я не пойду в АНБУ, — сказала она наконец. — Не сейчас. Шисуи кивнул, будто ожидал этого ответа. — Я так и думал. Но почему? Ты можешь объяснить? Киеми повернулась к нему. Её глаза — тёмные, почти чёрные, унаследованные от отца — смотрели на брата с тем странным, неестественным спокойствием, которое пугало его больше, чем любые истерики. — Потому что я не хочу становиться инструментом, — сказала она. — Я не хочу выполнять приказы, не задавая вопросов. Я не хочу убивать просто потому, что кто-то так решил. Я хочу сама выбирать, за что сражаться и за кого умирать. И сейчас я выбираю не АНБУ. — А что ты выбираешь? — Его, — просто сказала она. — Я выбираю его. Даже если все вокруг считают его мёртвым. Даже если прошло четыре года. Даже если шансов нет. Я буду ждать. И тренироваться. И однажды, когда он вернётся — а он вернётся, Шисуи, я знаю, — я хочу быть достойной его. Не бездушной машиной для убийств, а человеком. Воином. Тем, кем он хотел меня видеть. Шисуи долго смотрел на неё. Потом медленно кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Тогда я тебя поддержу. Но с одним условием. — Каким? — Ты не будешь сидеть в четырёх стенах и ждать. Ты будешь жить. Тренироваться, выполнять миссии, помогать клану, общаться с людьми. Не закрываться. Не хоронить себя заживо рядом с ним. Если он действительно вернётся, он не должен увидеть твою могилу. Киеми слабо улыбнулась — впервые за этот разговор. — Договорились. Шисуи встал, потрепал её по голове и направился к двери. — Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — он однажды сказал мне кое-что о тебе. — Что именно? — «Береги её. Она сильнее, чем думает. Но иногда сильным нужна защита больше, чем слабым». Я тогда не понял. А теперь понимаю. Дверь закрылась. Киеми осталась одна. Она легла обратно, но теперь её мысли текли иначе. Не о прошлом — о будущем. О том, как стать сильнее. О том, как однажды найти способ пересечь границу между мирами. О том, как однажды увидеть его снова. Она знала, что все вокруг считают это безумием. Для всего мира Наруто Узумаки был мёртв. Герой, павший в битве. Имя, высеченное на мемориале. Но она помнила его слова: «Русские своих не бросают. И я своих не брошу». Он не бросил. Он спас их всех. А она не бросит его. Даже если все вокруг говорят, что он мёртв. Даже если прошло четыре года. Даже если надежды нет. Она будет ждать. И верить. И однажды... — Ты обещал, — прошептала она в темноту. — А ты всегда выполняешь обещания. Ответа не было. Только ветер за окном шумел в кронах деревьев, да где-то вдалеке выла Сильва — одиноко, тоскливо, безнадёжно. Тем временем в другом мире, в стенах Сеульской академии, Наруто стоял у окна и смотрел на ночной город. Огни мегаполиса мерцали вдалеке, но мысли его были далеко отсюда. Он чувствовал — что-то надвигается. Не прямо сейчас, не сегодня, но скоро. Слишком много странных взглядов. Слишком много масок вокруг. Буря приближалась. Вот только с какой стороны она ударит и чем обернётся — этого пока не знал никто. Продолжение следует...