Механизм Апокалипсиса

Он остался сидеть на коленях перед завалом ровно две секунды. А потом резко, зло выдохнул — и врезался руками в снег. Не аккуратно. Не «правильно». Не снизу вверх, как учили. Просто копать. Снег был тяжёлый, слежавшийся, липкий. Ладони мгновенно онемели, пальцы сводило, но Андрей не останавливался. Он не считал движения, не выбирал, где удобнее — рвал, отбрасывал, разламывал, швырял снег в стороны. — Андрей, блять, — донёсся голос Марата, уже ближе. — Ты копаешь или молишься?! — Копаю, — процедил он сквозь зубы. — Заткнись и не шевелись. Снег осыпался глухо, будто отвечал ему тем же злым упрямством. Холод давно перестал ощущаться как холод — он стал фоном, тупой болью где-то за пределами сознания. — Ты с дубу рухнул?, — снова донёсся голос Марата. Уже не с издёвкой. — Тебя сейчас самого накроет. — Не накроет, — коротко бросил Андрей и снова вгрызся в снег. Завал был неровный — не лавина, а осыпь: пласт соскользнул с откоса, перегородив проход. Не смертельно. Но плотно. И именно между ними. Марат был по ту сторону. Целый. На ногах. Просто — недосягаемый. Андрей знал это. Понимал. Но тело отказывалось останавливаться. Он копал, пока дыхание не сбилось окончательно, пока перед глазами не поплыли чёрные точки. Снег летел в лицо, забивался за воротник, таял и тут же замерзал снова. Руки тряслись, но продолжали двигаться — автоматически, упрямо. — Слушай, — Марат теперь говорил совсем близко, почти над ухом, только через слой снега и камня. — Ты не ускоришься, если сдохнешь. Дыши. Андрей замер на секунду. Уперся лбом в снег. Выдохнул — хрипло, резко. — Я дышу, — сказал он глухо. — Не лезь. — Я не лезу, — ответил Марат. — Я рядом. Это разное. Андрей рванул ещё раз — и вдруг снег под руками просел. Не обвалился — поддался. Появилась щель. Узкая. Он вцепился в неё, расширяя, срывая кожу с костяшек. Камень царапнул ладонь. Щель расширилась ещё на ладонь — и из неё вывалился локоть, потом плечо. Снег посыпался внутрь, Марат выругался глухо и резко дёрнулся вперёд, протискиваясь, как зверь из капкана. Он помогал — это было видно сразу: отшвыривал снег рукой, срывал его вниз, работал локтем, плечом, пока не вывалился целиком по эту сторону завала и не рухнул на колено. — Ну ты и псих. Он стряхнул снег с куртки резким движением, провёл рукой по лицу, оставляя мокрые разводы. Дыхание рваное, но ровное — живой, целый. Он поднял взгляд на Андрея, скользнул к его руке, к своей и сразу нахмурился. — Ты… — начал он, явно собираясь сказать что-то злое. Но слова застряли. Он выдохнул, и просто шагнул ближе. Не обнял — вместо этого резко, почти грубо, толкнул Андрея в плечо. — Дебил, — сказал он тихо. Потом добавил уже нормальным голосом: — Спасибо. Пауза повисла странная, натянутая. Снег тихо оседал за спиной, будто ничего не произошло. И тут Марат ещё раз скользнул взглядом к ладоням Андрея. Андреевы ладони были красные — не просто покрасневшие, а почти багровые, с белыми пятнами там, где кожа уже не слушалась. Костяшки содраны, между пальцами забился снег, который он даже не пытался стряхнуть. — Ты дебил, — сказал он почти спокойно. Потом шагнул ближе и схватил Андрея за запястья, разворачивая ладони к свету. — Ты реально дебил. Андрей дёрнулся, но слабо. — Нормально, — буркнул он. — Отпус— — Заткнись, — резко перебил Марат. — Нормально у него. Он отпустил руку, но взгляд не отвёл. — Только попробуй сказать, что не чувствовал холода, — продолжил он уже тише. — Я тебе сам пальцы оторву, чтоб не отмерзли. — Не отморозил я ничего. Суворов потянулся, стянул с себя перчатки и почти швырнул их Андрею в грудь. — Надевай. Сейчас. И возвращаемся на базу, пока ты окончательно не решил остаться тут памятником идиотизму. Андрей поймал перчатки не сразу — они скользнули по куртке и упали в снег. Он раздражённо выдохнул, нагнулся, с трудом подхватил их пальцами, которые слушались всё хуже. Натянул — не сразу, криво, злясь больше на себя, чем на Марата. — Командуешь, — буркнул он, уже тише. Голос сел, хрипел. — От брата научился? Семейное? Вместо ответа Марат шагнул ближе и внезапно, без предупреждения, крепко ухватил Андрея под локоть — не грубо, но так, что стало ясно: вырваться не получится даже если захочет. Пальцы сжались уверенно. Андрей вздрогнул раньше, чем понял почему его схватили. Тело среагировало первым — короткое напряжение. Вспомнив он сразу отвёл взгляд. Резко, почти болезненно. Уставился куда-то вбок, в белую пустоту, словно там было что-то важное. Челюсть напряглась, губы сжались. Щёки вспыхнули — не от холода. Дорога назад вышла тягучей и неровной. Снег под ногами хрустел иначе — уже не угрожающе, а устало, будто сам выдохся вместе с ними. Андрей шёл молча, чуть ссутулившись, позволяя Марату держать себя под локоть. Не вырывался. Просто шёл, смотрел под ноги и дышал. Марат отпустил его только у входа на базу — и то не сразу. Сначала огляделся, проверил, кто где, кто смотрит, кто нет. Потом коротко кивнул сам себе и подтолкнул Андрея внутрь. Тепло ударило резко. Не согревая — наоборот, обжигая. Андрей едва заметно дёрнулся, стиснул зубы, но промолчал. — Так, — сказал Марат уже деловито, без лишних эмоций. — Снимаешь куртку и идёшь к Мише. — Я сказал же, нормально всё, — пробормотал Андрей, но без прежней злости. Скорее по инерции. Марат даже не посмотрел на него. — Ты сказал и сделал много глупого за сегодня, — бросил он через плечо. — Это не входит в список того, чему я верю. Андрей хотел что-то ответить — язвить, укусить, хотя бы обозначить характер. Но вместо этого просто кивнул и пошёл дальше по коридору. Комната Миши была тёплая, пропахшая спиртом, мазями и чем-то металлическим. Значительно уступала комнате Суворова младшего, но выделялась на фоне других. Кровать односпальная, койка рядом и стол у стены. Миша поднял голову от стола, когда Андрей вошёл, и сразу нахмурился. — Ты что, руками снег ел? — спросил он без приветствий. Андрей хмыкнул, сел на край койки. — Почти. Миша не стал долго говорить. Ещё раз осмотрел пальцы, коротко цокнул языком и полез под стол. Через секунду в руках у него была грелка, уже тёплая, обмотанная полотенцем. — Держи, — сказал он и вложил её Андрею в ладони, сводя пальцы вместе, почти принудительно. — Не прижимай резко. Пусть отходят медленно. Если начнёт жечь — скажешь. Тепло было странным. Не приятным — болезненным, глубоким, будто пальцы вспоминали, что они вообще существуют. Андрей шумно выдохнул через нос, но снова промолчал. Миша сел напротив, понаблюдал с минуту. — Повезло, — повторил он. — Обморожение первой степени, если повезёт. Если нет — просто долго будут болеть. Никакой воды, никакого снега, понял? Андрей кивнул. — Посидишь так минут пятнадцать, — продолжил Миша. — Потом к себе. Спать. И если ночью станет хуже — сразу ко мне.  Андрей остался один. Через какое-то время он всё же поднялся, аккуратно убрал грелку, натянул перчатки и вышел в коридор. Дошёл до своей комнаты почти автоматически. Пусто. Слишком пусто. Андрей остановился на пороге, не сразу заходя внутрь, будто надеялся, что Марат просто выйдет из тени, скажет что-нибудь резкое — и всё встанет на место. Но комната молчала. Кровать не тронута. Куртки нет. Он медленно закрыл за собой дверь и сел на край своей кровати, не раздеваясь. Перчатки так и остались на руках — он только сжал пальцы, проверяя, слушаются ли. Слушались. Больно. Но слушались. Мысль пришла почти сразу Пошёл к Вове. И от неё внутри что-то обожгло. Андрей уставился в стену. Перед глазами один за другим выстроились варианты — все одинаково плохие. Разговор без него. Решение без него. Короткое: «Собирайся». И всё. Книгу заберут первой. Перевод — следом. Доверие… он даже усмехнулся коротко. Смешно было называть это доверием, но уже отличалось от того, как к нему относились вчера. Он провёл рукой по лицу, задержался ладонью на глазах. Вот и всё, — подумал он. — Один день. Рекорд. Минуты тянулись вязко. Он считал шаги в коридоре, вслушивался в голоса, ловил каждый скрип двери. Каждый раз тело напрягалось — и каждый раз шаги проходили мимо. Прошло полчаса. Потом — час. Он уже снял куртку, аккуратно сложил её, лёг, но не спал. Лежал, уставившись в потолок, и ждал. Часа через полтора он понял странную вещь: к нему всё ещё никто не пришёл. Ни Вова. Ни Марат. Ни кто-то с коротким приказом «выйти». Комната оставалась тихой. База жила своей обычной ночной жизнью — приглушённые разговоры, редкие шаги, далёкий металлический стук. Но дверь так и не открылась. Андрей перевернулся на бок, поджал руку под голову и медленно выдохнул. Андрей закрыл глаза. Сначала — просто тьма. Шум в ушах. Тело тяжёлое, ватное, как после удара. Он почти поверил, что уснёт — слишком вымотан. А потом мысль пришла резко. Как разряд. Он дёрнулся на кровати, будто его ударили током, резко втянул воздух. Сердце сбилось с ритма, ударило где-то в горле. Семья. Слово всплыло само, без разрешения, и потянуло за собой всё остальное. Мама. Юля. Он уставился в темноту широко открытыми глазами, не моргая. Когда он их видел в последний раз? Ответ пришёл не сразу — сначала пустота, потом цифра, тяжёлая, как приговор. Три года назад. Ещё до апокалипсиса. Юля возникла первой — всегда так. Маленькая, взъерошенная, с этим своим вечным восторгом, будто он был не просто старшим братом, а чем-то вроде чуда. Он вспомнил, как она открывала дверь — почти подпрыгивая. Как бросалась ему на шею, смеялась, тараторила, цеплялась за куртку, за рукава. Они играли на полу в её комнате — он строил что-то из кубиков, а она тут же ломала, смеясь. Читали книги, которые она выбирала сама. Она засыпала, уткнувшись ему в бок, с книгой, съехавшей на пол, и он сидел неподвижно, боясь пошевелиться. Мама. Она всегда улыбалась, когда он возвращался, но в глазах сначала вспыхивало беспокойство — быстрый, почти незаметный осмотр: цел ли, похудел ли, не устал ли слишком. Потом уже — радость. Настоящая. Тёплая. Она нервничала из-за его работы. Конечно нервничала. Говорила об этом редко, осторожно, будто боялась надавить слишком сильно. Но гордилась — этим он был уверен. Тем, как рано он всего добился. Тем, что справлялся. Тем, что «держался». Он вспомнил, как она ставила на стол его любимую еду — даже если он говорил, что не голоден. Как сидела напротив, слушала, не перебивая, даже когда он говорил мало и не по делу. Как смотрела на него так, будто пыталась запомнить. А ты запомнил? — всплыло вдруг зло. Андрей сглотнул. Когда был последний праздник? Последний выезд с базы? Последнее «я скоро вернусь»? Он резко выдохнул и уставился в стену, будто там можно было найти ответ. Но вместо ответов пришло другое — осознание, тяжёлое и липкое. Они не знают, жив ли он. Он не знает, живы ли они. Три года — это не «давно». Это — пропасть. Грудь сжало так, что стало трудно дышать. Он перевернулся на спину, уставился в потолок. Сначала он просто лежал, глядя в потолок, чувствуя, как грудь поднимается и опускается слишком медленно, будто тело само решало — стоит ли вообще продолжать. Глаза жгло, но он списал это на усталость, на свет, на всё что угодно. А потом по щеке что-то скользнуло. Тёплое. Андрей нахмурился, машинально моргнул, даже не сразу сообразив. Провёл ладонью по щеке — жест резкий, раздражённый, будто стирал грязь. Ладонь стала влажной. Он замер. Несколько секунд просто смотрел на руку в полумраке, не веря. Потом выдохнул — коротко, почти зло — и снова провёл ладонью по лицу, уже сильнее, грубее, словно это могло что-то отменить. Не помогло. Слёзы шли сами. Без всхлипов, без сдавленного дыхания, без дрожи. Просто катились — одна за другой, тихо, упрямо, будто тело решило сделать это за него, не спрашивая разрешения. Он отвернулся к стене. Резко, почти демонстративно — как будто даже пустая комната могла увидеть. Поджал колени, стиснул челюсть так, что заболели зубы. Плечи не дрожали. Дыхание оставалось ровным, если не считать редких, слишком глубоких вдохов. Он не плакал «как люди». Не было истерики. Не было крика. Не было желания выть в голос, как, наверное, сделали бы другие — захлёбываясь. Просто слёзы. Тихие. Бесчувственные. Почти чужие. Они скатывались по переносице, по щеке, впитывались в подушку, оставляя тёмные пятна. Он даже не пытался их остановить — только смотрел в стену, не моргая, позволяя этому происходить, будто это было наказанием, которое нужно переждать. Мама. Юля. И ни одной возможности узнать. Ни одного шанса вернуться. Ни одной гарантии, что там, по ту сторону этих трёх лет, вообще есть куда возвращаться. Андрей сглотнул. Горло сжалось, но он не издал ни звука. Если бы кто-то сейчас зашёл, он бы, наверное, даже не заметил. Не из-за слёз — из-за пустоты, которая разливалась внутри, холодной и вязкой, как тот самый снег, в который он сегодня бил руками. Он лежал так долго. Слёзы постепенно иссякли — не потому что стало легче, а потому что телу, кажется, просто больше нечем было плакать. Внутри осталась сухая, тупая боль, как после удара, когда синяк ещё не проявился, но ты уже знаешь: будет болеть долго. Андрей моргнул. Один раз. Второй. Потолок расплылся, потом снова собрался в чёткие линии.  Андрей моргнул ещё раз — уже осознанно. Провёл ладонью по лицу, на этот раз медленно, без злости, будто проверяя: всё, хватит. Кожа была тёплая, влажная. Тело всё ещё было тяжёлым, но внутри появилось что-то новое — не облегчение, нет. Скорее… сдвиг. Как когда боль перестаёт быть острой и становится рабочей. Он сел на кровати, опустив ноги на холодный пол. Пол отозвался неприятным уколом, но это было даже полезно — заземляло. Андрей выпрямился, медленно расправил плечи. В груди всё ещё тянуло, но дыхание выровнялось. Книга Андрей медленно встал с кровати. Ноги сначала неохотно держали, пол качнулся, но он устоял. Провёл ладонями по лицу, задержался на щеках, на глазах — проверяя, не осталось ли следов. Остались, конечно. Но не те, что видны с первого взгляда. Он накинул куртку, не застёгивая, сунул ноги в ботинки и вышел в коридор. База ночью жила особенной жизнью. Не спала — дремала. Свет горел не везде, лампы жужжали лениво, отбрасывая жёлтые пятна на бетонные стены. Где-то вдалеке тихо переговаривались, хлопнула дверь, потом снова стало почти тихо. Шаги Андрея отдавались глухо, будто коридор проглатывал звук. Он шёл к кабинету Вовы быстро, но без спешки. Не бежал. Не оглядывался. Если сейчас начать думать — он передумает. А думать он не собирался. Свет из-под двери был. Значит, не спит. Андрей остановился перед дверью на полсекунды — не больше. Поднял руку и постучал.  — Входи, — отозвался Вова почти сразу. Голос был тот же, что и днём: спокойный, собранный. Андрей открыл дверь и вошёл. Кабинет утонул в тёплом жёлтом свете настольной лампы. За окном — тьма, за стенами — база, а здесь всё выглядело слишком… нормально. Стол, бумаги, та же кружка. Вова сидел, склонившись над какими-то записями, но, услышав шаги, поднял голову. — Поздно, — сказал он снова. Точно так же, как раньше. — Что случилось? — Я за книгой. Вова молча выдвинул ящик, достал книгу и положил на край стола, пододвинув ближе. Андрей взял книгу, и вышел, не оглядываясь. В комнате он щёлкнул замком, поставил книгу на стол. Настольная лампа заупрямилась: мигнула, погасла. Он постучал по корпусу — свет вспыхнул тусклым жёлтым кругом.  Андрей сел, открыл книгу. Бумага пахла пылью и временем. Он пролистал несколько страниц, нашёл нужное место — и только тогда потянулся к тумбочке. В нижнем ящике, под стопкой старых бумаг, нашёлся блокнот — потрёпанный, в клетку, почти пустой. Андрей усмехнулся краем губ, достал карандаш. Первые строки дались медленно. Он переводил осторожно, взвешивая каждое слово, останавливался, возвращался назад. В блокноте появлялись пометки: варианты значений, странные обороты, повторяющиеся символы. Он соединял их стрелками, обводил, делал короткие пометки на полях. Ночь тянулась вязко, будто кто-то специально растягивал её, проверяя на выносливость. Сначала Андрей ещё ловил себя на том, что прислушивается к базе — к шагам в коридоре, к далёким голосам, к металлическому лязгу где-то внизу. Потом звуки ушли на второй план. Осталась только книга. Строка за строкой. Смысл за смыслом. Текст был упрямый — старый, многослойный, с оборотами, которые нельзя было перевести «в лоб». Он шёл кругами, возвращался к одному и тому же понятию, каждый раз слегка меняя акцент. Андрей щурился, наклонялся ближе к странице, иногда тихо выдыхал сквозь зубы, когда очередной абзац упирался в стену. Карандаш вёлся уверенно. Иногда перечёркивал слово и тут же писал рядом другое, ставил вопросительный знак, обводил символ в рамку. Несколько раз останавливался, закрывал глаза, откидывался на спинку кровати — и через пару секунд снова наклонялся вперёд, будто кто-то тянул его обратно. Когда за окном начало светлеть, он понял это не сразу. Просто лампа вдруг стала лишней. Тусклый жёлтый круг больше не был единственным источником света — к нему примешивался холодный, сероватый оттенок. Андрей поднял голову. Рассвет. Он моргнул, будто проверяя зрение, посмотрел на часы. Почти шесть. — Ну конечно, — пробормотал он себе под нос. Он пролистал блокнот. Несколько страниц перевода. Не идеально. Но честно. Рабоче. Он аккуратно закрыл книгу, положил её на стол, рядом — блокнот, сверху карандаш. Потёр ладонями лицо, задержался на глазах, на скулах. Усталость накрыла не сразу — волной, медленно. И именно в этот момент дверь тихо открылась. Марат вошёл молча, прикрыл дверь ногой. От него тянуло холодом и улицей. Куртка расстёгнута, под глазами — тени, которые не спутаешь с недосыпом обычного дня. Он остановился на пороге, оглядел комнату, взгляд почти сразу зацепился за стол. — Ты чего не спишь? — спросил он негромко. Андрей повернулся к нему медленно. Посмотрел пару секунд, словно решая, отвечать ли вообще. Потом вместо ответа спросил: — А тебя где носило? Марат хмыкнул, снял перчатки, бросил их на стул. — Дежурил, — сказал он просто. — Сегодня моя очередь. Он подошёл ближе, остановился рядом со столом. Взгляд скользнул по книге, по блокноту. Брови едва заметно дёрнулись вверх. — Всю ночь, что ли? — уточнил он. — Почти, — ответил Андрей и пожал плечами. — Не шло. Разговор дальше не пошёл. Марат постоял ещё секунду, будто хотел что-то сказать — не резкое, не колкое, а нормальное, человеческое. Даже рот приоткрыл. Потом передумал. Это было видно сразу: плечи чуть сдвинулись, взгляд ушёл в сторону, как будто он уже мысленно был не здесь.  Суворов младший развернулся и вышел из комнаты. Дверь закрылась, щёлкнула мягко. Андрей остался один. Снова. Он посмотрел на дверь, а потом медленно выдохнул и отвёл взгляд.  Ладно. Не впервой. Он переоделся машинально: снял куртку, стянул свитер, нашёл чистую футболку, натянул штаны. Движения были спокойные, выверенные — тело делало всё само, без участия головы. В голове было пусто и тихо, как после долгого шума. На кухню он решил сходить без особой цели. Не от голода — скорее, чтобы двигаться. Чтобы не сидеть в комнате и не смотреть на стол, где лежала книга, блокнот и карандаш, аккуратно сложенные. Коридоры днём выглядели иначе. Живее. Где-то смеялись, кто-то спорил, кто-то таскал ящики. Запахи менялись — вместо холодного металла и бетона появлялся хлеб, что-то горячее, кофе. Андрей шёл, засунув руки в карманы, чуть сутулившись, как всегда. До кухни он не дошёл. — Эй, патлатый. Голос был знакомый, насмешливый, но без злобы. Андрей остановился и медленно повернул голову. Валера стоял, прислонившись к стене, с кружкой в руке. Выглядел бодро. На губах — привычная ухмылка, в глазах — внимательное любопытство. — Куда намылился? — спросил он, делая глоток. — На кухню, — ответил Андрей. — А что? Валера окинул его взглядом — с головы до ног, задержался на руках, потом снова посмотрел в лицо. —  Выглядишь так, будто сейчас уснёшь прямо в тарелке. — Бывает, — пожал плечами Андрей. — Отстань. Валера фыркнул. — Не-а. У меня предложение получше. Пойдём потренируемся. Андрей нахмурился. — Ты издеваешься? Я ночь не спал. — Вот именно, — кивнул Валера, как будто это всё объясняло. — Самое время. Если сейчас завалишься — потом весь день будешь как мешок с картошкой. А так — разгонишь кровь, мозги встанут на место. — Мне нельзя, — автоматически сказал Андрей. — Руки… — Я знаю за твои руки, — перебил Валера. — Не переживай, я не предлагаю тебе гантели жрать. Лёгкая разминка. Он сделал шаг ближе, понизил голос: — К тому же, Марат сказал, чтобы ты не кис. Его слова, не мои. — Он много чего говорит. — отрезал Андрей и уже хотел развернуться дальше по коридору. Валера хмыкнул и шагнул ему наперерез, не агрессивно — просто перекрыл траекторию. — Давай без этого. Андрей остановился. Секунду смотрел мимо него, в сторону кухни, откуда тянуло чем-то горячим и спокойным. Потом выдохнул. — Мне реально не до этого, — сказал он тише. — Я просто хотел кофе. — Кофе никуда не убежит, — пожал плечами Валера. Он чуть наклонил голову, прищурился. — Пять минут. Размяться. Без фанатизма. Если станет хреново — я сам тебя оттащу обратно и даже принесу кружку. Честно. Андрей скривился. — Ты торгуешься, как на рынке. — Опыт, — усмехнулся Валера. — Ну что? Пауза снова повисла. Андрей сжал пальцы в карманах. Отозвалась тупая боль, терпимая. Он посмотрел на пол, потом обратно на Валеру. — Пять минут, — повторил он. — И без идиотизма. — Договор, — сразу кивнул Валера, будто другого ответа и не ожидал. — Идём. Он развернулся и пошёл первым, не оглядываясь — уверенный, что Андрей пойдёт следом. Андрей постоял ещё секунду, потом всё же двинулся за ним. Тренировочная была почти пустая. Пара человек у дальней стены, кто-то растягивался, кто-то лениво бил по груше. Воздух тёплый, густой, пах потом и резиной. Не неприятно — привычно. — Садись, — Валера кивнул на скамью. — Начнём с простого. Плечи, спина. Руки не трогаем. Андрей сел, опустил голову, медленно покрутил плечами. Тело отзывалось неохотно, но без протеста. С каждой минутой становилось легче — не физически, а где-то глубже, будто внутри что-то переставало скрипеть. — Медленно, — сказал Туркин.  Андрей фыркнул, но плечи продолжил крутить. Суставы щёлкали глухо, будто нехотя соглашаясь работать. Где-то под лопатками тянуло неприятно, но боль была ровной, понятной — не той, от которой хочется рвать и метаться. — Вдох, — спокойно напомнил Валера. — Через нос. Теперь выдох. Длиннее. — Ты ночью где был? — спросил Валера будто между делом. Андрей напрягся на долю секунды, но виду не подал. — Работал. — Мгм. — Валера кивнул, будто услышал ровно то, что ожидал. — Перевод? — Да. — Вова дал? Андрей бросил на него короткий взгляд. — А тебе обязательно всё знать? — Нет, — спокойно ответил Валера. — Но если ты загнал себя в ноль ради старой книжки — мне интересно, зачем. Андрей промолчал. Сделал ещё круг плечами, потом ещё. Ладони подрагивали — не сильно, но заметно. — Ладно, — продолжил Валера, не дождавшись ответа. — Не хочешь — не рассказывай. Я не следователь. Валера дал ему закончить упражнение, не подгоняя. Потом кивнул на бутылку с водой, стоявшую под скамьёй. — Сделай пару глотков. Не залпом. Андрей послушался. Вода оказалась холодной. Он выдохнул, откинулся назад, уперевшись ладонями в край скамьи. — Всё, — сказал Валера. — Хватит на сегодня. Я же обещал — без фанатизма. Он сел рядом, вытянул ноги, сцепил пальцы в замок и какое-то время просто молчал, глядя в пустоту перед собой.  — Знаешь, — начал Валера будто между делом, не поворачивая головы, — раньше вылазки были совсем другими. Андрей покосился на него, но ничего не сказал. — Не потому что твари другие, — продолжил Туркин. — А потому что мы были. Глупее. Смелее. Иногда — просто тупее. Он усмехнулся, коротко, без веселья. — Первая серьёзная вылазка… — Валера почесал затылок. — Нас было пятеро. Все такие уверенные, с оружием, с планом. План, конечно, развалился минут через десять. Андрей всё же повернулся к нему. — Что случилось? — А, классика, — пожал плечами Валера. — Шумнули не там. Из подвала полезло сразу три. Не те, что сейчас — шустрые, зубастые. Старые. Медленные. Но тогда нам и они казались адом. Он замолчал на секунду, будто перебирая в голове картинку. — Мы с Серёгой сцепились с одной прямо в коридоре. Узко, темно, оружие клинит, фонарь мигает. Она на него — я на неё. В итоге мы все трое кубарем по лестнице. — И? — тихо спросил Андрей. — И ничего героического, — фыркнул Валера. — Я ей челюсть прикладом ломаю, Серёга орёт, потому что его за ногу схватили, а я понимаю, что если сейчас отпущу — всё, конец. Не ему. Мне. — А потом, — Валера сделал паузу, будто прикидывая, стоит ли продолжать, — мне в напарники поставили Вахита. Он повернул голову, глянул на Андрея краем глаза — проверял реакцию. — Вахит был… — Валера покрутил рукой в воздухе, подбирая слово. — Шумный. Лез вперёд, не думая. Мог полезть в тёмный проход без команды, потому что «а чё тянуть». Один раз вообще вышел из укрытия, чтобы проверить, точно ли тварь сдохла. Носом, блять. Андрей невольно фыркнул. — Живой остался? — К сожалению, — усмехнулся Валера. — Для меня — к сожалению. Для базы — к счастью. Он снова уставился перед собой. — Я на него орал. Матом. Постоянно. Хотел перевестись, если честно. Думал, либо он меня угробит, либо я его. Пауза. — А потом как-то вышло, что именно он меня и вытаскивал чаще остальных.  — Ладно. На сегодня хватит. Иди за своим кофе, герой. — Он поднялся, похлопав Андрея по плечу. Андрей смотрел ему вслед пару секунд. Потом медленно выдохнул и тоже поднялся. На кухне было шумно. Кто-то смеялся, кто-то спорил из-за пайка, пахло свежим хлебом и дешёвым кофе. Андрей взял кружку, налил себе почти чёрную жижу, сделал глоток и поморщился — горько, но именно так, как надо. Он сделал ещё один глоток — медленнее. Горечь легла ровно, привычно, будто ставя точку. — Фу, — раздалось сбоку. — Ты хоть видел, что тут сахар есть? Андрей не вздрогнул — только повернул голову. Марат стоял у соседнего стола, уже с кружкой, опершись бедром о край.  — Видел, — ответил Андрей. — Игнорирую принципиально. — Псих, — фыркнул Марат и отпил. — Как и ожидалось. Повисла пауза. Андрей краем глаза заметил, как Марат снова мельком глянул на его руки. Марат ничего не сказал. Только кивнул сам себе — еле заметно. — Валера тебя гонял? — спросил он, будто между делом. — Пять минут, — отозвался Андрей. — Он клянётся, что это не считается. — Он клянётся много чем, — хмыкнул Марат. — В половине случаев — врёт. — Знаю. Ещё глоток.  — Слушай, — Марат чуть понизил голос. — Вова не собирается тебя дёргать. Если ты об этом. Андрей замер на долю секунды. Потом сделал вид, что ему всё равно. — Я и не думал. — Ага, — спокойно согласился Марат, явно не поверив. — Так вот. Книга остаётся у тебя. Перевод — тоже. Без дедлайнов «вчера». Сделаешь — скажешь. Андрей поднял взгляд. — Это он сказал? — Это я сказал, — ответил Марат. — А он не возражал. — Тогда я посплю. — Правильная мысль, — кивнул Марат. — До обеда можешь не показываться. Я прикрою, если что. — Ладно, — сказал светловолосый. — Спасибо. Марат посмотрел на него внимательно.  — Иди, — повторил он. — Пока не передумал. Андрей развернулся с кружкой в руках, сделал ещё один глоток — уже почти автоматически — и пошёл к выходу из кухни. Андрей дошёл до своей комнаты почти на автопилоте. Коридор тянулся ровно, знакомо, без сюрпризов. Люди попадались реже — смены расходились, база входила в дневной ритм. Он закрыл за собой дверь, поставил кружку на тумбочку и только тогда понял, насколько его всё-таки вымотало. Не резко, не обвалом — как медленно севшая батарея. Он стянул ботинки, куртку бросил на спинку стула. Андрей лёг, не раздеваясь полностью, просто вытянулся на кровати и уставился в потолок. Белые трещины складывались в странные фигуры — он поймал себя на том, что автоматически ищет в них закономерности, как в тексте, как в символах. Усмехнулся и закрыл глаза. Сон пришёл не сразу. Сначала были обрывки — не сны, а ощущения: холод на ладонях, жёлтый свет лампы, тихий голос Валеры «медленно», взгляд Марата, короткий и цепкий. Всё это прокручивалось без сюжета, просто фоном. Потом мысли начали редеть, растворяться, и тело наконец отпустило. Когда он проснулся, в комнате было светло. Не утро — ближе к полудню. Солнце пробивалось сквозь мутное окно, рисуя на стене бледные полосы. Андрей моргнул, приподнялся на локте и сразу понял: спал хорошо. Глубоко. Он сел, потянулся осторожно. Пальцы отозвались тупой болью, но уже послушной. Проверил — сжал, разжал. Нормально. В дверь постучали. А затем, не дождавшись ответа в комнату ввалился Марат. — Проснулся, — констатировал он. — Как видишь, — Андрей зевнул, прикрывая рот ладонью. — Ты сказал — до обеда. — Обед был двадцать минут назад. — Значит, я уложился, — хмыкнул он. Марат фыркнул, но спорить не стал.  Суворов прислонился плечом к косяку, оглядел Андрея с ног до головы — уже не так цепко, как утром, скорее привычно. — Доедай себя окончательно и приходи в норму, — сказал он. — Сегодня ты со мной на крыше. Андрей приподнял бровь. — Это ты сейчас как командир сказал или как человек, которого я вчера из-под снега выковыривал? — Это я сейчас как человек, которому нужен напарник с мозгами, — спокойно ответил Марат. — А не как Валера, который бы тебя на турники погнал. — Руки, — автоматически напомнил Андрей. — Я видел твои руки, — отрезал Марат. — Поэтому и на крышу. Там думать больше, чем махать. Справишься. Андрей помолчал секунду, потом кивнул. — Когда? — Смена с восьми. К семи тридцати будь готов. — Ясно. Марат уже собирался выйти, но задержался в дверях. — И это… — он запнулся на полслова, будто сам себе не понравился. — Если вдруг станет хреново — скажешь.  Андрей усмехнулся уголком губ. — Ты сейчас официально заботишься? — Я сейчас официально не хочу потом объяснять, почему мой напарник свалился с крыши, — буркнул Марат и вышел. Дверь закрылась. День прошёл странно ровно. Без экстрима. Без тревог. Без резких команд по рации. База жила обычной жизнью — кто-то уходил на вылазку, кто-то возвращался, где-то чинили генератор, где-то спорили из-за распределения патронов. Андрей поел, сходил в душ, переоделся, потом снова сел за стол. Книга ждала. Он не рвался в неё с тем же остервенением, что ночью. Работал спокойно, методично, делая пометки аккуратнее, чище. Некоторые места вдруг поддались — словно текст сам решил пойти навстречу. Андрей поймал себя на том, что иногда улыбается, когда смысл наконец складывается правильно, без натяжек. Ближе к вечеру база начала менять ритм. Голоса стали тише, движения — собраннее. Люди переодевались, проверяли снарягу, оружие, рации. Воздух словно уплотнился — не тревогой, а вниманием. В шесть Андрей закрыл книгу, аккуратно убрал блокнот в ящик и встал. Переоделся в дежурное: тёплую куртку, штаны, ботинки. Перчатки натянул новые — сухие, плотные. Руки внутри них чувствовались уже почти нормально. К выходу на крышу Андрей поднялся за десять минут до смены. Не потому что торопился — просто не хотел идти вровень со всеми. Лестница встретила знакомым холодом, сквозняк тянул по ступеням. Марат уже был там. Стоял у края, опершись локтями о перила, смотрел куда-то вдаль, за периметр. Куртка застёгнута до подбородка, рация на плече, капюшон спущен — короткие волосы трепал ветер. Со стороны он выглядел спокойно. Собранно. Как будто вчера не было ни снега, ни завала, ни чужих ладоней, врезающихся в лёд до крови. Андрей подошёл ближе, остановился рядом, несколько секунд просто смотрел туда же, куда и Марат. За периметром всё было привычно пусто: белые поля, тёмные пятна деревьев, неподвижные, как вымершие. — Холодно сегодня, — сказал Андрей наконец. — Терпимо, — отозвался Марат. — Вчера было хуже. Он оттолкнулся от перил и сел прямо на край крыши, свесив ноги вниз. Сделал это так просто, будто делал каждый день. Андрей помедлил секунду, потом сел рядом. Металл под ним был холодный, даже сквозь штаны пробирало, но он не дёрнулся. Несколько минут они сидели молча. Ветер свистел где-то ниже, трепал края курток, таскал по крыше мелкий снег. Рация на плече Марата тихо щёлкнула — он бросил короткое «принял», снова замолчал. — Ты когда-нибудь думал… — он замялся, подбирая формулировку. — Кем бы был, если бы всё это не случилось? Марат медленно выдохнул через нос. — Думал, — ответил он. — Вначале. Часто. — И? — И понял, что это бесполезно, — пожал плечами. — Тот я умер вместе с тем миром. А этот — вот он. — Не жалко? Марат повернулся к нему. Взгляд был внимательный, но не колючий. — Жалко — это когда можно вернуть, — сказал он спокойно. — А когда нельзя — это просто груз. Я стараюсь не таскать лишнее. Молчание снова опустилось между ними — плотное, почти осязаемое. Не неловкое. Не напряжённое. Скорее рабочее, привычное, как пауза между репликами, которые ещё не готовы быть сказанными. Ветер шуршал по крыше, где-то внизу щёлкала рация, за периметром всё оставалось таким же мёртвым и неподвижным. Андрей смотрел вперёд, не моргая. И вдруг понял — слишком резко, почти болезненно, — что что-то не так. Сначала это было похоже на обычную усталость: лёгкое давление в висках, будто кто-то медленно сжимал голову ладонями. Он нахмурился, сделал глубже вдох — и тут же почувствовал, что воздуха будто стало меньше. Не холодного, не резкого — просто недостаточного. Грудь поднялась, а ощущение не ушло. Он сглотнул. Мир едва заметно качнулся. Андрей моргнул, пытаясь сфокусироваться на линии горизонта, но она поплыла — раздвоилась, дрогнула, словно кто-то провёл по ней грязной тряпкой. Белое поле за периметром стало слишком ярким, почти режущим. Тёмные пятна деревьев расползлись, потеряли чёткие края. — Чёрт… — выдохнул он почти беззвучно. Голова закружилась сильнее, волной, изнутри. Не резкой болью — наоборот, тягучей, ватной, как будто мысли начали тонуть в густой жиже. Шум ветра стал громче, навязчивее, а вместе с ним появился глухой звон в ушах. Он инстинктивно упёрся ладонями в край крыши, пальцы сжались слишком сильно. Перчатки скрипнули по металлу. Колени вдруг показались ненадёжными, словно перестали быть частью его тела. Дышать стало трудно. Не от холода — от духоты, нелепой и неправильной, будто крышу накрыли невидимым куполом.