Механизм Апокалипсиса

Голова накренилась ещё сильнее. А потом — появился голос. Не сразу криком. Не резко. Он вполз — мягко, почти незаметно, как тёплый воздух в холодную комнату. Андрей… Он вздрогнул всем телом. Не от звука — от того, откуда он прозвучал. Не снаружи. Изнутри. Голос был тихий. Ласковый. Слишком близкий. Такой, каким говорят, наклоняясь к уху, зная, что ты не можешь отстраниться. Тише. Не дёргайся. Я просто хочу помочь. Андрей резко втянул воздух. Сердце ударило так сильно, что на секунду перехватило дыхание. — Нет… — выдохнул он почти беззвучно, сам не до конца понимая, сказал ли это вслух. Конечно нет, — мягко согласился голос, словно речь шла о чём-то очевидном. Ты всегда сначала говоришь «нет». Это нормально. Голова заболела сильнее. Не вспышкой — давлением. Будто изнутри кто-то медленно расширялся, упираясь в кости. Я знаю, как тебе тяжело, — продолжал голос. — Ты устал. Ты держишься слишком долго. Один. Всегда один. Перед глазами снова поплыло. Андрей зажмурился, стиснул зубы, упёрся лбом в холодный металл крыши. — Убирайся… — прохрипел он. — Вали из моей головы. Зачем так грубо? В голосе появилась почти искренняя обида. Я же не враг. Я могу сделать так, чтобы стало легче. Чтобы перестало болеть. Чтобы не нужно было всё время держать спину прямо. В висках прострелило. Резко. Так, что он тихо застонал, не удержавшись. Ты ведь хочешь отдохнуть, — шептал голос. — Я могу забрать это. Страх. Боль. Одиночество. Я могу дать тебе… больше. Картинки начали всплывать сами. Тёплая кухня. Свет. Смех Юли. Мамины руки на его плечах. Грудь сжало. — Это не ты… — выдавил Андрей, цепляясь за мысль, как за якорь. — Это не твоё. Разве важно, чьё? — голос стал ещё мягче, тягучее. — Важно, что ты снова можешь это чувствовать. Я просто прошу… впусти меня. Боль в голове усилилась. Теперь она не просто давила — раскалывала. Как будто кто-то медленно вкручивал клин между полушариями. Андрей резко распахнул глаза. Мир дрожал. Горизонт плясал. Он чувствовал, как пальцы немеют, как по спине проходит волна ледяного пота. — Пошёл. Вон. — Каждое слово давалось с усилием. — Это моя голова. Твоя? — в голосе что-то надломилось. Ласка исчезла, оставив холодную усмешку. Ты так уверен? Удар. Резкий. Будто кто-то изнутри швырнул его о стену. Андрей вскрикнул. Голова вспыхнула болью, ослепляющей, белой. В позвоночнике прострелило, ноги задрожали. Я предлагаю тебе выход, — теперь голос был ниже. Жёстче. — А ты упрямишься. Неблагодарно. Боль поползла дальше. Из головы — в шею. Из шеи — в плечи. В руки. В ноги. Такое ощущение, будто каждую конечность медленно ломали, выворачивая суставы, растягивая сухожилия. Андрей задыхался, сжимая зубы, чувствуя, как по телу проходит дрожь — не от холода, от ужаса. — Убирайся… — почти беззвучно. — Я… тебя… не пущу… Ну же, Андрейка, — голос стал почти насмешливым, и от этого стало страшнее всего. Чем больше ты будешь сопротивляться — тем больнее будет. Череп будто трескался изнутри. Давление стало невыносимым, мерзким, как если бы кости вот-вот разойдутся. Перед глазами вспыхивали тёмные пятна, тело перестало слушаться. Андрей всем телом рухнул на крышу, ударившись затылком о холодный металл. Воздух вышибло из лёгких. Он заскулил — глухо, сорвано, скрючился, обхватив голову руками. Боль была везде. В зубах. В рёбрах. В пальцах. Даже в коже — как будто её медленно сдирали изнутри. Он бился на крыше, не в силах сдержать это, но даже сквозь вой боли мысль оставалась одна — упрямая, злая, цепкая. Убирайся. Проваливай из моей головы. — Пошёл… вон… — выдавил он сквозь стон, давясь собственным дыханием. — Ты… здесь… никто… Голос не ответил сразу. На долю секунды стало пусто — как после хлопка, когда уши ещё не поняли, что звук закончился. Боль всё ещё рвала тело, но в ней появилась трещина. Маленькая. Почти незаметная. Андрей зацепился за неё. Проваливай, — подумал он уже не словами, а чистым усилием, как толкают дверь плечом, когда руки заняты. Это не твоё. Это — я. Боль взвыла последним, мерзким аккордом. Сжала череп так, что Андрей снова вскрикнул — но теперь это был не крик отчаяния, а ярости. Он стиснул зубы до хруста, выгнулся, будто хотел вырвать что-то из себя силой. — Пошёл… ВОН! — выдохнул он хрипло, сорвано, почти визгом. Что-то внутри дёрнулось. Не ушло — сорвалось. Голос вспыхнул злой, резкой вспышкой: Ты пожалеешь— И оборвался. Боль схлынула не сразу. Она ещё каталась по телу отголосками, ломкой дрожью, тупым эхом в костях, но давления больше не было. В голове стало… тихо. Пугающе, оглушительно тихо. Андрей лежал, тяжело дыша, уткнувшись щекой в холодный металл. Каждый вдох отдавался в рёбрах. Сердце колотилось так, словно пыталось проломить грудную клетку изнутри. Он не сразу понял, что может пошевелиться. Сначала — пальцы. Потом — плечо. Потом он осторожно, будто боялся спугнуть это состояние, приоткрыл глаза. Мир был мутным. Размазанным. Как через грязное стекло. Белое пятно неба. Тёмная полоса перил. Размытый силуэт. Картинка плыла, двоилась, снова сходилась. Андрей моргнул. Потом ещё раз. Голову прострелило остаточной болью, но терпимой — живой. И силуэт перед ним наконец обрёл форму. Марат. Он сидел на корточках совсем близко, почти вплотную, опираясь одной рукой о крышу, другой — удерживая Андрея за плечо. Лицо напряжённое, сосредоточенное, без привычной усмешки. В глазах — тревога, не прикрытая ничем. — Андрей, — сказал он негромко. — Слышишь меня? Андрей сглотнул. Горло было сухое, будто он сутки не пил. Он попытался ответить — получилось не сразу. — …да, — выдохнул он хрипло. Марат выдохнул тоже — резко, словно всё это время держал воздух в лёгких. — Блять, — тихо сказал он. — Ну ты меня напугал. Он придвинулся ближе, заглядывая в лицо внимательно. — Сколько пальцев видишь? — спросил он, поднимая руку. Андрей прищурился, моргнул ещё раз. Мир всё ещё слегка плыл, но уже держался. — Три, — ответил он после паузы. — Нет… четыре. Ты дергаешься. — Сам ты дёргаешься, — пробормотал Марат, но голос дрогнул. Он убрал руку, но не сразу — будто проверял, не рухнет ли Андрей без опоры. Потом всё-таки сел рядом, вытянув ноги. — Ты орал. Орал так, что я думал, ты сейчас с крыши к чертям полетишь. Андрей прикрыл глаза на секунду. — Я не… — начал он и осёкся. В горле снова пересохло. — Я не помню. Конечно, он всё помнит. Каждую секунду. Каждый обрывок боли. Каждое слово, сказанное изнутри. Он помнит, как голос знал его имя. Как знал, куда давить. Как не спрашивал — утверждал. Как был уверен, что имеет на него право. Но есть ли в этом хоть какой-то смысл — признаваться? Андрей сглотнул и позволил тишине повиснуть между ними. Легче было сыграть дурачка. Списать всё на усталость, на холод, на недосып, на нервяк. Да на что угодно — лишь бы не произносить вслух то, что звучало как приговор. Андрей слишком хорошо знал, как здесь обходятся с теми, у кого «что-то не так с головой». А если он расскажет о том, что только что произошло на это всё и спишут. Сначала — изоляция. «Чтобы отдохнул». Потом — белые стены, тишина, в которой даже собственные мысли звучат подозрительно громко. А если повезёт меньше — разлом. Он не сомневался ни секунды: голос стал бы достаточной причиной. Поэтому он молчал. — Зато я помню, — отрезал Марат. — И мне этого хватит. Всё. Вставай. Пошли вниз. Он упёрся ладонями в бетон, собираясь подняться, но Андрей резко схватил его за рукав. — Нет. Марат замер. Медленно посмотрел на руку, потом на лицо Андрея. — Что значит «нет»? — Я тут останусь, — хрипло сказал Андрей. — Дежурить. — Ты ебнулся? — Марат выдернул рукав. — Ты только что чуть не откинулся, а теперь решил романтику устроить? Холод, ветер, крыша, блять. Пойдём в комнату. — Мне нормально, — соврал он без особого старания.  Марат несколько секунд молчал, разглядывая его лицо. Потом цокнул языком — раздражённо, но без злости. — Упрямый ты, — сказал он. — До тошноты. Андрей слабо усмехнулся. Улыбка вышла кривой, но настоящей. Он не стал отвечать. Просто сидел, подтянув колени, обхватив их руками, чувствуя, как холод медленно пробирается сквозь одежду. Ветер снова прошёлся по крыше, зашуршал где-то в углах, дернул куртку. Ночь понемногу теряла плотность — темнота становилась не такой вязкой, не такой давящей. Где-то далеко внизу хлопнула дверь, послышались шаги, приглушённые голоса смены. Мир продолжал жить. Это почему-то успокаивало. Андрей сидел, уставившись в одну точку. В голове всё ещё было пусто — непривычно. Он ловил себя на том, что ждёт: щелчка, шёпота, давления. Любого намёка. Ничего. Тишина не нападала. Она просто была. Утро пришло серым, осторожным светом, который медленно растекался по крыше, цеплялся за кромки перил, вымывал тени из углов. Звуками. Глухими, рабочими. Где-то внизу загудел генератор, хлопнула ещё одна дверь, послышался знакомый металлический лязг — кто-то начинал смену, кто-то заканчивал. Марат поднялся первым. Потянулся, хрустнул шеей, будто ночь была обычной и ничего не произошло. Он оглянулся на Андрея. — Всё. Рассвет. Дежурство закрыто, — сказал он деловито. — Пошли, герой. Андрей медленно разжал руки, опустил ноги на холодный металл. Тело ныло — тупо, устало, но уже без той животной боли.  Они спустились вниз. Лестница встретила привычным эхом шагов, запахом пыли и железа. На пролёте второго уровня им навстречу попался сменщик — зевнул, кивнул, буркнул что-то вроде «утро» и прошёл мимо.  В комнате Марат первым делом стащил куртку и швырнул её на стул. — Я спать, — сказал он, уже на ходу. — Если через час не проснусь — значит, разбудишь. Если не разбудишь — тоже хорошо. — Герой, — хмыкнул Андрей. — Заткнись, — беззлобно отозвался Марат и завалился в кровать.  Андрей постоял пару секунд, а затем пошел к лестнице, спускаясь вниз.  У склада он наткнулся на Вахита. Тот сидел на ящике, ковырялся в старом приёмнике и матерился вполголоса. — Он живой вообще? — буркнул Вахит, не поднимая головы. — Как мы, — ответил Андрей. — Иногда. Зиматлединов хмыкнул, глянул на него внимательнее, прищурился. — Ты хреново выглядишь. — Спасибо. — Не за что, — отозвался Вахит и снова уткнулся в приёмник. Пальцы у него двигались резко, нервно — будто он не чинил железяку, а пытался её задушить. — Ты бы зеркало нашёл. Сам бы понял. Андрей остановился рядом, опёрся плечом о стеллаж. — Не до зеркал, — сказал он спокойно. — Что, опять глохнет? — Он не глохнет, — огрызнулся Вахит. — Он издевается. Приёмник коротко щёлкнул, выплюнул кусок белого шума и снова захлебнулся треском. Вахит стиснул челюсть, подкрутил ручку, потом другую. Ничего. — Вчера ловил, — продолжал он, уже тише, но с нарастающим раздражением. — Чисто ловил. Координаты были. Не наши. Сегодня — тишина. Как будто и не было нихрена. Андрей пожал плечами. Вахит снова наклонился к приёмнику, подкрутил ручку, постучал по корпусу костяшками пальцев. Щёлк. Сначала — тишина. Потом — тонкий, нервный писк.За ним шорох. Потом треск, будто кто-то рвал бумагу прямо в ухо. И вдруг — голос. Далёкий. Искажённый. Обрубленный помехами. …коорд… …повтор… …сектор… Вахит вскинул голову, будто его ударило током. — Тихо, — прошипел он, резко выпрямившись. — Слышишь? Он вцепился в приёмник обеими руками, наклонился ближе, начал быстро, нервно крутить ручки. — Давай, давай, родной… — бормотал он. — Только не пропадай. Только держись. Шум усилился. Голос всплыл снова — и тут же утонул. …вход… …разлом… …не… Треск перекрыл всё. — Блять! — Вахит резко выкрутил регулятор до упора. — Говори нормально! Приёмник зашипел, словно издеваясь. Потом — короткий щелчок. И пустота. Ничего. Вахит замер. Несколько секунд смотрел на прибор, не моргая. — Нет… — выдохнул он тихо. — Нет, ты сейчас не сдохнешь. Он встряхнул приёмник. Потом ещё раз — сильнее. — Давай. Давай же. Работай. Ответа не было. — Сука, — прошептал он. И со всей силы швырнул приёмник в дальний угол склада. Глухой удар. Пластик треснул. Что-то внутри жалобно звякнуло — и затихло. Андрей тихо оттолкнулся от стеллажа, развернулся и пошёл к выходу, стараясь двигаться бесшумно. Васильев вышел из склада тихо, почти растворяясь в коридоре. Живот слабо сжало — скорее по привычке, чем от настоящего голода. Есть не хотелось. Мысль о еде казалась чужой, лишней, как шум на фоне. Он свернул в гостиную. Там было тепло. Камень в камине дышал остаточным жаром, огонь лениво перебирал поленья, потрескивал — спокойно, будто ничего в мире не могло пойти не так. Свет от пламени ползал по стенам, цеплялся за старые диваны, за стол с царапинами, за облупленную рамку с давно забытым фото. Андрей сел ближе к огню, вытянул руки, подставляя ладони теплу. Уставился в огонь. Пламя двигалось медленно, лениво, будто специально не торопилось, давая ему время собраться с мыслями. Тепло постепенно пробиралось под кожу, снимало дрожь с пальцев, смягчало напряжение в плечах, но внутри всё оставалось холодным и настороженным. Он позволил мыслям уйти назад. В прошлое. Сначала осторожно. Потом — всё смелее. Крушение базы. Он помнил отдельные куски, как обрывки плёнки: рев металла, крики, вибрацию под ногами, ощущение, что мир внезапно решил развалиться на части. Но самый важный момент — как именно он выжил — был словно вырван. Он не помнил удара, который должен был его убить. Не помнил, как выбирался. Не помнил боли, которая должна была быть. Только результат. Он — жив. Андрей сжал пальцы, и вдруг почувствовал, как поднимается глухое раздражение. Это было нелогично. Неправильно. Нечестно. Другие погибали из-за меньшего. А он — нет. Почему? Андрей нахмурился, чувствуя, как внутри поднимается тяжёлый, липкий вопрос: Что он вообще такое? Обычный человек не переживает такое. Обычный человек не забывает ключевые моменты собственной смерти. Обычный человек не тянет руку к существу из разлома. Обычный человек не слышит голоса, который знает его слишком хорошо. И самое страшное — он не был уверен, хочет ли знать ответ. Потому что если правда окажется хуже догадок… если окажется, что он связан с этим глубже, чем кажется… если его жизнь держится на чём-то чужом, неправильном, нечеловеческом… Тогда, возможно, вопрос будет уже не «почему он выжил». А должен ли он был выжить вообще. И вдруг — другая мысль. Простая. Приземлённая. Почти смешная на фоне всего этого. Марат. Андрей резко открыл глаза, нахмурился. Он же обещал разбудить его. Через час. А сколько уже прошло? Андрей резко поднялся с места. Мысль о Марате выдернула его из вязкого, тяжёлого самокопания — как рывок за шиворот. Он бросил последний взгляд на огонь и вышел в коридор, дошёл до комнаты и толкнул дверь. Тишина. Кровать Марата была пуста. Одеяло смято, подушка сбита, но человека не было — словно он и не ложился, а просто исчез. Андрей замер на секунду. Грудь сжало — не больно, просто тяжело. Впрочем, как обычно. Андрей один. Снова один. Мысль прозвучала ровно, без истерики — как сухая констатация факта. Он прошёл внутрь, сел на свою кровать, потом медленно лёг, уставившись в потолок. Но почти сразу в голове отозвалось другое: ему ведь не приказывали. Он сам решил разбудить Марата. Никто его не бросал. Никто не обязан был оставаться. Эта мысль неожиданно оказалась… успокаивающей. Холодной, но честной. Андрей медленно сел, провёл ладонью по лицу, словно стирая остатки мыслей, и потянулся к тумбочке. Книга лежала там же, где он её оставил. Блондин открыл её на ближайшей странице, взял карандаш и начал читать. Строка за строкой. Он переводил, подбирая слова осторожно, будто любое неточное выражение могло исказить смысл: …и дано будет ему власть над народами, и будет он судить живых и мёртвых, и имя его — знамение, и знамение его — страх… Андрей нахмурился, перечитал фразу, переписал её, заменяя одно слово другим. …и многие примут его как свет, но свет его будет слепящим, и не каждый выдержит его лик… Андрей перелистнул страницу. И остановился. Половины листа не было. Рваный край, неровный, будто страницу выдрали в спешке или в ярости. Текст обрывался на середине строки: …и тогда он протянет руку, и те, кто— Дальше — пустота. — Прекрасно, — пробормотал он себе под нос. Он провёл пальцем по краю бумаги, словно надеясь нащупать продолжение там, где его уже не существовало. Бесполезно. Андрей закрыл глаза на секунду, выдохнул — и просто перевернул страницу дальше. Если нет ответа здесь — значит, он будет дальше. Новая глава начиналась сухо. Почти равнодушно. Он прищурился, прочитал заголовок: О метках Божьих и тех, кто носит их Андрей нахмурился, но всё же повёл карандашом по строке, начиная перевод. …и будут избраны не по заслугам, но по воле, непостижимой для человеческого ума… …и знак будет дан им — не как награда, но как бремя… Пальцы на секунду замерли. …и метка не будет видна каждому, но откроется тем, кто умеет смотреть… …одни сочтут её благословением, другие — проклятием, но истинный смысл будет скрыт даже от носителя… …и метка изменит того, кто её носит, ибо невозможно коснуться воли Божьей и остаться прежним… …и многие отвергнут их, и назовут их лжецами, безумцами, или предвестниками бедствий… …и носители знака будут одиноки, ибо ни свои, ни чужие не смогут до конца принять их… Андрей резко остановился. Он откинулся на спинку кровати, уставился в потолок. — Чушь, — пробормотал он, почти зло. Но слово прозвучало неуверенно. Он снова опустил взгляд на страницу и дочитал абзац: …и худшее будет не в самой метке, но в том, что носитель начнёт сомневаться — где заканчивается его воля и начинается чужая… Андрей закрыл книгу резче, чем собирался, и уставился на обложку. Мысли снова потянулись туда, куда он не хотел. Голос. Боль. Ощущение, что кто-то слишком хорошо знает, где у него слабые места. Он резко встал, прошёлся по комнате, провёл рукой по волосам. — Нет, — тихо сказал он самому себе. — Это просто совпадение. Текст. Религия. Бред. Но в голове прозвучало другое — тихое, липкое: А если нет? Андрей резко выдохнул, провёл ладонями по лицу, словно пытался стереть не только усталость, но и саму идею. Он снова открыл книгу. Страница дальше была написана другим почерком. Более мелким. Неровным. Местами — будто автор писал в спешке. …часто носитель не знает, когда именно знак был дан, ибо момент этот скрыт даже от его памяти… …и некоторые из них переживут смерть, не понимая, почему остались живы… …и будут они слышать зов — не всегда как голос, иногда как мысль, иногда как боль… …и знак откликнется на Разлом, ибо был создан не для мира целого, но для мира треснувшего… …и худшее испытание будет не внешним, но внутренним — когда носитель начнёт задаваться вопросом, является ли он ещё человеком… Андрей резко захлопнул книгу. — Хватит, — сказал он уже жёстче. — Я не буду сходить с ума из-за старой книжки. Он отложил книгу на тумбочку, прошёлся по комнате, остановился у окна, уставился на мутное стекло. Отражение выглядело чужим — бледное лицо, потухшие глаза, слишком напряжённые скулы. — Я нормальный, — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо. Почти как оправдание. В комнате было тихо. Андрей уже собирался отвернуться от окна, когда за дверью раздались шаги. Тихий стук. — Открыто, — сказал Андрей, не оборачиваясь. Дверь скрипнула, впуская в комнату полоску коридорного света и вместе с ней — Валеру. Он зашёл, по привычке прикрыв дверь ногой, окинул взглядом комнату, задержался на книге на тумбочке, но ничего не сказал. — Всё нормально? — спросил он, приподнимая бровь. — Вполне — отозвался Андрей, наконец отвернувшись от окна.  Валера хмыкнул, подошёл ближе, опёрся бедром о край стола. — Выглядишь так, будто тебя всю ночь по лестнице катали, — заметил он. — Марат сказал, что ты ночью чудил. — Он преувеличивает, — сухо ответил Андрей. — Я просто устал. — Конечно, — протянул Валера, но спорить не стал. Он помолчал пару секунд, словно взвешивая что-то, потом сунул руки в карманы куртки. — Слушай, — сказал он уже другим тоном, более деловым. — Есть идея. Пока светло, пройтись в городок неподалёку. Андрей насторожился. — Зачем? — Во-первых, проветриться, — пожал плечами Валера. — Во-вторых, поспрашивать местных. Вахит что-то ловил по приёмнику. Координаты. Сектор. Разлом. Не нравится мне это всё. Он посмотрел на Андрея внимательнее. — А ты у нас в последнее время слишком много пересекаешься со всем странным. Так что пойдёшь как полезный элемент экспедиции. — Я — приманка? — криво усмехнулся Андрей. — Ты — наблюдатель, — поправил Валера спокойно. — Если где-то что-то шевельнётся, ты первый почувствуешь. А если нет — просто пройдёмся, воздухом подышим, людей поспрашиваем. Узнаем, не видели ли они чего лишнего. Свет. Шум. Тварей. Сигналы. Всё подряд. Андрей на секунду задумался. Мысль о том, чтобы выйти за пределы базы, неожиданно оказалась притягательной. Не из-за риска — наоборот. Потому что внутри всё уже начинало застаиваться: мысли, страхи, догадки, недосказанность. Ему нужен был мир. Настоящий. С людьми, грязью, запахами, голосами — не только его собственными. — Когда выходим? — спросил он вместо ответа. Валера усмехнулся. — Вот это уже разговор. Через полчаса. Пока солнце не село окончательно. Возьмём рации, пару стволов — на всякий случай, и двинем. — Только мы двое? — уточнил Андрей. — Я, ты и Вахит, — кивнул Валера.  *** Воздух снаружи был другим. Сыроватым. С запахом мокрой земли, старых листьев и далёкого дыма. Где-то внизу каркнула ворона. Металлические ворота базы остались за спиной — тяжёлые, глухие, будто отсекающие один мир от другого. Вахит шёл впереди, засунув руки в карманы куртки и покачивал приёмник, будто тот был живым и мог одуматься. — Если в городке нас пристрелят, — бодро заявил он, — прошу записать на могиле: «Погиб из-за Валеры и его гениальных идей». — Ты погибнешь из-за собственного идиотизма, — устало отозвался Валера. — И на могиле напишут: «Не лечился». Вахит ухмыльнулся, обернулся через плечо. — Завидуешь? Я хотя бы весело умру. А ты — с лицом, как будто тебе налоговую отчётность завещали. Валера закатил глаза так выразительно, что Андрей на секунду отвлёкся от собственных мыслей. — Вот скажи, — буркнул Валера, — тебе реально платят за то, чтобы ты говорил, или это врождённое? — Это дар, — гордо ответил Вахит. — Не каждому дано бесить тебя настолько стабильно. Они шли по старой дороге, местами потрескавшейся, местами заледеневшей. По обочинам стояли ржавые столбы, остатки знаков, стертых дождями, снегом и временем. Городок виднелся впереди — низкие силуэты домов, тёмные окна, редкие огоньки, словно лениво тлеющие угли. Андрей держался чуть позади. Он почти не участвовал в разговоре, но слушал. Шутки Вахита, раздражённые вздохи Валеры, скрип снега под ботинками — всё это заземляло. Делало происходящее настоящим. — Ставлю сотку, — продолжал Вахит, — что местные скажут: «Да, было что-то странное, но мы привыкли». И всё. Конец расследования. — Ставлю сотку, что ты заткнёшься раньше, чем мы дойдём, — отрезал Валера. — Мечтай, — усмехнулся тот. — Я твой личный саундтрек. Валера снова закатил глаза. — Придурок, — пробормотал он, но в голосе не было злости.  Андрей поймал себя на том, что уголки губ слегка дёрнулись. Это было странно. Ещё несколько часов назад мир казался давящим, враждебным, чужим. А сейчас — трое людей, дорога, глупые шутки, закат. Когда они подошли ближе к первым домам, Вахит понизил голос — театрально заговорщицки: — Ну что, Валера, если нас тут сожрут — ты хотя бы признаешь, что я был прав? — Если нас тут сожрут, — сухо ответил Валера, — я надеюсь, тебя — первым. Чтобы стало тихо. — Ранишь, — притворно вздохнул Вахит. — В самое сердце. Валера устало покачал головой и снова закатил глаза. Они вошли в городок медленно, настороженно, будто ступали по месту, где давно забыли, как звучит обычная жизнь. Дома стояли низкие, приземистые, с облупленными стенами и занавешенными окнами. Где-то скрипела калитка, где-то хлопала на ветру незакрытая дверь. Воздух пах сыростью, старым дымом и чем-то прелым. — Ну что, — тихо буркнул Вахит, — добро пожаловать в курортный рай. — Рот прикрой, — отозвался Валера и кивнул на ближайший дом. — Начнём отсюда. Они постучали. Сначала — тишина. Потом послышались шаги. Дверь приоткрылась на цепочке, и в щели показался глаз — настороженный, усталый. — Здравствуйте, — спокойно сказал Валера. — Мы с базы. Спрашиваем, не видели ли вы в последнее время ничего странного. Свет, шум, твари, сигналы. Глаз моргнул. — Ничего не видел, — коротко ответил мужчина. — У нас тут тихо. — Совсем ничего? — уточнил Андрей. — Совсем, — отрезал тот и закрыл дверь. Цепочка звякнула. Вахит скривился. — Люблю этих людей, — пробормотал он. — Информативные. Они подошли к следующему дому. Валера постучал — громче. Ответа не было. Он постучал ещё раз. Тишина. — Может, спят, — пожал плечами Андрей. — Может, притворяются, — усмехнулся Вахит. — А может, нас уже прокляли через стену. Валера вздохнул, отступил от двери. — Ладно. Дальше. Третий дом. Четвёртый. Где-то отвечали односложно, где-то отмалчивались, где-то просто не открывали. Люди либо боялись, либо не хотели лезть в чужие проблемы — или в свои собственные. — Итог, — подвёл Вахит, когда они отошли к перекрёстку. — Никто ничего не видел, ничего не знает, и вообще мы им мешаем жить. Отличное расследование. Можно писать отчёт. Валера бросил на него предупреждающий взгляд. — Ты можешь хоть минуту не трепаться? — Нет, — честно ответил тот. — Это против моей природы. Андрей слушал вполуха. Что-то внутри тянуло в сторону. Старый шатёр. Он стоял чуть в стороне от основной улицы — выцветший, перекошенный, будто забытый временем. Ткань местами провисла, местами была залатана чем попало. Выглядел он нелепо. Чуждо. Но именно туда Андрея и тянуло. — Я сейчас, — тихо сказал он, сам не понимая, кому. — Куда? — нахмурился Валера. — Осмотрюсь, — коротко ответил Андрей. — Недалеко. — Далеко не уходи, — буркнул Валера. — И если что — кричи. — Кричать он умеет, — пробормотал Вахит. — Мы в курсе. Андрей не ответил. Он уже отходил, ступая осторожно. Шатёр встретил его запахом пыли, сухих трав и старой ткани. Внутри было полутемно. Свеча на низком столике коптила, отбрасывая дрожащие тени на стенки. В углу висели амулеты, бусы, какие-то мешочки, связки трав. Сгорбленная старушка с седыми, выбившимися из-под платка волосами. Она сидела на табурете, перебирая карты с заезженными краями. Когда Андрей вошёл, она подняла голову. — Ой, — протянула она скрипучим голосом. — Клиент пришёл. Она прищурилась, окинула его взглядом с ног до головы. — Молодой… бледный… усталый. Душа у тебя тяжёлая, сынок. Кто-то тебя сглазил, это точно. Или порчу навёл. Или любовь несчастная, — она кивнула сама себе, будто угадав. — Всё видно. Всё чувствуется. Андрей молчал. Старушка разложила карты веером, поводила над ними ладонью. — Вижу дорогу, — бормотала она. — Дальнюю. Опасную. Вижу тень… вижу кровь… вижу выбор… И вдруг она замерла. Карты выпали из её рук и рассыпались по полу. Она резко подняла голову. Глаза закатились, оставив почти одни белки. Её плечи дёрнулись, будто по ним прошёл разряд. Спина напряглась, подбородок приподнялся слишком резко, не по-человечески. Когда она заговорила, голос был уже не тем скрипучим, бытовым. Ниже. Глуже. Чужой. — …и будут избраны не по заслугам, — прошептала она, глядя куда-то мимо Андрея. — Но по воле, скрытой от человеческого разума… Андрей застыл. Слова были слишком знакомыми. — …и знак будет дан им не как награда, но как бремя… — продолжала старуха, и её губы двигались неровно, будто она повторяла не свои мысли. — …и метка не будет видна каждому, но откроется тем, кто умеет смотреть… — …и многие назовут их безумцами… — голос дрогнул, стал тягучим. — …и будут они слышать зов… не всегда как голос… иногда как мысль… иногда как боль… Старушка резко наклонила голову набок. — …и худшее будет не в самой метке… — прошептала она, — …но в сомнении… где заканчивается его воля… и начинается чужая?.. — Хватит. Старушка дёрнулась и вдруг резко подалась вперёд. Её рука метнулась, как у птицы. Пальцы сомкнулись на запястье Андрея — крепко, неожиданно сильно для такого хрупкого тела. Ногти впились в кожу. — Ты носишь знак, — выдохнула она прямо ему в лицо. — Ты уже отмечен.  — Отпустите, — хрипло сказал он.  Но хватка только усилилась. — Он смотрит, — захлёбывалась словами старуха. — Он помнит тебя. Он знает, где ты слаб. Он— Её дыхание сбилось. Слова превратились в скомканный шёпот. — Пусти! — Андрей резко дёрнулся, пытаясь высвободиться. Старушка захрипела. Звук был неправильный. Слишком рваный. Словно воздух застревал у неё в горле. Её глаза закатились ещё сильнее. Пальцы сжались судорожно. Андрей рванул руку сильнее. Ткань её рукава натянулась, ногти на секунду скользнули по коже, оставляя жгучее ощущение — и хватка сорвалась. Он отшатнулся назад. Старушка повалилась на табурет, согнулась пополам, захлёбываясь, кашляя, хватая воздух ртом, как рыба на берегу. Андрей резко развернулся и рванул к выходу. Он вылетел из шатра, вдохнув холодный воздух так жадно, будто только что всплыл из воды. — Помогите! — крикнул он, оглядываясь. — Там человеку плохо! И тут же сорвался с места, почти бегом направляясь туда, где оставил Валеру и Вахита. Он выскочил на перекрёсток, почти врезавшись в них. Вахит оглядел его с ног до головы и прищурился. — Ты там человека довёл? — протянул он с кривой усмешкой. — Что, проклял её своим фирменным взглядом? Андрей на секунду задержал дыхание. Слова Вахита ударили в ухо, но он не ответил сразу. Сердце всё ещё билось слишком быстро, ладонь неприятно жгло там, где старуха вцепилась ногтями. Он провёл рукой по лицу, заставляя себя выровнять дыхание, и криво усмехнулся. — Да нормально всё, — сказал он как можно ровнее. — Там… собака какая-то сорвалась с цепи. Злая, как чёрт. За мной погналась. Вот я и заорал. Вахит прищурился ещё сильнее. — Собака, значит, — протянул он. — Конечно. Валера внимательно посмотрел на него. — Ты уверен, что всё нормально? — спросил он уже без шуток. — Уверен, — коротко ответил Андрей. — Просто напугался. Ничего серьёзного. Это прозвучало убедительно. Почти. Валера несколько секунд молчал, словно взвешивая — давить дальше или оставить как есть. Потом лишь кивнул. — Ладно. Тогда сворачиваемся. Тут всё равно глухо. — Отлично, — оживился Вахит. — Я как раз мечтал уйти отсюда живым и психически стабильным. Они развернулись обратно к дороге. Андрей пошёл чуть позади, уставившись в спины остальных. В голове всё ещё крутились чужие слова, рваные, липкие, как паутина. Голос старухи. Строки из книги. Его собственные мысли. Но он заставил их отступить. Нормально всё, — повторил он про себя. Сейчас — правда — это было единственное, что имело значение. Дорога обратно тянулась молча. Шутки Вахита звучали глуше, Валера почти не отвечал. Небо медленно темнело, воздух становился холоднее, и огни базы впереди выглядели неожиданно уютными. Когда ворота закрылись за ними с привычным металлическим глухим звуком, Андрей почувствовал странное облегчение — словно его снова впустили в безопасную оболочку. Андрей вернулся в комнату, когда на базе уже окончательно стемнело. Коридор был тихий, сонный — только где-то вдали гудел генератор, да редкие шаги отзывались глухим эхом. Он закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной на секунду, выдохнул. День выжал его досуха. Мысли снова тянулись к одному и тому же — к словам старухи, к голосу, к книге. К этим проклятым страницам, которые будто знали о нём слишком много. Андрей прошёл к тумбочке почти автоматически. Сел на край кровати. Протянул руку. На ощупь — привычное движение. Пусто. Он нахмурился, медленно провёл ладонью по поверхности. Тумбочка была чистой. Карандаш — на месте. Пачка бумажек — там же. Даже пыль лежала ровно. А книги не было. Андрей замер. Секунда. Другая. Он встал резче, чем собирался, обвёл комнату взглядом — быстро, цепко. Кровать. Стол. Пол у стены. Подоконник. Стул с наброшенной курткой. Нигде. — Очень смешно, — пробормотал он, хотя шутить не хотелось. Он опустился на корточки, заглянул под кровать. Пусто. Открыл тумбочку полностью — вдруг задвинул, вдруг уронил. Ничего. Сердце неприятно сжалось. Андрей выпрямился и медленно обернулся, будто ожидал, что книга появится у него за спиной — как в плохом кошмаре. Не появилась. — Я её сюда положил, — сказал он вслух, глухо. — Я никуда её не девал. Слова повисли в воздухе и никому не были нужны. Мысль пришла сама. Холодная. Неприятная. Кто-то заходил. Марат? Валера? Вахит? Или не они. Андрей провёл рукой по волосам, чувствуя, как внутри поднимается знакомое, липкое напряжение. Книга не была просто книгой. Она знала слишком много. Совпадений стало слишком много. И теперь она исчезла — ровно в тот момент, когда он начал понимать, что в ней написано. Он вышел в коридор и направился к кабинету Вовы. У двери Андрей почти не колебался — постучал коротко. — Войдите. Вова сидел за столом, склонившись над картой. Под глазами — тени, на лице — усталость, которую он даже не пытался скрывать. — Что? — коротко спросил он, поднимая взгляд. Андрей закрыл за собой дверь. — У меня пропала вещь, — сказал он прямо. — Книга.  Вова медленно выпрямился. — Ты уверен? — Абсолютно, — сухо ответил Андрей. — Я её не терял. Не отдавал. Она лежала у меня в комнате. Вова несколько секунд молчал, потом резко встал. — Пойдём. Они вышли вместе. По дороге к залу Вова коротко бросил: — Ты не первый с пропажей за сегодня. Андрей напрягся. — Что ещё пропало? Вова не ответил сразу. — Человек. Слово прозвучало тяжелее, чем должно было. Дверь в зал была приоткрыта. Вова толкнул её плечом и вошёл первым. — Собирайте всех из ближнего круга, — бросил он дежурному. — Сейчас. Через несколько минут в зале начали собираться люди. Валера. Вахит. Марат. Миша. Ещё несколько бойцов из основной группы. Разговоры стихали сами по себе — по выражению лица Вовы было ясно: новости будут плохими. Он дождался, пока все займут места, и встал у стола. — Слушайте внимательно, — сказал он. — Повторять не буду. Тишина в зале стала плотной. — Пропал Кирилл. Имя ударило по комнате, как глухой выстрел. Миша вскинул голову резко. — Что значит «пропал»? — глухо спросил он. Вова посмотрел на него прямо. — Не вернулся с вылазки. Последний сигнал — в районе старого сектора. В зале пошёл шёпот. Короткий. Нервный. Андрей почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. Он не был знаком с Кириллом близко. Они почти не пересекались. Но память всё равно вытолкнула образы. Кирилл, который постоянно крутился рядом с Мишей. Кирилл, постоянно споривший с Валерой. Кирилл, постоянно махавший ему рукой, даже когда остальные были настроены против. И теперь — исчезнувший. — Это не всё, — продолжил Вова. Он перевёл взгляд на Андрея. — Пропала и книга. Та, про которую он говорил. Несколько взглядов тут же метнулись к Андрею. Миша сидел, сжав руки в замок. Лицо у него было напряжённое, бледное — как будто он держался на одной силе воли. — Кирилл не мог просто так исчезнуть, — сказал он глухо. — Он не псих. Он не дурак. Он бы вышел на связь. — Поэтому мы не списываем это на «случайность», — ответил Вова. — И поэтому это собрание — не формальность. Он развернул карту на столе. — Завтра на рассвете — поисковые группы. — Первая — старый сектор. — Вторая — городок. — Третья — линия разлома.