Сквозь вероятности и разломы

Утро было тихим, влажным, пронизанным туманом и птичьими трелями. Ханни потянулась, улыбаясь, протянула руку, но нащупала только пустую, остывшую ткань спальника рядом. Её глаза мгновенно открылись. - Минджи? Тишина. Только шум леса и шелест капель по брезенту палатки. Паника, острая и мгновенная, кольнула под рёбра. Она выбралась из спальника, сердце колотилось, натянула на себя что попало и вылезла наружу. Следы на влажной земле были чёткими: отпечатки её кроссовок, ведущие вглубь леса. Ханни, не раздумывая, пошла по ним, прислушиваясь. Сквозь шум листвы постепенно пробивался другой, более мощный, низкий гул - шум воды. Она ускорила шаг, продираясь сквозь кусты, и вышла на небольшую скалистую площадку. И замерла. Перед ней был невысокий, но мощный водопад, низвергающийся с уступа в бирюзовую, пенистую чашу. И под его стеной, в самом центре ледяного потока, стояла Минджи. Совсем одна. В одной белой футболке, прилипшей к телу и ставшей почти прозрачной. Вода стекала по её длинным чёрным волосам, сбегала по шее, очерчивала каждый изгиб её спины, ягодицы, каждую мышцу на руках. Она стояла, запрокинув лицо навстречу потоку, и была невероятно, сюрреалистично красивой, словно лесная нимфа, рождённая из тумана и горных струй. Ханни сглотнула комок в горле, сжимая в руках край собственной футболки. Она не крикнула, просто заворожённо смотрела. Минджи, словно почувствовав её взгляд, медленно опустила голову и обернулась. Её лицо в водяной завесе было спокойным, а в глазах светилось что-то дикое, свободное. Она улыбнулась и поманила её к себе. Не раздумывая, Ханни сбросила с себя джинсы, осталась только в своей футболке, и побежала к воде. Ледяная волна обрушилась на неё, когда она вошла в чашу, но ожидаемого шока от холода не было. Было только сильное давление и грохот. Она подплыла к Минджи, обвила её за талию, прижалась к мокрой, холодной ткани. И тогда она услышала её голос прямо у уха, заглушаемый рёвом воды, но полный странного волнения. - Я не чувствую холода. Ханни отстранилась, чтобы взглянуть ей в лицо. Минджи смотрела на неё с научным интересом, смешанным с лёгкой тревогой. - Вода с ледников, температура должна быть близка к нулю. Терморегуляция организма не может так быстро адаптироваться. Это... ненормально, Ханни. Ханни прислушалась к своим ощущениям. Струи, бившие по её плечам, были сильными, но... нейтральными. Ни леденящего холода, ни даже прохлады. Как тёплый душ. - И я тоже, - прошептала она. И это осознание было не пугающим, а странно освобождающим. Как будто правила физики здесь, в этом укромном уголке леса, отменили ради них. Потом они целовались под падающей водой, и поцелуй был солёным от брызг и сладким от адреналина. Минджи кусала её губы. И когда укус стал особенно игривым, Ханни засмеялась, плеснула водой Минджи прямо в лицо. Та ахнула, а затем её глаза загорелись озорством. Началась битва: брызги, попытки удержать друг друга под потоком, смех, который тонул в гуле водопада. Они скользили по мокрым камням, цеплялись друг за друга, и снова их губы находили друг друга - уже не нежно, а жадно, с голодом, рождённым от страха, надежды и этой странной, необъяснимой свободы. Ханни прижала Минджи к гладкой скале за стеной воды, пальцы ласкали её шею, скользили под мокрой тканью футболки, касались всех изгибов, чувствуя, как бьётся её сердце в унисон с рёвом стихии. Она чувствовала... ...невыносимую, давящую тяжесть в горле. Что-то чужеродное проходило через её пищевод, толстое и гибкое, вызывая рвотный рефлекс, который не мог реализоваться. Её тело было сковано, привязано. Над ней склонились тёмные силуэты. Мелькали огни приборов. - ...нужно наращивать калории, если хотим, чтобы к приезду тётки, она хоть как-то напоминала человека, - говорил знакомый, равнодушный голос. - Держи выше. И не спеши, а то всё обратно пойдёт. Прекрати дёргаться, ты только мешаешь! Жгучий стыд и унижение. Она чувствовала, как что-то тёплое, безвкусное и густое, как жижа, медленно, под давлением, заполняет её желудок через эту трубку. Её собственное тело предавало её, принимая эту субстанцию, необходимую для поддержания в ней жизни, которую она сама не выбирала. Она не могла крикнуть, не могла выплюнуть. Она могла только лежать и чувствовать, как её кормят, словно маникен. Отчаяние было таким густым и чёрным, что хотелось, чтобы эта трубка проткнула её насквозь и положила конец всему. Она вздрогнула и открыла глаза. Шум водопада исчез. Её окружал мягкий полумрак палатки. Она лежала в спальнике, а над ней сидела Минджи. Но это была не та, сияющая и дикая девушка из-под водопада. Эта Минджи выглядела уставшей, осунувшейся. Её волосы были сухими и растрёпанными, а во взгляде, обычно таком остром, читалась растерянность и непривычная, глубокая тревога. Она была закрыта, как будто её собственная система дала сбой. - Ты... отключилась, - тихо сказала Минджи. Её голос был хриплым. - Прямо там. Я еле дотащила тебя сюда. Возможно, это было переохлаждение. Системный шок. Хотя мы его... не чувствовали. Ханни медленно села, её тело было тяжелым, но своим. Она смотрела на Минджи, впитывая каждую деталь её лица, ища подтверждения реальности. Потом её взгляд упал на сложенные у входа рюкзаки, на погасшие угли костра снаружи. - Ты голодна? - вдруг спросила Ханни, и её собственный голос прозвучал чужим. - Мы ели вчера в обед... Или это было позавчера? Скажи, что ты голодна, Минджи. Она говорила это с отчаянной надеждой. Потому что сама не чувствовала ни малейшего голода. Только призрачную тяжесть в желудке от той жижи. Если Минджи голодна, значит, это был просто кошмар. Значит, они реальны. Минджи нахмурилась, её взгляд стал внутренним, как будто она проверяла какие-то показатели. - Нет, - наконец произнесла она, и в её голосе прозвучало изумление. - Я совершенно не голодна. И это... нелогично. При нашем уровне активности... - Она замолчала, её пальцы сжали край спальника. - Но мне больно, Ханни. Здесь. - Она прижала руку к груди. - И... везде. Душевно. Физически. Как будто что-то... давит. Со всех сторон. Она посмотрела на Ханни, и в её глазах, впервые за всё время, мелькнул не скепсис, а чистый, неподдельный страх. Страх не за себя, а за хрупкость всего, что их окружало. - Нам нужно поспешить, - твёрдо сказала Минджи, уже вставая, её движения снова стали резкими, целеустремлёнными. Она протянула руку Ханни, чтобы помочь ей подняться. - Нам нужно сбежать. Быстрее. Пока... пока всё не рассыпалось окончательно. Они шли, и лес постепенно менялся вокруг них: сосны уступали место берёзам, солнце пробивалось сквозь облака, а их разговор тёк легко, как ручей после дождя. Ханни говорила о будущем с такой уверенностью, как будто оно уже лежало перед ними, расписанное по пунктам. - Я хочу получить водительские права, - сказала она, сжимая руку Минджи. - Представляешь? Философ за рулём. Страшно? Минджи хмыкнула, но в уголке её глаз собрались лучики смешинок. - Страшнее квантовой запутанности. Но, думаю, с хорошим инструктором справишься. - Она посмотрела на неё искоса. - Хочешь, я научу? Если, конечно, ты не будешь спорить с правилами дорожного движения, как со мной. - Обещаю слушаться, - торжественно пообещала Ханни, и они рассмеялись. Разговор перетекал от мелочей к грандиозным планам: куда поедут первой поездкой, как обустроят дом, какие книги будут читать вслух зимними вечерами. Каждое слово было кирпичиком в том общем будущем, которое они строили прямо здесь, на ходу, отвоёвывая его у страха и теней. И вот впереди, уже совсем близко, показался последний пригорок. Тот, за которым, по карте Минджи, должна была быть трасса. Остановка. Спасение. Ханни почувствовала, как сердце забилось чаще, уже не от тревоги, а от предвкушения. Она остановилась, заставив Минджи остановиться тоже, и, не выпуская её руки, повернулась к ней. - Постой. Дай мне сказать это сейчас. Потому что дальше будет дорога, шум машин, телефонные звонки, целая жизнь... и в ней может не найтись таких же тихих минут под этими деревьями. - Ханни взяла обе руки Минджи в свои, её пальцы слегка дрожали. - Я ненавидела это место. Каждый его идеальный камешек, каждую фальшивую улыбку инструктора. Я ненавидела те проблески... той другой реальности из моих снов, что меня пугали. Мне казалось, что Астрея это ловушка. Но теперь... теперь я готова сказать ей Спасибо. Потому что если бы не она, я никогда бы не нашла тебя. Не услышала бы твоих саркастичных споров с мирозданием. Не узнала бы, что можно чувствовать такую ясность от одного твоего взгляда. - Она сделала паузу, глотая воздух, и её голос опустился до шёпота, полного трепета. - Ты знаешь, что самое страшное и самое прекрасное, что со мной случилось после той аварии? Это не тишина. И не пустота. Это момент, когда я поняла, что жду твоего мнения. Слушаю твоё дыхание. Что мне важно, что ты думаешь, чем живёшь. Не для спора, а просто чтобы знать: вот она, ещё одна точка опоры в этом шатком мире. Ты стала для меня не убежищем от кошмаров, Минджи. Ты стала самой настоящей, самой плотной и живой реальностью. Ярче боли, громче страха, существеннее любых воспоминаний. - Слёзы, наконец, выступили на глазах, но она не отводила взгляда. - Я люблю тебя. Люблю твой острый ум, который пытается разобрать вселенную на винтики. Люблю твои неуклюжие движения, когда ты не в своей цифровой стихии. Люблю, как ты хмуришься, раскрашивая дурацкого котёнка. Люблю твоё молчание и твои редкие, такие настоящие улыбки. Я люблю тебя больше, чем боюсь тех белых теней. Больше, чем хочу забыть ту ночь. И я выбираю тебя. Выбираю спорить с тобой до хрипоты, целоваться под холодным дождём, слушать твои лекции о квантовой запутанности за завтраком. Выбираю строить с тобой дом. Ссориться из-за немытой посуды. Заводить глупую собаку. Стареть. Всё. Каждую секунду, которая будет нашей. Я выбираю всё будущее, если в нём есть ты. Навсегда... Это были слова, которые шли из самой глубины, обнажённые и честные, без намёка на иронию или защиту. Они висели в воздухе между ними, тёплые и пульсирующие. Минджи не ответила словами. Она просто смотрела на неё, и в её тёмных, всегда таких ясных глазах что-то дрогнуло, пошатнулось, а затем вспыхнуло таким ярким, безудержным светом, что у Ханни перехватило дыхание. Она наклонилась и поцеловала её. Медленно, глубоко, со всей нежностью и страстью, на которую была способна. В этом поцелуе был и ответ, и обет, и прощание с чем-то старым, и начало всего нового. Разъединившись, они, не сговариваясь, побежали вверх по пригорку, смеясь, спотыкаясь, держась за руки. Последние метры. Последний рывок к свободе. Они взбежали на вершину, запыхавшиеся, сияющие, и замерли. Улыбки медленно сползли с их лиц. Внизу не было трассы. Не было остановки. Не было ни одного признака другого мира. Перед ними лежал только лес. Бесконечный, знакомый, густой лес Астреи. Те же породы деревьев, тот же мох, те же далёкие очертания гор. Он уходил за горизонт, однообразный и совершенный, как закольцованная запись. Минджи молчала несколько секунд, слишком долгих. Потом её голос, тихий и чёткий, прозвучал как приговор. - Баг. Неисправимый системный баг. Выхода нет. Эта вселенная... неисправна. - Но в её голосе не было паники. Была ледяная, отчаянная решимость. Она повернулась к Ханни и крепче сжала её руку. - Но мы справимся. Мы найдём другой путь. Мы... мы просто пойдём дальше. Пока не найдём край. Она потянула её за собой, вглубь леса, который теперь казался не убежищем, а бесконечной, красивой тюрьмой. И это движение, этот последний, бессмысленный рывок вперёд, прорвали что-то в Ханни. Шок, ужас, обманутая надежда - всё слилось в один ослепляющий всплеск сознания. Её разум, доведённый до предела, наконец, с грохотом проломил тонкую стену иллюзии. Она проснулась. Не от вздрагивания, а медленно, тяжело, как всплывая со дна смоляного озера. Первым пришло обоняние: едкий, невыносимый запах антисептика, хлорки, и чего-то сладковато-гнилостного - запах беспомощности. Потом слух: монотонный, высокий писк кардиомонитора, скрип колёс, чьи-то приглушённые шаги. Затем осязание: жёсткая, холодная поверхность под спиной. Колючая, грубая ткань простыни. И боль. Тупая, разлитая боль во всём теле и острые, жгучие точки на внутренней стороне локтей, на тыльной стороне кистей. Ханни открыла глаза. Белый, слепящий потолок с трещинами. Белые стены. Металлические поручни койки. И над ней, на стойке, как змея, висела прозрачная трубка капельницы, тянущаяся к её руке, примотанной бинтом к доске. На коже руки, вокруг места, где игла входила в вену, цвели сине-багровые синяки, страшные и неоспоримые. Она медленно, с нечеловеческим усилием, повернула голову. Больничная палата. Пустая. За окном серая стена другого корпуса. Ни сосен. Ни озера. Ни леса. Ни Минджи. Только тихий писк, отсчитывающий удары её собственного, одинокого сердца. За физической болью, острой и неоспоримой, пришла другая - тихая, разрывающая, всепоглощающая. Она подступила к горлу ледяным комом, сжала грудную клетку так, что воздух перестал поступать. "Минджи нет". Эти слова отдавались в пустоте черепа глухим, безнадёжным эхом. Не было её запаха, её смеха, её нежной руки, сжимающей руку Ханни. Была только белизна стен, писк аппаратуры и ужасающая, абсолютная пустота, в которой исчезло самое главное. Сердце колотилось, пытаясь вырваться из этой реальности, этого ужаса, обратно в сон, в лес, к ней. Дыхание сбивалось, переходя в короткие, панические всхлипы. Дверь открылась без стука. Вошли они. Две белые фигуры. Знакомые голоса, теперь лишённые даже намёка на иллюзию заботы. - Ну вот, наконец-то она с нами, - сказала младшая санитарка, Шэрон, её глаза скользнули по Ханни как по неодушевлённому предмету. - Красота-то наша очнулась. Готова к приёму гостей? - Тётка твоя вечером пожаловать изволит, - добавила вторая, старшая, с тем же тягучим акцентом. - Так что давай, соберись. Выглядеть надо более-менее презентабельно, а не как овощ после заморозки. Ханни попыталась что-то сказать, протестовать, но из горла вырвался только хриплый, животный звук страха. Она отодвинулась к изголовью, больно натыкаясь на поручни. - Тише, тише! - резко цыкнула Шэрон, и в её голосе прозвучало раздражение. - Не устраивай истерик. И так с тобой возиться... Решили выпустить тебя на воздух. Во дворик. Но, глядя на тебя, страшно выпускать. Точно устроишь сцену. В этих словах, сквозь презрение, мелькнул шанс. Воздух. Вне этой комнаты. Ханни заставила себя замолчать. Она втянула воздух носом, разжала пальцы, впившиеся в простыню, и медленно выдохнула. Она расправила плечи, насколько позволяла слабость, и подняла на санитарок взгляд, в котором попыталась погасить панику, оставив лишь усталую покорность. - Я... я спокойна, - выдавила она, и голос её звучал хрупко, но без истерики. - Просто... душно. Санитарки переглянулись. Шэрон пожала плечами. - Ну, смотри. Один шаг в сторону и сразу назад, на укол. Поняла? Вставать будешь сама? Ханни кивнула. Её ноги дрожали, когда она спустила их с койки, но она упёрлась босыми ступнями в холодный линолеум и встала. Хлопковая пижама висела на ней мешком. Они повели её по длинному, ярко освещённому коридору. Воздух здесь пах тем же - антисептиком и тоской. Как в тех снах. И вот тогда Ханни начала смотреть. По-настоящему смотреть. Мимо полуоткрытых дверей, в которых виднелись такие же палаты, такие же привязанные к койкам силуэты. Она вглядывалась в лица молодых девушек, которые медленно бродили по коридору под присмотром или сидели на скамейках у стен. В её груди стучало одно имя, одно лицо: черные волосы, длинные и прямые, прямой нос, умные, насмешливые глаза. Минджи. Минджи. Минджи. Надежда, дикая и безумная, начала пульсировать в такт сердцебиению. А что, если? Что если её кошмар - лишь часть правды? Что если и другие... реальны? Они проходили мимо младшей санитарки, которая что-то записывала в журнал. Преодолевая ком в горле, Ханни хрипло прошептала. - Простите... а ...Ким Минджи? Вы не знаете, где я могу её найти? Санитарка даже не подняла на неё глаз. - Заткнись и иди, - бросила она равнодушно. Шэрон грубо дёрнула Ханни за локоть. Надежда снова стала обжигающим пеплом. Они подошли к тяжелой металлической двери. Шэрон отщёлкнула замок. Дворик был крошечным, асфальтовым, отгороженным высоким забором с колючей проволокой наверху. Никаких сосен, газонов, озёр. Ржавые скамейки, несколько жалких, выживших у забора одуванчиков и серое, низкое небо. И на одной из таких скамеек, под присмотром мрачноватой нянечки, сидели они. Хэрин... Та же худощавая фигура, те же тёмные, длинные волосы. Но на её лице не было привычного сарказма или острой насмешки. Была только глубокая, выжженная апатия. Она сидела, уставившись в книгу, но глаза её не двигались по строчкам. А у её ног, прямо на холодном асфальте, сидела Даниэль. Не сияющая, не улыбающаяся. Она смотрела на жёлтый одуванчик в своей руке с такой сосредоточенной, почти болезненной нежностью, будто это была последняя красивая вещь на свете. Их руки - тонкая, бледная рука Даниэль и более смуглая, с красивыми пальцами, рука Хэрин - были сплетены. Крепко. Так, как держатся только те, у кого в этом жестоком мире больше ничего не осталось. И никого. Воздух вырвался из лёгких Ханни бесшумным стоном. Сердце не заколотилось, оно, казалось, на мгновение вовсе остановилось, а потом ударило с такой силой, что потемнело в глазах. Это были они. Настоящие. Потрёпанные, измученные, но они. Астрея здесь. Они реальны. И в эту секунду, в этом убогом дворике сумасшедшего дома, в Ханни проникла надежда. Больная, искалеченная, отравленная ядом реальности. Но надежда. Потому что если они здесь, значит, что-то из того леса, из тех споров и смеха, было не просто плодом её воспаленного мозга. И где-то в этом безумии, пусть даже только в параллельной вселенной её снов, существовала и та, чьё отсутствие сейчас жгло её душу сильнее любых игл. Минджи. Ханни, забыв о санитарке, сделала шаг, потом ещё один, двигаясь к скамейке, как лунатик. Её взгляд не отрывался от чужих сплетённых рук, от знакомого профиля Хэрин. - Эй, куда пошла? - грубовато схватила её за локоть Шэрон. - Я тебе сказала никаких проблем не устраивать. Сидишь тихо, дышишь, и назад в палату. Но Ханни вырвалась из её хватки не силой, а каким-то отчаянным рывком воли. Она остановилась в нескольких шагах от пары и, превозмогая ком в горле, позвала, вложив в голос всю ту теплоту и надежду, что бушевала внутри. - Хэрин?.. Дани?.. Они подняли на неё глаза. И в этих глазах не было ни искорки узнавания. Ничего. Ничего... Только пустота у Хэрин и туманное, слегка любопытствующее недоумение у Дани. Взгляд, которым смотрят на незнакомого, возможно, неадекватного человека в стенах психоневрологического диспансера. Это стало страшнее любого кошмара. Ноги Ханни на мгновение стали ватными. - Где она? Где Минджи? - прошептала Ханни, её голос предательски задрожал. - Куда она ушла? Что это за место? Какие над нами эксперименты ставят? Это всё ещё Астрея? Дани моргнула своими большими, теперь потухшими глазами. В них мелькнуло что-то вроде жалости, той снисходительной, безразличной жалости, которую испытывают к явно обезумевшему человеку. - Я... я не знаю, о чём вы, - тихо сказала она, и её голос был плоским, без привычных переливов. - Вы меня с кем-то путаете. - Не путаю! - голос Ханни сорвался на полукрик. - Мы же подруги! Мы жили в одной комнате! Ты, Дани, ты всегда меня поддерживала, смеялась, про шишки и бабочек шутила! Я это ценю! Я это помню! Как могла забыть ты? - Ханни сморгнула слезу. Одинокую и тяжёлую. Дани лишь удивлённо хлопала ресницами, отводя взгляд к своей руке, всё ещё сжимающей одуванчик. Она пожала плечами. - Я не понимаю, кто вы и о чём вы. Мы с вами не подруги. Вы меня пугаете. И я не знаю никакой... Минджи. Хэрин наблюдала за этой сценой, и на её губах появилась привычная, кривая усмешка, но теперь она казалась высеченной из льда. - Здесь, конечно, много... особенных девушек, - произнесла она, и её голос был низким, безжизненным. - У каждой свои тараканы. Но у некоторых, - её взгляд скользнул по лицу Ханни, - конкретно поехала крыша. Тебе бы в палате полежать. И таблеточек попить. Слова ударили не как оскорбление, а как физическая пощечина. "Поехала крыша". От этой жестокой, циничной правды, произнесённой голосом, который в её памяти спорил о микоризе и подшучивал над Дани, в Ханни что-то надломилось. - Заткнись! - крикнула она уже по-настоящему, и в её голосе зазвенели слёзы и ярость. Слёзы рекой текли по щекам сами собой. - Твоему сарказму сейчас нет места! Минджи была твоей подругой! Твоей соседкой! Ты не можешь так говорить! Ты не можешь её не помнить! Я просто не верю! Хэрин откинулась на спинку скамейки, и в её апатичных глазах впервые мелькнуло что-то кроме безразличия - лёгкое, холодное удивление и, возможно, проблеск страха перед этой бушующей истерикой. - Я не знаю тебя, - повторила она чётко, отчеканивая каждое слово, будто вбивая гвозди. - И я не знаю никакой Минджи. Ты её, вероятно, просто выдумала. Выдумала всё. Идиотка. "Идиотка". Это слово, произнесённое тем самым голосом, что недавно отпускал язвительные, но умные шутки, стало последней каплей. Боль, уже не душевная, а какая-то вселенская, разрывающая, обрушилась на Ханни. Мир поплыл. - Нет... - забормотала она, отступая, качая головой. Слёзы текли ручьями, жгли губы. - Нет, нет, неправда... - Всхлип. - Вы же здесь... Вы реальные... - Снова всхлип боли. - Значит, и она... она должна быть реальной... И тогда внутри что-то щёлкнуло. Острая, жгучая волна адреналина пробила оцепенение и отчаяние. Найти. Сейчас же. Если они не помнят, вероятно, Минджи здесь, в этом здании, и она тоже не помнит! Или, может, помнит. И её надо спасти. Вытащить. Объяснить. Шэрон снова потянулась к ней, рыча: - Всё, хватит театра! Но Ханни была уже не та. Она рванулась с места с неожиданной силой отчаяния, вырвалась из цепких пальцев санитарки и помчалась назад, к тёмному зияющему проёму двери в больницу. Её босые ноги шлёпали по холодному асфальту, пижама развевалась. Она не думала о последствиях, об уколах, о смирительной рубашке. В голове стучала только одна, простая, неистовая мысль, заглушающая всё: "Найди её. Найди Минджи. Пока не стало слишком поздно. Пока эта реальность не съела её окончательно." Ханни неслась по длинному, ярко освещённому коридору как загнанный зверь. Каждая дверь была мишенью. Она распахивала их, врываясь в личное пространство незнакомых женщин, которые вздрагивали, прятались под одеяла или смотрели на неё пустыми, медикаментозными глазами. Она видела седые волосы, слишком молодые лица, шрамы на запястьях - но не видела её. Ни чёрных волос, ни очков в тёмной оправе, ни насмешливого взгляда, ни высокого роста. - Где ты?! - её крик, хриплый от слёз и бессилия, эхом отражался от кафельных стен. - Минджи! Где ты?! Я скучаю... Санитарки сбегались со всех сторон, их лица искажались раздражением. Кто-то пытался схватить её, но она вырывалась, отмахивалась, её движения были некоординированными, но отчаянно сильными. Злость, густая и чёрная, поднималась из самого нутра, замещая панику. Ей хотелось крушить, ломать эту систему, которая прятала от неё самое главное. Самое родное. Она заметила женщину в белом халате, сидящую за столом в небольшой нише и листавшую толстую папку с бумагами. Карты пациентов. Ханни рванулась туда, опередив пытающуюся её догнать Шэрон. Она вцепилась в руку женщины, заставив её вздрогнуть и уронить несколько листов. - Девушка! - выдохнула Ханни, её пальцы впивались в чужой рукав. - Молодая девушка! Ким Минджи! Высокая, черноволосая, умная... программистка! В какой она палате? Скажите номер! Прошу! Женщина, молодая и испуганная, смотрела на неё широко раскрытыми глазами, пыталась высвободить руку. - Я... я сейчас посмотрю, успокойтесь, пожалуйста... Она беспорядочно начала листать папку, её пальцы дрожали. Ханни, не отпуская её, жадно следила за движением строк, выискивая знакомую фамилию, имя. Секунды растягивались в вечность. - Нет, - наконец прошептала женщина, листая всё быстрее. - Нет... я не вижу... здесь нет... - Ищи лучше! - рявкнула Ханни, и её голос сорвался. - Она должна быть! Вы что, не всех записываете? Или вы её... вы её куда-то перевели? Скажите! - Я... я уверена, нет, - затравленно прошептала администратор, уже готовая заплакать. - Никогда не было пациентки с таким именем и фамилией... В моменте сзади навалилась Шэрон. Её цепкие руки грубо обхватили Ханни за плечи и рванули на себя. Ханни, потеряв равновесие, отлетела к стене, ударившись плечом. Боль, острая и унизительная, пронзила её. Но вместе с болью пришла ясность. Холодная, злая, хищная ясность. Она выпрямилась, оттолкнувшись от стены, и повернулась к Шэрон. Слёзы на её лице высохли. Взгляд стал острым, как скальпель. - Ты, - тихо, но чётко произнесла Ханни, и в её голосе зазвучала сталь, которой не было даже в самых жарких спорах с Минджи. - Не смей ко мне прикасаться. Тварь в белом халате. Шэрон, привыкшая к покорности или истерикам, на мгновение опешила. - Я помню каждый сон, каждую тень, где ты приходила ко мне с иглой, - продолжала Ханни, делая шаг вперёд. Её голос набирал силу, но не громкость. В нём была ледяная ярость. - Я боялась тебя. Боялась до дрожи. А она... Она всегда успокаивала меня. Но знаешь, что сейчас? Мне не страшно. Если ты тронешь меня ещё раз, я заставлю тебя пожалеть. В этой реальности. Потому что вы все здесь... все ваши уколы, ваши синяки, ваше равнодушие... вы все вместе не стоите и одного её волоса. Одной мысли той, кого вы спрятали от меня. Умной. Блестящей. Настоящей. Ненавижу вас всех! В конце коридора послышались быстрые шаги, и голос, перекрывший гул вентиляции: - Ханни? Боже мой, Ханни! К ним подбежала женщина лет сорока пяти, с лицом, измождённым заботами, но ещё красивым. Её глаза, одного цвета с глазами Ханни, широко распахнулись от ужаса. Это была тётя, единственная родственница, согласившаяся взять опеку. - Милая, что с тобой? - она бросилась к Ханни, обнимая её, её руки скользнули по костлявым плечам под грубой пижамой. - Ты так исхудала... Господи, что это на твоих руках? - Её пальцы осторожно коснулись сине-багровых пятен на внутренней стороне локтей Ханни. Потом её взгляд, полный боли и гнева, устремился на Шэрон. - Что это? Почему у неё такие синяки? Почему она в таком состоянии? Ханни ухватилась за тётю как за спасительный плот. Её пальцы вцепились в ткань её пальто. - Они... они прячут её, - заговорила она быстро, сбивчиво, слова вылетали, спотыкаясь друг о друга. - Мою девушку. Мою Минджи. Она здесь, я знаю! Они её держат где-то в другой палате, или... или в изоляторе! За колкое слово или попытку сбежать! Заставь их отпустить её! Она мне нужна! Без неё я... я не смогу, ты понимаешь? Если я не увижу её, я... не выдержу этого... Она говорила с такой страстной убеждённостью, с такой тотальной верой в свои слова, что тётя сначала смотрела на неё с растерянным состраданием, а затем её выражение стало медленно меняться. В глазах появилась горечь, боль и... страх. Страх перед очевидным, ужасающим бредом. Шэрон, оправившись, выпрямилась. Её лицо снова стало маской профессионального безразличия, но в глазах плескалось торжество. - Именно поэтому, - тихо, но весомо сказала она, обращаясь к тёте, - ей и показан полный покой. И курс лечения. Чтобы не навредить себе. И... окружающим. Вы же видите её состояние. Тётя посмотрела на Ханни - на её лихорадочный блеск в глазах, на дрожащие губы, на руки, всё ещё сжимающие её пальто в белых костяшках. Она посмотрела на синяки. Она послушала этот бред о спрятанной девушке, которой никогда не было в картотеке. И она, медленно, с бесконечной усталостью и сдавленным от горя сердцем, кивнула. Кивнула санитарке. Кивнула системе. Кивнула этой новой, ужасной реальности, в которой её племянница не просто была травмирована аварией, а потеряла рассудок, выдумав себе целую историю и любовь, которой никогда не существовало. Этот кивок был тише любого крика. Но для Ханни он прозвучал громче, чем хлопок захлопывающейся двери камеры. Окончательно. Безнадёжно. Её руки безвольно повисли. Её, не оказывающую сопротивления, почти недвижимую, поволокли обратно по коридору. Тётя не пошла следом. Ханни видела лишь её спину, сгорбленные плечи, подавленные рыдания, которые та пыталась скрыть, прижав платок к лицу. Этот образ - отворачивающегося родного человека - был последним гвоздем в крышку её реальности. В палате её без церемоний бросили на койку. Прогибающийся матрас, шершавая простыня. И запах. Все тот же, въевшийся в стены, в кожу, в самое нутро, запах безнадежности. Её вырвало бы, если бы в ней что-то еще оставалось. - Привязать? - откуда-то сверху донесся голос Шэрон. - Зачем? - ответил равнодушный голос старшей. - Смотри на неё. Она уже не встанет. Коли. Полную дозу. Укол был лишь легким уколом булавки в ватную плоть. Физическая боль ничего не значила. Её сознание, раздавленное, проваливалось сквозь слои реальности. "Минджи нет. Не было никогда." Эта мысль была черной дырой, затягивающей в себя все остальное. "Невыносимо. Больно." И тогда она не провалилась в сон, а прорвалась. Оказалась на опушке. Лес Астреи. Но не тот, яркий и живой. Этот был блеклым, выцветшим фотографией, оставленной под дождем. Трава под ногами не изумрудная, а бурая, увядшая, хрустящая как пепел. Воздух пах гарью. Вдали, там, где должны были быть коттеджи "Сириус", "Вега" и остальные, в небо вздымался густой, черный столб дыма. Крики. Не смех Дани или язвительные комментарии Хэрин, а чужие, полные ужаса голоса, растворяющиеся в треске огня. Она встала. Ноги, ватные в больнице, здесь были деревянными, чужими, едва держали. И она увидела её. Минджи стояла у края. Не водопада, а глубокого, неестественного обрыва, будто мир здесь был просто обрублен. Она стояла спиной к хаосу, лицом к пустоте, руки уперты в бока, но в этой позе не было уверенности - только предельное, сокрушительное напряжение. Её профиль был искажен гримасой скорби и боли. Из носа текла струйка крови, алая и шокирующе яркая на фоне всеобщей блеклости. Она грубо, тыльной стороной ладони, смахнула ее. - МИНДЖИ! Ханни закричала, и ее собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. Она бросилась вперед, спотыкаясь о коряги, которые еще вчера были цветущими кустами. Упала, ощутив тупой удар о мертвую землю. Поднялась. Побежала снова, не чувствуя ни усталости, ни боли, только всепоглощающую необходимость добраться. Она добежала и рухнула не в объятия, а к её ногам, обхватив ее за колени, прижимаясь лицом к мокрой от росы, или это были её слезы, ткани джинсов. - Ты здесь... ты здесь... - бормотала она, захлебываясь рыданиями, в которых выплескивались весь ужас больницы, вся боль предательства, вся благодарность за это мгновение, даже такое, на краю пропасти. Минджи медленно, как автомат с разряженными батареями, опустила взгляд. Её глаза, всегда такие ясные, были мутными, полными бездонной боли. Она не произнесла ни слова. Просто опустилась на колени в высохшую траву и обняла Ханни. Но объятия её были слабыми, едва ощутимыми, будто все силы ушли лишь на то, чтобы стоять. Ханни, всхлипывая, прижалась к её груди, ища привычного запаха, тепла, жизни. Но от Минджи пахло только холодным ветром и пеплом. Минджи смотрела не на неё, а поверх её головы, в ту самую пустоту за обрывом. Её голос, когда она наконец заговорила, был тихим, монотонным, лишенным всяких интонаций, голосом констатации фатальной ошибки в коде. - Вычисления были верны, - сказала она. - Это и есть край. Дальше ничего. Конструкция завершена. Или... сломана окончательно. Ханни подняла заплаканное лицо и посмотрела туда, куда смотрела Минджи. За обрывом не было ни леса, ни неба, ни земли. Там была лишь бездна абсолютной, немыслимой пустоты. Не тьма. Отсутствие всего. Конец карты. Баг, поглотивший сам мир. - Послушай меня, - заговорила Ханни, цепляясь за неё, её слова вылетали быстро, горячо, продираясь сквозь слёзы. - Я была там. В той... другой реальности. Это больница. Но я видела их, Дани и Хэрин. Они реальны. Значит, и путь туда реален. Я найду его снова. Я найду тебя там. Ты только... ты только подскажи, как. Дай ключ, алгоритм, что угодно! И мы будем вместе. Даже если в тех палатах, даже если в смирительных рубашках... но вместе. Потому что я не могу без тебя. Ты слышишь? Не могу. Минджи смотрела на неё. И в её глазах, всегда таких ясных, теперь плавала невыносимая, тихая мука. Из носа снова потекла алая струйка, медленная и густая, будто сама её суть медленно сочилась наружу. Она не стала её стирать. - Меня там нет, Ханни, - произнесла она тихо, и каждое слово было похоже на камень, падающий в бездонный колодезь. - Там... только ты. Одна. - Не говори этого! - Ханни вскрикнула, прижимаясь к ней сильнее, как будто могла вдавить её обратно в существование силой своей веры. - Не может быть вселенной, где мы раздельно! Ты сама говорила... бесконечные ветви, бесконечные шансы! Мы должны быть во всех! Минджи слабо улыбнулась. Улыбка была похожа на трещину на фарфоре. - Ты права. Не может. - Она кашлянула, и на её губах выступила алая кровь. - Но вселенные... они как люди. Бывают сильными, целыми. А бывают... сломанными. Изуродованными болезнью, случайностью, болью. В таких... в таких нет места для сильных чувств. Нет места для меня. - Её взгляд стал пронзительно нежным и бесконечно печальным. - И для тебя, Ханни. Для той, настоящей тебя. Здесь мы, наши чувства, просто галлюцинация. Красивая, но обречённая. Ханни трясла головой, отрицая, бормоча "нет, нет, нет", но Минджи мягко положила ей на голову ладонь. Прикосновение было уже почти неосязаемым. - Я найду тебя, - прошептала Минджи, и её голос начал терять чёткость, смешиваясь с шумом ветра из пустоты. - Когда придёт время. Там, где мы обе целы. Где сосны пахнут соснами, а не страхом. Обещаю. И Ханни почувствовала это. Насильственное, грубое выдёргивание. Пол палаты, давящий на спину. Тошнотворный запах антисептика, пробивающийся сквозь запах гари. Писк монитора, заглушающий её голос. - Нет! - закричала она уже в набегающую тьму двоящейся реальности, вцепляясь в расплывающиеся очертания плеч Минджи. - Не бросай меня! Не уходи! ПОЖАЛУЙСТА! Но её пальцы схватили пустоту. Обрыв, пепельная трава, силуэт любимой девушки, тающей, как мираж на горизонте, всё это было смято и выброшено. Оставался только холодный свет флуоресцентных ламп, давящая тишина палаты и безумное, одинокое эхо её собственного крика в горле, которое так и не сорвалось наружу в мире, где не было никого, кто мог бы его услышать. Она вылетела из глубин бессознательного, как ракета, пробивающая толщу воды. Резкий рывок, и тело, казалось бы такое слабое, напряглось. Глаза открылись, впитывая тусклый ночной свет палаты от дежурной лампы. Взгляд упал на руку, на катетер, на почти полный флакон. Жидкости втекло слишком мало. Слишком мало, чтобы удержать. Мысли, обычно спутанные, вдруг выстроились в холодную, ясную линию. "Сильнее. Я оказалась сильнее их химии." Без звука, одним резким, отточенным движением, она вырвала катетер из вены. Резкая, но чистая боль, алая капля на коже. Ничто по сравнению с тем, что было внутри. В больнице стояла гробовая тишина, лишь отдалённый гул системы и редкие шаги за дверью. Ночь. Время призраков и решений. Решение созрело мгновенно, как кристаллизация. "Уйти. Уйти туда, где она найдёт меня. Она обещала мне." Она сползла с койки, босые ноги коснулись леденящего линолеума. Голова кружилась, но воля была твёрже стали. Дверь палаты оказалась незапертой - халатность ночной смены или насмешка судьбы. Пустой, мрачный коридор, освещённый редкими люминесцентными лампами, тянулся в обе стороны. Она двинулась наощупь, инстинктивно выбирая путь, ведущий вглубь здания, к служебным помещениям. Выход для персонала. Массивная металлическая дверь с вертикальной ручкой и знаком "push". Нажала. Заперто. Кодовый замок. Паника попыталась подняться, но её мозг, тот самый, что спорил о квантовой физике и строил воздушные замки будущего, включился. Она огляделась. Рядом комната с открытой дверью. Кабинет медсестёр. На стене белый лист с графиком дежурств. И... пластиковая карточка в прозрачном держателе, забытая рядом с компьютером. Карта-пропуск. Её пальцы схватили прохладный пластик. Она вернулась к двери, провела картой через считыватель. Тихий щелчок. Сердце ёкнуло. Она нажала на ручку, дверь поддалась с глухим стоном, впустив порцию ледяного ночного воздуха. И вот она на улице. Босая, в тонкой больничной пижаме. Обернулась. Здание больницы, с его крыльями и центральным корпусом, в ночной мгле вдруг до боли напомнило очертания учебного лоджа в Астрее. Тот же принцип строения, та же подавляющая правильность линий. Ирония была горькой, как полынь. Она побрела по асфальту, острый холод мгновенно просочился, пробрал до костей. Она вышла на пустынную ночную дорогу, ведущую, казалось, в никуда. Машины проносились изредка, яркие фары на миг выхватывали её жалкую фигурку, а затем исчезали, не замедляя хода. Она пыталась ловить их взглядом, махать рукой, но силы были на исходе. Пока не остановился старенький седан. Не сразу. Он проехал мимо, затормозил в сотне метров, сдал назад. Окно пассажирской двери опустилось. За рулём сидела молодая девушка, лицо её в тени было выразительным, озадаченным. - Господи, ты совсем... Залезай, или ты замёрзнешь насмерть. Голос был незнакомым, но в его интонации, в резком, чуть отрывистом тембре, на секунду мелькнуло что-то... Ханни всмотрелась. Черты лица в полумраке казались размытыми, и ей почудились знакомые линии: высокие скулы, любимый разрез губ. "Минджи?" Сердце бешено заколотилось. Но нет. При свете проезжающей фуры она разглядела иные глаза, другую форму бровей, короткие светлые волосы. Не она. Просто мираж, порождённый отчаянной надеждой. - Я... я не могу, мне нужно... найти... - прошептала Ханни, но её тело само потянулось к источнику тепла, уселось на мягкое сиденье. - Ты же сбежала, да? - спросила девушка и протянула ей полупустую бутылку воды. - Из этой дыры? - кивок в сторону больницы. Ханни кивнула, жадно прильнув к бутылке. Вода была прохладной и самой вкусной на свете. Машина тронулась. - У моей сестры... была похожая история, - девушка говорила быстро, нервно поглядывая в зеркало заднего вида. - Она тоже... вырвалась. Правда, ненадолго. - Она порылась в кармане куртки и сунула в дрожащую руку Ханни смятую купюру. - Всё, что есть. Больше не могу. На тебя и так как на преступницу смотреть будут. Садись на автовокзале на первый утренний автобус. Куда угодно. Она говорила это с какой-то болезненной, выстраданной решимостью, как будто помогая Ханни, пыталась помочь той самой сестре, которую, возможно, так и не смогла спасти. - Спаси... - начала Ханни, но девушка уже покачала головой. - Не надо. Просто... исчезни. И постарайся выжить. Хотя бы попробуй. Машина везла её долго, пока не высадила одну на обочине. С смятой купюрой в кулаке, с бутылкой воды и с ледяным ветром, пронизывающим пижаму насквозь. Она стояла, глядя на огни холодного, чужого города, в котором не было ни сосен, ни озёр, ни библиотек, ни Минджи. Только бесконечная дорога и данное кем-то обещание: "Я найду тебя". Теперь это обещание было единственной картой в её пустой колоде. И единственным компасом в абсолютной, беспросветной тьме. Город был равнодушной машиной, грохочущей чужими голосами и сигналами. Ханни бродила по нему, как призрак, не замечая ни грязи под босыми ногами, ни леденящего ветра, рвущего тонкую ткань пижамы. Она подходила к людям - к женщине с сумками, к мужчине у газетного киоска, к компании подростков. Её голос, сначала робкий, потом всё более настойчивый и хриплый, задавал один и тот же вопрос. - Вы не знаете Ким Минджи? Высокую, с чёрными волосами. Она программистка. Она... моя. Взгляды скользили по её грязным ногам, синякам на руках, безумному блеску в глазах. Отшатывались. Отводили глаза. Брезгливо морщились. Жалели. Избегали. - Ким Минджи? Не знаю я никакой Ким Минджи. - Нет, девушка, не знаю я таких, отстаньте. - Простите, нет. Каждый отказ был как удар тупым ножом в уже разорванную на части грудную клетку. Сначала было больно. Потом просто холодно. Пусто. Ноги, стёртые в кровь, горели и ныли с каждым шагом. Голод скрутил желудок спазмом, такой острый и физический, что на секунду он перебил душевную боль. Она увидела маленькую забегаловку, из которой валил соблазнительный запах жареного мяса и лука. Подошла. За стойкой стоял крупный мужчина с бритой головой и смотрел на неё оценивающе. - Можно... кусочек? - прошептала она, и её голос сорвался. - Я заплачу потом... или помогу помыть магазин. Мужчина похабно ухмыльнулся, его взгляд скользнул по её фигуре под пижамой. - Мясо, говоришь? А чем платить-то будешь, красотка? Деньги у тебя есть? А если нет... - он наклонился ближе, и от него пахло потом и жиром, - есть другие способы рассчитаться. Одна услуга за другую, так сказать. Отвращение, резкое и тошнотворное, подкатило к горлу. Она отшатнулась, ударившись спиной о дверной косяк. - Урод, - выдохнула она хрипло, без злости, с каким-то бесконечным презрением. Она развернулась и пошла прочь, не оборачиваясь на его хриплый смех. Мысль была проста, как молитва: её кожа, её губы, её тело, каждое прикосновение - всё это принадлежало Минджи. Даже если Минджи не было. Даже если её никогда не было. Это был последний святой закон в её рушащемся мире. К вечеру силы окончательно оставили её. Ноги не слушались, в висках стучало, мир плыл перед глазами. Она свернула в тёмный проулок, наткнулась на полуразрушенную дверь, ведущую в подвал какого-то заброшенного магазина. Запах плесени, пыли и крысиного помёта встретил её. Она спустилась по шатким ступеням, спотыкаясь в полной темноте, пока не нащупала ногой относительно сухой угол, отгороженный обвалившейся гипсокартонной перегородкой. Здесь. Здесь можно ждать. Ханни свернулась калачиком на холодном бетоне, прижав колени к груди. Дрожь сотрясала её с такой силой, что казалось, кости вот-вот разлетятся. Голод уже перестал быть отдельным ощущением, он стал частью общей, всепоглощающей боли. Физической и душевной. Холод проникал в кости, выжигая последние остатки тепла. Жажда пересохшим комком сидела в горле. Но всё это было ничто. Пыль. Фон. Настоящая боль была внутри - огромная, чёрная, зияющая пустота, в центре которой должно было быть теплое, насмешливое, ясное присутствие Минджи. Но его не было. Она ждала. Просто ждала. Закрыв глаза, она не спала, а проваливалась в странное, бодрствующее забытье. Тени в подвале шевелились. Иногда они принимали знакомые очертания: высокий рост, прямой силуэт, чёрные волосы. Тени Минджи. Они манили, звали в глубину подвала, сулили покой. Раньше она бы испугалась. Теперь - нет. Страх кончился. Кончились и слёзы. Она плакала так долго и так много в больничной палате, в коридорах, на улице, что теперь слёз не осталось совсем. Глаза были сухими и горячими, как пустыня. Она просто лежала и смотрела в темноту, пока её сознание не начало распадаться на отдельные фрагменты. Звуки. Запахи. Ощущение холода. И тишина. Глубокая, абсолютная. И вдруг... шорох. Не крысиный. Не звук осыпающейся штукатурки. Чёткий, осторожный. Как шаг. Прямо за гипсокартонной перегородкой. Ханни не открыла глаз. Она замерла. Снова шорох. Ближе. И тень, на стене напротив, куда падал тусклый свет из разбитого окошка на уровне тротуара. Высокая, знакомая тень. Она не двигалась. Просто была. И тогда в Ханни, из самых глубин её истощённого тела, поднялось что-то. Не надежда. Не радость. Инстинкт. Дикий, животный, последний порыв. Силы, которых, казалось, не оставалось ни капли, вдруг собрались в тугой, горячий комок в груди. Её пальцы впились в бетон. Мышцы напряглись.. Она не встала. Не пошла. Просто поползла. Локти, стертые в кровь о бетон больничных коридоров, теперь впивались в холодный, шершавый пол подвала. Колени подгибались, тело волочилось, цепляясь тонкой пижамой за осколки кирпича и щебня. Каждое движение отзывалось вспышкой боли в мышцах, огненным следом в легких. Но это не имело значения. Это был шум. Фон. Просто тело, не имеющее своего значения без неё. Впереди была тишина. И шорох. И тень. Тень Минджи на стене. Она ползла к ней, не думая. Не надеясь. Просто подчиняясь тому последнему, неистребимому закону, который был сильнее голода, холода и разума. Если это она - нужно быть рядом. Если это мираж - нужно исчезнуть в нем. Шорох повторился. Ближе. Прямо за поворотом обвалившейся перегородки. Пальцы Ханни, с надеждой протянутые вперёд, впились не в ткань джинсов, а во что-то маленькое, тёплое и стремительно вырывающееся. Раздался испуганный, тонкий писк. И шорох умчался прочь, растворившись в темноте. Ханни замерла, прижалась лбом к холодному бетону. Крыса. Всего лишь крыса. И в этот миг, в этой точке полного, абсолютного физического и душевного дна, до неё дошло. Не как эмоция, а как холодное, кристально ясное знание, ударившее прямо в центр лба. Минджи не придёт. Сюда. В эту реальность. В этот подвал с запахом крысиного помёта. Она никогда не шагнёт в этот мир трещин, синяков от капельниц и похабных усмешек продавцов шаурмы. Она сама говорила - любовь не может жить в сломанной вселенной. Что такие, как они, - всего лишь галлюцинация, обречённая на угасание в мире, где всё валится из рук. И тогда Ханни засмеялась. Лёжа на мокром, грязном полу, она издала тихий, хриплый, прерывистый звук, который нарастал, превращаясь в настоящий, беззвучный хохот, сотрясающий её истощённое тело. Смех был горьким, как пепел, и освобождающим, как первый глоток воздуха после долгого удушья. Её мозг, тот самый, что спорил о природе реальности, работал с невероятной, ледяной чёткостью. Вселенные. Ветви. Теория матери Минджи. "Чтобы уйти в другую ветку реальности, нужно завершить сессию в этой. Там, где всё валится из рук, где больно и нет выхода". Она не просто вспомнила. Она поняла. Смех стих так же внезапно, как и начался. Ханни села. Медленно, с нечеловеческим усилием, оторвав спину от пола. Потом встала. Кости хрустели, мышцы горели, мир качнулся, но она нашла точку равновесия. Её дух, тот самый, что спорил и любил, что не сломался в больничной палате, стал твёрдым, как алмаз. Он был сильнее тела. Он мог двигать этим изношенным сосудом. Она побрела из подвала. Ночь встретила её тем же равнодушным холодом. Она шла, не видя дороги, ведомая внутренним компасом, который вдруг ожил и указал направление. К стройке. Где в небо упирался скелет будущего небоскрёба, чёрный на фоне тёмно-сизого неба. Шаг за шагом. Ступенька за ступенькой по незакреплённым платформам, по голым бетонным перекрытиям. Тело кричало, умоляло остановиться, упасть, умереть. Но её дух вёл его вверх, как неумолимый надсмотрщик. Это был ритуал. Завершение сессии. Восхождение на эшафот этой неверной, сломанной реальности. И вот она на самом верху. На крыше. Ветер, намного более холодный и яростный, чем внизу, рвал на ней пижаму, выл в ушах. Она стояла, едва держась на ногах, готовая рухнуть вперёд в объятия пустоты. Измученная. Пустая. Завершённая. И обернулась. На другом краю крыши, в двух шагах от неё, стояла Минджи. Идеальная. В своих тёмных, прямых джинсах и простой чёрной рубашке, застегнутой на все пуговицы. На носу покоились те самые очки в тонкой оправе. Никакой крови. Никакой печали. Только ясность. И лёгкая, знакомая, насмешливая улыбка играла на её пухлых губах. Она смотрела на Ханни, и в её глазах не было ни жалости, ни ужаса. Было понимание. И ожидание. И бесконечная нежность. - Долго же ты, мой отсталый философ, - сказала Минджи. Её голос был тёплым, живым, и он перекрыл вой ветра. - Я уже заждалась. Она сделала шаг вперёд. Ещё один. Подошла так близко, что Ханни почувствовала исходящее от неё тепло и тот самый, ни с чем не сравнимый запах чистоты, кожи и чего-то неуловимого, что было просто Минджи. - Заждалась собака, которую мы так и не завели. Заждалась твоя научная степень по какой-нибудь невыносимо скучной философии, - её губы дрогнули. - Заждалась я. Пора отсюда уходить. Домой. Ханни не могла вымолвить ни слова. Она просто смотрела, боясь моргнуть, боясь, что видение рассыплется. Слёзы, которых, казалось, не осталось, снова выступили на глазах, но на этот раз они были тёплыми. Они катились по её грязным, исхудавшим щекам, оставляя чистые следы. Минджи протянула руку. Чистую, с красивыми, длинными пальцами. Не тень. Не мираж. - Пошли, - сказала она просто, и в этом слове был весь их спор, их лес, их библиотека, их будущее. Ханни вздохнула. Последний вздох в этой реальности. И положила свою грязную, дрожащую руку в её ладонь. Прикосновение было настоящим. Плотным. Тёплым. И в тот миг, когда их пальцы сцепились, ветер, холод, боль, весь этот хрупкий и жестокий мир, всё это растворилось, как сон на рассвете. Их руки были сплетены. Не просто держались друг за друга, они были единым целым, как два провода, по которым вот-вот должен был пробежать последний, освобождающий разряд. Они стояли на самом краю парапета, высоко над миром, который для Ханни давно превратился в шумную, жестокую декорацию. Минджи смотрела на неё. Не на пропасть внизу, а прямо в глаза Ханни. И в её взгляде не было прежней холодной уверенности. Было волнение. И глубокая, щемящая нежность. - Не будет больно, - сказала она тихо, так, чтобы слышала только Ханни. Ветер вырывал слова и уносил прочь, но они долетали, отпечатываясь прямо в душе. - Это не падение. Это спасение. Эта реальность... она должна умереть. Ты не должна была так страдать, Ханни. Никто не должен. Ханни посмотрела вниз. Всё было как в тумане: крошечные фигурки людей, остановившиеся машины, мигалки. Кто-то кричал, кто-то задирал голову, тыча пальцем. Шум города поднялся к ним встревоженным гулом. Им было плевать. Совершенно. Её мир сузился до ладони, сжимающей ладонь Минджи, до её глаз за стёклами очков. - Я ненавижу этот момент, - призналась Минджи, и её голос дрогнул. - Ненавижу саму необходимость этого. Но он неизбежен. Как перезагрузка зависшей системы. Как удаление файла, заражённого вирусом до основания. - Она сделала шаг ближе к самому краю, увлекая за собой Ханни. - Я обещала найти тебя. Я найду. На той стороне. Там, где код написан правильно. Сердце Ханни не заколотилось от страха. Оно, наоборот, словно растаяло, наполнилось такой тёплой, безбрежной любовью, что не осталось места ни для чего другого. Она вцепилась в её руку, не для того чтобы удержаться, а чтобы чувствовать каждую линию её ладони, каждый сустав пальцев. Это был её якорь. И её освобождение. И тогда её мысли, её философия, сформировались в странную, тихую молитву, отсчитывающую последние мгновения. Не минуты до смерти - минуты до окончания сеанса связи с этим неверным миром. Пять... Это просто тело. Хрупкий сосуд из плоти, синяков и голодных спазмов. Сосуд, который слишком долго был тюрьмой. Он устал. Он изношен. Он не важен. Важно то, что в нём жило. Жажда спрашивать "зачем". Способность любить так, что это сильнее страха. Четыре... Все эти люди внизу... они увидят падающее тело. Они не увидят душу, взлетающую навстречу. Они не узнают, что настоящая смерть - это не конец дыхания. Это когда внутри гаснет свет, и ты перестаёшь искать, верить, любить. А мой свет... он только разгорается. Три... Больница, иглы, тётя с безнадёжным взглядом, равнодушные санитарки... Это был не мой мир. Это был долгий, душный кошмар наяву. А мой мир - здесь. В её взгляде. В её обещании. В нашей сплетённой ладони, где граница между "я" и "ты" стёрта навсегда. Два... Прощай, боль. Прощай, страх. Прощай, одиночество в переполненной палате. Вы были сильными. Но любовь сильнее. Она сильнее гравитации. Сильнее диагнозов. Сильнее самой смерти. Потому что смерть - это про тело. А любовь... она про вечность, которую мы сейчас выберем. Один... Я готова. Я не прыгаю в пустоту. Я шагаю в её объятия. Туда, где наконец-то пахнет не антисептиком, а соснами. Где будет наша глупая собака, наш дом, наши бесконечные споры. Туда, где любовь не галлюцинация, а самый фундаментальный закон бытия. Я верю ей. Я верю в нас. Она посмотрела на Минджи в последний раз в этой реальности. Не нужно было слов. Всё было сказано. Минджи улыбнулась. Той самой, редкой, сокровенной улыбкой, ради которой стоило пройти через всё. - Встретимся на той стороне, философ. Один... И она шагнула вперёд. Не в пропасть. В ослепительный, чистый свет иного выбора. В ветку реальности, где любовь не баг, а самая совершенная и неубиваемая особенность системы.