Протокол Тобирамы (или Воля Пепла)

Данзо тяжело дышал, чувствуя, как чакра выгорает с пугающей скоростью. Его правая рука, скрытая под бинтами, теперь казалась не благословением, а тяжелым свинцовым грузом. Половина шаринганов уже закрылась навсегда — цена за то, чтобы переписать реальность и пережить смертельные атаки. Но тройка Каге и не думала останавливаться. Они давили, загоняя его в угол, словно раненого зверя. Хуже того, Данзо чувствовал, как слабеет его ментальная хватка. «Изанаги» требовала слишком много ресурсов, отвлекая его от поддержания Эдо Тенсей. Те, кого он призвал, его идеальные марионетки, начали подрагивать. В их пустых глазах мелькали искры осознанности. Заложенный контроль и абсолютные приказы, которые должны были держать их в узде, теперь трещали по швам. Воскрешенные начинали сопротивляться. Внезапно в затылок ударило ледяное чувство потери. Словно натянутая струна лопнула внутри его разума. Один из воскрешенных разорвал контракт. Полностью. Данзо метнул взгляд вниз, сквозь хаос битвы, и его сердце пропустил удар. Это был Кензо Яманака. Но он не атаковал и не бежал. Он просто стоял среди руин, задрав голову, и смотрел прямо на Данзо. На лице Яманака играла улыбка. Не добрая, не злая — пугающе понимающая. По спине «Тьмы Шиноби» побежали мурашки. В этом взгляде было что-то, что заставило Данзо замереть на долю секунды, забыв о Каге. Эта улыбка стала ключом, открывшим дверь, которую он давно запер. Реальность вокруг померкла, звуки битвы отступили, и воспоминания хлынули на него неудержимым потоком. Всё началось тогда, когда дым Третьей мировой войны только начал рассеиваться. Для всех это была победа. Для Данзо — лишь отсрочка перед следующим кровопролитием. Он стоял у мемориального камня, слушая, как Хирузен произносит очередную речь о «Воле Огня». О том, как важно беречь мир, достигнутый такой ценой. «Мир? — с презрением думал тогда Данзо, сжимая трость. — Это не мир. Это всего лишь перерыв, пока враги точат клинки». Он смотрел на Хирузена и видел не друга, а старого, мягкого правителя, чья сентиментальность стала угрозой для деревни. Хирузен позволял другим деревням восстанавливаться, подписывал договоры, которые ничего не стоили, и верил в добрососедство. Но последней каплей стало назначение Минато Намиказе. Мальчишка. Талантливый, сильный, но безнадежно идеалистичный. «Желтая Молния» был героем, идолом, но не правителем. Данзо понимал: Минато продолжит политику Хирузена, политику мягкой силы и компромиссов. А Конохе, окруженной стервятниками из Кумо и Ивы, нужен был не добрый пастырь, а безжалостный тиран. Именно тогда, в глубоких подземельях, он и Орочимару заключили свой союз. — Потенциал этой техники безграничен, Данзо, — шептал змеиный саннин, глядя на результаты их секретных экспериментов. В те дни, посреди стерильного холода лабораторий и смрада формалина, его философия окончательно затвердела, превратившись в ледяной, бритвенно-острый монолит логики. Хирузен был слаб. Его пресловутая доброта, которую так воспевали жители, виделась Данзо иначе. Это был не дар, а медленно действующий яд, подтачивающий иммунитет Конохи, делающий её уязвимой перед хищниками внешнего мира. Мягкосердечие Третьего было гнилью, разъедающей корни великого дерева. Минато же был опасен. Опасен своей ослепительной молодостью и этой наивной, фанатичной верой в идеалы. Желтая Молния был героем, но герои редко становятся хорошими правителями. Данзо знал: идеализм Намиказе неизбежно приведет к катастрофе в тот самый миг, когда история потребует не подвига, а хладнокровной жестокости. Когда нужно будет пожертвовать малым ради великого, рука Минато дрогнет. В этом безжалостном мире только сила имела абсолютное значение. Всё остальное — мораль, этика, священные законы — было лишь шелухой для слабых духом. Эдо Тенсей, клетки Первого Хокаге, окровавленные шаринганы... Для Данзо они никогда не были запретными техниками или кощунством. Это были лишь инструменты. Необходимые средства выживания в мире, который не прощает слабости и не щадит праведников. План родился не из жажды власти ради власти. В своем сознании Данзо видел себя мучеником. Он был готов взять на себя грех убийства двух Хокаге, чтобы спасти Коноху от самой себя. Он выжидал, расставляя фигуры на доске, пока не настал тот самый день. 10 октября. День рождения джинчурики. Сначала он выпустил Кьюби, повергнув деревню в хаос. Девятихвостый стал отличной ширмой, отвлекшей внимание всех сил деревни. Четвертый был слишком быстр и опасен. Но даже он не мог быть везде одновременно. Пока Минато пытался спасти деревню, Данзо нанес удар из тени. Он использовал Эдо Тенсей. Воскрешенный боец стал тем фактором, которого гениальный Минато не учел. Четвертый пал, так и не поняв, кто на самом деле дергал за ниточки. Но оставался Сарутоби. Старый друг и вечный соперник. В ту ночь Данзо пошел ва-банк. Он призвал Тобираму Сенджу. Хирузен, видя перед собой своего наставника, был вынужден применить запретную технику. Печать Бога Смерти. Данзо помнил тот момент кристально ясно: как Третий Хокаге, истекая кровью, вырывал душу Второго, обрекая себя на вечные муки в желудке Шинигами. — Я стану тьмой, чтобы Коноха могла жить во свете, — прошептал тогда Данзо, глядя на пустующее поле боя, где он устранил обе преграды. Он не считал это предательством. Он считал это перековкой. Жестокой, требующей высочайшей температуры и ударов молота, но необходимой, чтобы превратить мягкое железо в смертоносную сталь. И теперь, глядя в глаза Яманака, Данзо с ужасом осознавал: возможно, в погоне за созданием идеального оружия он перекалил клинок. Коноха, которую он так безжалостно оттачивал, убирая всё человеческое, не стала острее — она стала хрупкой. И всё это время он сжимал в руке не несокрушимый меч, а лишь бесполезную рукоять, лезвие которой давно рассыпалось в прах от его собственных ударов. *** Кензо Яманака стоял посреди руин, и воздух вокруг него дрожал, но не от чакры, а от странного, звенящего напряжения. Данзо, чья рана грозила убить его от потери крови, попытался активировать Изанаги снова. Ему нужно было всего мгновение, чтобы переписать реальность. Его мозг послал четкий, отработанный годами импульс: "Активировать глаз. Стереть рану". Но его чакра осталась инертной. Данзо уставился на свою руку. Она не онемела. Она не была парализована. Она просто... забыла, что должна делать. Намерение, родившееся в сознании, растворилось где-то по пути к источнику чакры. — Неприятное чувство, верно? — голос Кензо звучал мягко, почти сочувственно. — Ты хочешь сделать шаг, но твоё тело не слышит тебя. Словно ты кричишь в пустоту. Поняв, что Данзо открыт, Эй, Четвертый Райкаге, взревел. Он видел в замешательстве врага свой шанс. — Сдохни, старик! Эй сорвался с места, превращаясь в смертоносный снаряд. Его рука была нацелена в голову Данзо. Никаких техник, просто грубая, чудовищная сила и скорость, способная пробить гору. Но за полметра до цели Райкаге... просто остановился. Он не врезался в барьер. Его не отбросило. Он приземлился на ноги и замер, опустив кулак. Его глаза, полные ярости секунду назад, теперь выражали абсолютное, детское непонимание. — Какого черта... — прорычал Эй, глядя на свою руку. — Я хотел ударить. Я знаю, что хотел ударить. Куда делось это желание?! — В очередь, Райкаге, — холодно бросил Кензо, даже не глядя на лидера Кумо. — Сегодня я решаю, кто и когда наносит удары. В этот момент Орочимару, мгновенно оценив ситуацию, понял: перед ним монстр. И убить мертвеца нельзя. Его единственным шансом была Фуиндзюцу — запечатывающая техника. Из его рукава вырвались змеи, несущие в пастях свитки с печатями подавления. Саннин метнулся к Кензо со спины, намереваясь облепить его тело формулами и прервать поток чакры. Это был точный, выверенный удар гения, знающего слабости Эдо Тенсей. Но за мгновение до того, как змеи коснулись цели, Орочимару застыл. Змеи бессильно повисли. В его голове билась команда: "Запечатать!". Но тело не получало сигнала. Импульс действия исчез, растворился в пустоте. — Ты хотел наложить печать? — спросил Кензо, даже не оборачиваясь на Саннина. — Умный ход. Но бесполезный. Я забрал твое намерение, Змей. Твое тело забыло, зачем оно здесь. Змеиные зрачки Орочимару расширились от ужаса и непонимания. Над полем боя повисла звенящая тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием. Пейн, стоявший на вершине полуразрушенной стены, опустил руки. Его Риннеган, видевший потоки чакры, уловил нечто пугающее. Он не стал тратить силы на Шинра Тенсей или подготовку масштабной атаки. — Этот человек... — прошептал Нагато смотря на Яманака через глаза своей марионетки, его голос звучал напряженно. — Конан, готовься к отходу. Ситуация вышла из-под контроля. Внизу, под завалами, заворочался Пятихвостый Наруто. Зверь, движимый инстинктами, почувствовал угрозу куда страшнее, чем Пейн или Данзо. Он взревел, готовясь для новой атаки, но Кензо лишь скосил взгляд в сторону джинчурики. Рев оборвался на высокой ноте. Лис, готовый к прыжку, вдруг "забыл", как использовать свои лапы. Туша из красной чакры нелепо плюхнулась на живот, беспомощно скребя землю. Даже воскрешенные Каге — Му и Генгетсу — замерли напротив своих противников. Они чувствовали, как невидимые нити контроля Данзо ослабли, но вместо свободы пришла тревога. — Эй, мумия! — крикнул Второй Мизукаге, глядя на замершего Кензо. — Ты тоже это чувствуешь? Будто кто-то выключил звук у мира. — Я слыхал про этого шиноби, — глухо ответил Му, растворяясь в воздухе. — Он опаснее нас всех вместе взятых. Мей Теруми, стоящая чуть поодаль, вытерла кровь с разбитой губы. — Тишина посреди войны? — прошептала Пятая Мизукаге, глядя на фигуру Яманака. — Этот мужчина пугающе элегантен. — Мой Золотой Песок... — Раса, Четвертый Казекаге, нахмурился, пытаясь сжать кулак. — Он не отвечает. Магнитный импульс просто исчезает, не достигая цели. Бессмысленно. Кензо обвел взглядом застывшую сцену: парализованного Данзо, растерянных Каге, шокированного Орочимару, настороженного члена Акацуки и усмиренного Лиса. Земля под его ногами вздыбилась, но на этот раз не для атаки. Каменная плита медленно поднялась из руин, формируя простую, грубую глыбу, напоминающую табурет. Кензо медленно опустился на этот импровизированный трон. Его руки лежали на коленях, расслабленные, словно он сидел не посреди поля битвы, а в своем саду. Зона тишины не накрывала всю деревню, но она полностью поглотила арену и руины вокруг, создав мертвый штиль в эпицентре урагана. За пределами этого незримого купола война продолжалась. Коноха все еще горела. Вдали слышались взрывы глиняных бомб Дейдары, грохот от атак Сасори и яростные крики шиноби Альянса, которые продолжали резать защитников Листа. Он сидел в центре хаоса, в единственной точке покоя, и с легкой, почти грустной улыбкой наблюдал за тем, как мир вокруг него замер в ожидании его слова.