Эпоха Падения.

      Планета Земля громыхала как никогда громко. Ну, или, во всяком случае, именно материк Евразия не успокаивался ни на секунду. А может, Саше так лишь казалось. Людей, судя по всему, все устраивало, а вот один конкретный ангел почти что страдал от залпов, выстрелов и криков, не прекращающихся ни на секунду. Это так било по ушам и по душе, что нигде нельзя было спрятаться. Разве что, конечно, где-нибудь на Небесах или, упаси Всевышняя, Аду, однако ангелы и демоны там трубили все об одном и том же; распределительные центры своим набором из погибших военных постоянно напоминали о происходящем там, сверху или снизу (зависит от места). И никуда не скрыться и никуда не уйти…       Хотя Саша к двадцатому веку повидал вместе с Мишей немало войн и прочих событий, где умерло очень много человек, эти боевые действия были не сравнимы ни с чем своими масштабами. Кто-то за рубежом прозывал все происходящее «Второй мировой войной», Советский же Союз давал собственное название — «Великая Отечественная война», но от переименовывания одного и того же события легче, конечно, не становилось. Под каким видом бы ее ни преподносили, война остается войной, а смерти останутся смертями. Только теперь этот конфликт был страшнее и гораздо серьезнее всех предыдущих: между собой дралась вся Европа. Каждая страна, каждый народ. И все за что? С какой целью? Чтобы умертвить тебе подобных, чтобы кому-то что-то доказать? Саша скверно разбирался в человеческих национальностях (ведь они и без того все на одно лицо были, да и по-прежнему являлись детьми одного-единственного Создателя), но очевидно было и без того, что какие-то люди не могут просто по своему происхождению превосходить других людей. Они все были созданы в любви и с одинаковыми правами! И ангел не понимал, совсем не понимал, откуда берется эта жестокость в сердцах людских. Нет, она была всегда, безусловно, однако не у всей же планеты, не у всего же материка? А теперь выясняется, что, видимо, да — у всего. И у Саши разбивалось сердце: на все это было просто невыносимо страшно смотреть. Животные, дети, молодые, старики — все умирали. Абсолютно. Всевышняя, наверное, сильно гневалась за неверие, вот и послала это несчастье. Хотя… Разве это справедливо?..       Война следовала за войной. Двадцатый век, казалось, только для того и был создан. Сколько вообще можно уже этих конфликтов, вечных перестрелок и попыток доказать, кто, якобы, «лучше»? Земля была пропитана энергетикой страданий, пролитой невинной крови и зла, наичистейшего зла. Над ней словно образовалась дурная атмосфера, от которой выигрывает, пожалуй, только Ад. Хотя и то спорно: Миша говорил, что из-за смертей у них коллапс в распределительном центре. В целом на Небесах было все то же самое. И это только начало: души, покинувшие свои тела, продолжали пребывать и пребывать…       И сам Миша, на удивление, точно так же испытывал некоторые… Противоречия. По крайней мере, подколов от него лилось меньше, и от него просачивались фразы неодобрения. И Саше становилось немного легче. Но, возможно, должно было становиться, наоборот, страшнее: если сам демон не получает удовольствие от войны, то разве это не есть показатель того, что мир движется к своему краху?.. И поражало даже не это, а то, что от действий одного человека страдают не только прочие люди, но и сами Высшие силы. Звучит как бред. Однако это было правдой. Неприятной, честно говоря, правдой.       — Как думаешь, можно ли это звать вторым раундом? — спрашивал Миша в начале всего, и Саша лишь закатывал глаза. Сейчас опять будет что-то совершенно неуместное… — Германия что, решила, что еще в первый раз ничего не сказала?       Ангел в то мгновение тогда дернулся всем телом. Между двумя «мировыми» войнами не прошло даже и пятидесяти лет… А причины все те же, последствия — тоже. Неужели так и будет продолжаться? Неужели после второй нагрянет третья, а там четвертая, пятая и еще какая-нибудь?.. Нет-нет-нет, только не это. Они ведь рано или поздно устанут творить такое безудержное зло, не правда ли?..       — Это безумие, Миш, — очень потерянным тоном голоса произнес это Саша тогда.

***

      Саша не знал, какая ситуация все-таки хуже: когда женщины с детьми постоянно плачут и кричат от горя, страха и отчаяния или когда у них, наоборот, уже ничего не остается, и в их глазах ничего, кроме пустоты, не отображается? Оба варианта приносили одинаково сильную боль и настойчивое желание как-то помочь, что-то изменить и исправить. Тщетно… Большинство людей воспринимало смерть уже как данность, даже если погибал под обстрелами или еще как-нибудь очень близкий человек. Практически никто не плакал, не носил траур. Снаружи. И Саша понимал, почему. Он не осуждал. Это не в его компетенции. Но если так вдуматься, если просто на секунду остановиться и поразмыслить… Как же мерзко и отвратительно то, что человека научили жить в постоянном ожидании смерти, в постоянном голоде и холоде… Так не должно было быть. Земля не для того создавалась. Она создавалась для счастья и для удовольствия лучших созданий Всевышней — людей. И во что они ее превратили? К чему в итоге все пришло?       А пришло все к тому, что человечество создало отдельные места для истребления людей. Точнее, сначала они должны были заниматься изнурительным и непосильным трудом (странно: крепостное право было отменено уже давненько), а потом в качестве оплаты и «благодарности» умирать, когда это вздумается вышестоящим лицам. Или кто-то вдобавок вынужден был становиться жертвой экспериментов и там же на столе погибать от рук чудовища. А еще… Впрочем, достаточно. Слишком много подробностей о зверствах. Саша толком не видел всего этого вживую (еще бы: он просто бы такого не вынес), а знал лишь по рассказам Миши или тех, кто находился в этих конкретных местах. А название этим «конкретным» местам — концлагеря. Места, где концентрируются боль, отчаяние и животный ужас, достигая своего пика, а запах крови и пороха не выветривается никогда. «А испанской инквизиции для такого мозгов не хватило» — как-то сказал Миша, когда впервые увидел все это «великолепие».       Саше в концлагерях или на территории рядом с ним всегда становилось плохо. Практически физически плохо. То ли все грехи и бесчинства, сотворенные здесь, то и дело тянулись к нему, то ли Александр сам по себе был слишком чувствительным, но факт оставался фактом. И одновременно с тем не находиться где-то тут он попросту не мог: он явно не так сильно страдает, как другие. Саша, в отличие от людей, бессмертен. Да, душа по своей сути тоже бессмертна и ее обязательно ждет потом либо бесконечное наслаждение, либо мучения, конечно, однако тут люди умирают не в тот срок, который им изначально Всевышней был предначертан, а это уже совершенно другое… У Александра никто жизнь не отнимет (кроме Всевышней, разумеется), и он может прожить ее, как ему вздумается. А эти несчастные, эти ни в чем неповинные люди?.. Перед своей кончиной они не увидят ни света солнца, ни услышат пение птиц; перед тем, как они уйдут, они будут лишь изнурены, испытывать страх в этой давке в газовой камере и… И все. Их не похоронят с почестями, про них просто забудут. Как и про тысячи других до этого. И… И теперь точно все.       Маленькие дети, толком не видевшие мира и не прочувствовавшие вкус и без того своей короткой жизни, погибали вместе с остальными, потому что их никогда не щадили; матери теряли своих сыновей, дочерей, а если они по ним горевали, то тут же делался выговор или их отправляли вслед за чадами; старики, не способные уже толком работать и сделать что-то плохое в сторону кого бы там ни было, быстро уничтожались или использовались, как расходный второсортный материал. Даже звучит страшно, сразу вызывает вязкость на языке. И ведь действительно… Тут, во время Второй Мировой войны, человек перестал иметь свою ценность. Все они были просто какой-то вещью, которую в случае чего всегда можно заменить или выкинуть. Особенно если дело касалось евреев. Не тому Всевышняя их учила, не тому…       Саша в Аду, конечно, никогда не бывал (Миша не пускал), если не считать того раза после Падения, но у него складывалось острое ощущение, что самый настоящий Ад развернулся тут, прямо на Земле. И, возможно, он был куда хуже «оригинального»: там, Внизу, ты хотя бы понимаешь, за что страдаешь и тебе озвучивают твои грехи, а здесь?.. А здесь всего этого нет. Так себе причина — страдать за то, что ты не той «крови», что не подчиняешься врагу или что-нибудь из того же разряда. В Аду на Земле страдали все: от мала до велика, хотя дети вообще по своей сути должны быть безгрешными. Тут нет никакой справедливости, никакой логики и никакой цели. Цель одна — стереть с лица земли и убить. Как можно больше и изощреннее.       Конечно, Саша был и на Ливонской войне, и на Куликовской битве, и на гражданских войнах, и на Первой мировой и на многих других еще подобного рода событиях… Но ни одно из них не вызывало столько эмоций, причем негативных и скорее даже разрушающих. Само собой, когда ангел глядел на Куликово поле и дерущихся воинов, сердце тоже уходило в пятки и он чувствовал настоящее волнение за чужие жизни и за Русь в целом, но все это не то. Теперь все было по-другому. Оружия отныне были страшными, навороченными и в изобилии своего выбора. Да и люди… В придумывании идей для смертей тоже двинулись вперед. Ну и, в конце концов, война затронула всю Европу, с чем история этого государства сталкивается впервые. Каждая вещь в новинку. И потому Саше было тяжелее бороться с собой: молитв, просьб о помощи, криков, стонов, проклятий — чего угодно — было куда больше, чем когда-либо еще. И Саша чувствовал каждую отчаянную молитву и угасающую надежду и ничего не мог с этим сделать. Голова от этого не умолкала ни на секунду: Александр все слышал, все ощущал и все пропускал через себя. По-другому, увы, было попросту никак.       И совсем скоро Саша уже начал терять себя. Мысли тайфуном сменялись одна за другой, а голова как будто расходилась по швам. Залпы пушек и автоматов били по ушам, а издевательства немцев вводили в ступор и отчаяние одновременно. Перед глазами так и стояла картина того, как один из фашистов подошел к матери, которая никак не могла в строю успокоить младенца, выхватил ребенка и бросил его о дерево, а после и саму мать застрелил. И это все сопровождалось таким смехом со стороны немцев и равнодушием со стороны других «заключенных», что Саша на пару секунд просто выпал из реальности. И это люди? И вот ради них они выстраивали по частям Вселенную, украшали Землю и разрисовывали небо самыми разными красками?.. Александр отказывался в такое верить. И в голове, где то и дело пульсировали виски, отчего постоянно приходилось хвататься за нее, возникали вполне разумные вопросы. И в то мгновение, когда он снова практически потерял над собой контроль, Саша осмелился их озвучить:       — Почему я в такое страшное время единственный ангел на земле?.. Разве они ничего не слышат?.. — мольбы о прекращении жизни и молитвы, перебиваемые перестрелкой недалеко от концлагеря (может, то была не перестрелка — просто неугодных убивали и сбрасывали в общую могилу), смешивались в одну кучу, периодически друг друга перекрикивая. Ангел не знал, каково это, но он был более чем уверен, что его тошнит. Странное чувство стояло в животе, и оно норовило выйти. К тому же ноги еле держали. И Саше нигде не скрыться от этих чувств: они повсюду. Может, люди измотаны внешне, но внутри них столько боли… И один ангел с таким наплывом просто не в состоянии справиться. Никогда. — Где Всевышняя, когда о ней так взывают?.. — а потом Саше, прикрывшему в удивлении рот, пришлось зажмуриться, когда он заметил, что немец с автоматом подошел к двум заключенным и начал до них докапываться. Он предполагал, чем все это закончится. И проговорил уж больно отчаянным тоном: — Это ненормально, Миша… Совсем ненормально…       — Так было всегда, — демон ответил более чем спокойно, но боковым зрением посмотрел подозрительно на Сашу. В последние дни он себя очень странно и в некотором роде непредсказуемо вел… Что бы это значило?..       Александр ладонями достаточно сильно надавил на свои веки и помотал отрицательно головой. Кажется, сейчас количество отчаянных молитв и просьб достигло своего пика. Хотелось чем-нибудь заткнуть свои уши, но это бы не спасло ни от физических, ни от метафизических звуков: залпы будут слышны слишком хорошо и так и так, детские крики никуда не исчезнут, а страх перед смертью и разгоряченные фразы о помиловании никуда не испарятся. И все зло будет тянуться к одному-единственному светлому сосуду здесь, даже если сосуд уже не выдерживает и дает трещины. Зло будет пытаться опорочить добро, будет пытаться его ломать и слезинки не выронит… А Саша будет впитывать в себя все как губка, ведь больше некому. Больше никто и не справится… Хотя Александр тоже, если честно, не справляется. Голова гудела, внутри нее пролетали самые наистрашнейшие, самые наужаснейшие слова, которое просто мог бы произнести человек, и ангел думал, что она вот-вот разорвется. Ему было плохо. Очень и очень плохо. Мысли заглушали любые звуки и кричали сами.       — История повторяется… — проговорил Саша слишком сбивчиво, а вместе с тем и громко, чтобы хоть как-то перекричать кашу внутри себя. — Они постоянно хотят убить друг друга — камни, копья, стрелы, пушки, пистолеты, автоматы — не имеет значения — они всегда пытаются чем-то убить друг друга! — и чем дольше говорил ангел, тем сильнее он повышал голос. Он вроде бы должен был смотреть на Мишу, но взгляд куда-то уходил и он был направлен куда угодно, но не на демона. — Разве Всевышняя задумывала их такими безжалостными, такими гнилыми, такими… Плохими? Разве не должен быть баланс?! — Саша схватился за сердце и почувствовал, как же сильно оно бьется; настолько сильно, что это отдавало и в виски, и в остальное тело. Дышать стало трудно. — Почему это все опять происходит, почему опять страдают те, кто не должен этого делать?! — он зажмурился и помотал головой. Это не помогло ни успокоиться, ни избавиться от мыслей. Они, кажется, наоборот, усилились, а их содержание стало еще более ужасным: мольбы о помощи превратились в мольбы о смерти, молитвы превращались в проклятия Бога за то, что он отвернулся и оставил их, а крики, крики, полные боли и отчаяния, уже были настолько частыми и громогласными, что и Сашу, по-видимому, перебивали.       Миша, признаться честно, очень удивился заявлениям ангела. Да и сам Саша выглядел, говоря откровенно, не очень. Что же на него нашло?.. Да, война; да, очень страшная война, но сколько таких еще будет, сколько таких уже было?.. Что с ним? Особенно слова Саши вообще не были вдохновляющими для того, кто на Небесах живет и должен нести светлую волю Творца… Что-то здесь не так.       И стоило Мише открыть рот, чтобы поинтересоваться у Саши, что с ним (без какой-либо язвительности — она тут ни к месту даже для самого демона), ангел сам схватился за рукав второго и поднял свой взгляд, наполненный то ли виной, то ли усталостью, то ли обреченностью, то ли испугом (а может, все вместе), и дрожащим голосом на грани шепота сказал: — Миша… Мне страшно, — вырвалось из него как признание, — молю, уведи меня отсюда, я так больше не могу. Это слишком больно… — тут Саша схватился за свою голову и болезненно сморщился.       Демон все понял беспрекословно. Он подошел к ангелу и шустрым движением поднял его на руки. Кажется, ангел вообще был где-то не здесь, а потому он никак толком не отреагировал. Через несколько секунд они уже были в небе, хотя Миша не мог перестать глядеть на Сашу. Он чересчур за него переживал, но при этом совершенно не знал, как можно помочь ангелу в такой ситуации. Особенно если ты сам демон. Плохи дела, очень плохи…       — Ты только держись, ладно? — попросил демон, хлопая своими крыльями: им надо убраться от всего этого как можно дальше.

***

      Вершина гор встретила их тишиной. Не такой, конечно, какая требовалась — внизу, на склоне, по-прежнему громыхало, но это, как показалось Мише, было лучше, чем ничего. По крайней мере, из-за чего бы там больно Саше ни было, ему должно стать полегче. Наверное…       Стоило поставить ангела на снежную землю, как тот, споткнувшись, тут же согнулся почти что пополам и впился пальцами в свои волосы так, словно пытался вырвать мысли с корнями. Саша очень тяжело дышал и дрожал всем телом. И Мише на то смотреть было просто невыносимо.       Демон подошел к ангелу почти вплотную, наклонился к нему и сжал плечи. Несильно, но достаточно для того, чтобы почувствовать чужое присутствие. — Саша, посмотри на меня. Ты здесь, со мной. Все закончилось, — произнес он, хмуря брови. Ангел хоть не с первого раза, но тем не менее поднял взгляд своих серых глаз, и тут Миша застыл: сколько же всего в них было… Всего плохого и негативного. Словно он магнитом решил собрать все грехи, совершенные за эту войну, и их же в одиночку нести. — Саш, ты меня слышишь? — поинтересовался мягко демон, стараясь вернуть внимание на себя, так как ангел долго на нем не фокусировался. — Тебе лучше? Или так же плохо?       Тут Саша кивнул, отвечая тем самым то ли на первый, то ли на второй, то ли на третий вопрос, — остается загадкой. Ему понадобилось какое-то время, чтобы привести дыхание в норму и разжать у головы пальцы. Миша за это время молчал, стараясь того не торопить, однако с плеч ладони свои не убирал, как бы напоминая, что он тут и что он в любом случае рядом. Нельзя было, чтобы Саша уходил полностью туда… Куда он, собственно, уходил. Иначе все это закончится крайне плохо для них всех. Если уже не закончилось.       — Их так много, Миш… — начал говорить ангел, когда горло перестало сводить. Он медленно выпрямлялся, но тень с лица никуда не ушла. — Отчаянных молитв, просьб. Просьб о смерти. Или о спасении тех, кого уже нельзя спасти. А Всевышняя не слышит… — тут Саша вновь зажмурился, отвернул головой и сжал руки в кулаки. — Она… Не приходит.       У Миши от такого глаза на лоб полезли. В иной ситуации он, наверное, даже бы порадовался, что Саша, наконец, это осознал и признал; в иной раз он бы обязательно самолюбиво воскликнул: «а я ведь говорил!» или придумал бы какую-нибудь язвительную шутку, но не сейчас… Не сейчас, когда демон видел, что вера ангела трещала по швам и что его надежда, которую он так бережно вынашивал все эти века, постепенно сжигалась. Не того Миша хотел. Конечно, за все то время, что они знакомы, демон то и дело пытался донести до Саши, что Богиня не такая уж белая и пушистая, какой ее видят ангелы или, по крайней мере, сам Саша и теперь, когда это пускай и косвенно, но в самом деле произошло… Миша бы предпочел с этим не сталкиваться. Предпочел бы не видеть эти потухшие глаза, полные ужаса, предпочел бы не слышать этот озадаченный и грустный тон голоса. Ничего из этого. Это не та цена, которую Миша готов был заплатить за то, чтобы Саша якобы «прозрел».       Демон видел, как второй снова задрожал. И он, про себя проклиная и самого себя, и Творца, и Низ, и Вверх, и самих людей, молча подошел с тяжелым вздохом к ангелу и крепко его обнял. Так он старался защитить его от остального мира. Не позволить просочиться ни одной молитве, которую Саша бы все равно не способен был исполнить; ни единому проклятию, которые Саша опять же получал незаслуженно; ни единому звуку, напоминающему о самой глупой в истории человечества войне. Пусть это проходит через Мишу (он ведь и так останется равнодушным при всем желании), а ангел не терпит. И так уже достаточно.       Саша же в ответ на это прижался к демону. Можно сказать, даже вцепился в него, за последнюю надежду, как за спасательный круг, и уткнулся ему в плечо. Его по-прежнему трясло, и потому Миша стал гладить его одной рукой по затылку, а второй по спине. Может быть, если бы у демона остались хоть какие-то нормальные воспоминания о его жизни, когда он еще был ангелом (с того момента утекло слишком много воды), он бы мог помочь куда лучше. Он ведь был Учителем, был наставником Саши в том числе… Но, к сожалению, все забылось. И Миша не мог предложить ничего лучше, кроме того, чтобы привести ангела в чувства и не позволить его мыслям заглушить собственный голос. Демон, если понадобится, будет кричать тогда сильнее, но не позволит ангелу проходить через это одиночку и слушать этот бред.       — Они же люди, — напоминает ласково Миша, разглаживая каштановые волосы Саши, — Рано или поздно надоест играть в танчики.       Ангел ничего на это не ответил, лишь продолжал прижимать его к себе. Может быть, это было даже в некоторой степени больно, но Миша, разумеется, об этом никогда не скажет. Когда внизу слышались взрывы, демон лишь закрывал уши Саше, чтобы тот себе ничего лишнего не додумывал. А потом через несколько минут до Миши дошло, что они существа, в конце концов, эфирные и, наконец, сообразил с помощью чуда создать такой купол, куда лишние звуки просто не доходили. И почему так сразу сделать было нельзя? Дурень…       — Миш… — протянул Саша, уже успокоившийся благодаря действиям демона окончательно. Но объятий, конечно, никто прерывать даже не смел. — Мне кажется, это будет самый ужасный век на нашей с тобой истории.       И только плотно поджатые губы Миши служили молчаливым согласием со словами ангела.