Мертвый романтик

Я повернул кран, и тишину ванной комнаты наполнил гулкий, уверенный шум воды. Горячий пар мгновенно окутал зеркало, стирая моё отражение, превращая мир в белое, влажное ничто. Это было именно то, что мне сейчас требовалось — исчезнуть, хотя бы на полчаса. Я медленно разделся, бросив пропитанную гарью одежду в угол на кафель. Она выглядела там чужеродно, как сброшенная кожа старого, больного зверя. Когда ванна наполнилась, я осторожно перешагнул через край и погрузился в воду. — О-о-х... — невольный стон вырвался из груди. Вода казалась почти обжигающей, но это была благодатная боль. Она проникала в каждую пору, в каждую натруженную мышцу, вытягивая из них ломоту и холод таёжной ночи. Я откинул голову на бортик и закрыл глаза. Тишина. Только мерный кап-кап из неплотно закрытого крана и приглушённые голоса родителей за дверью. В этом тепле образы ночи начали расплываться. Пылающие балки дома Пятифановых, безумные глаза наркоманов, прохладный поцелуй Полины и слёзы матери — всё это превращалось в далёкое, неясное марево. Здесь, в этой ванне, смерти не было. Не было предсказаний, не было леса. Была только вода и моё собственное дыхание. Я посмотрел на свои руки. Ожоги на ладонях от горячей воды начало саднить сильнее, кожа вокруг них покраснела. Я осторожно поднял их над поверхностью, разглядывая повреждения. Глупо. Всё это было так запредельно глупо, и в то же время — единственно верно. — Отмокаешь, Петров? — Зайчик, кажется, примостился прямо на краю ванны, хотя я его не видел. — Думаешь, вода смоет всё? Совесть она не моет, Тоша. И запах того, что ты видел в притоне, останется в твоём носу навсегда. Как бы ты ни тёрся мочалкой. Я нырнул с головой, обрывая его голос. Под водой было глухо и спокойно. Я оставался там, пока легкие не начало жечь, а потом резко вынырнул, жадно глотая влажный воздух. Достаточно. Нужно выходить, пока я окончательно не раскис. Катя там, за дверью. Она ждёт. И Оля скоро прибежит спрашивать, почему я так долго. Я дотянулся до мыла и начал методично оттирать остатки сажи с предплечий. Тело постепенно наливалось тяжестью — той самой, которая предвещает глубокий, беспробудный сон. Главное — дойти до кровати. Я замер, сжимая в руках полотенце. Слова Зайчика ударили под дых сильнее, чем любой мороз. В уютной, пропаренной ванной вдруг повеяло не чистотой, а тем самым сладковатым, тошнотворным запахом, который стоял в глубине притона Пятифановых. — Но запах-то был вкусный, Тоша... — голос в голове стал вкрадчивым, почти нежным, от него по коже поползли мурашки, не имеющие отношения к холоду. — Мы оба знаем, что он нам понравился. Ух-х, мяско! — Заткнись, — прошептал я, с силой прижимая полотенце к лицу, будто пытаясь вдавить эти слова обратно в череп. — Заткнись, мразь. — А чего ты злишься? — Зайчик, казалось, довольно облизнулся где-то в закоулках моего разума. — Природа берет свое. Огонь, борьба, добыча... Ты ведь чувствовал это там, в дыму. Этот первобытный зов. Не ври самому себе, Петров. Ты ведь не только Ромку спасал, ты упивался этим хаосом. Я чувствовал, как меня начинает подташнивать. Перед глазами на миг всплыли багровые сполохи и тени тех, кто не успел выбраться. Я рывком натянул свежее белье, оставленное матерью на табуретке. Ткань казалась наждачной бумагой на разгоряченной коже. Нужно выйти. Нужно увидеть Катю, Олю, почувствовать нормальную жизнь, чтобы этот голос наконец замолк. Я толкнул дверь ванной. Клубы пара вырвались в холодный коридор, смешиваясь с серым утренним светом. Прямо напротив двери, прислонившись спиной к стене, стояла Катя. Она была в своей любимой растянутой кофте, волосы растрепаны после сна, а глаза — опухшие, красные — сразу впились в меня. Она не бросилась на шею, как мама. Она просто смотрела, и в этом взгляде было столько невыплаканной боли и немого вопроса «Зачем ты так со мной?», что слова Зайчика про «мяско» окончательно рассыпались в прах. — Антон... — её голос был едва слышным надтреснутым шепотом. Она сделала полшага ко мне и замерла, глядя на мои перебинтованные (мать успела наложить мазь и повязки еще на кухне) кисти рук. — Ты вернулся, — выдохнула она, и её губы задрожали. — Привет... — только и смог выдавить я. Голос прозвучал глухо, будто я всё ещё говорил сквозь слой мокрого полотенца. Я стоял перед ней в чистой одежде, распаренный, но внутри меня всё равно бил озноб. Катя секунду смотрела на меня, а потом её прорвало. Слёзы брызнули из глаз, но это не были тихие слёзы облегчения, как у матери. Это была ярость, замешанная на жутком страхе. Она шагнула ко мне, и её «длинный» язык, который знал весь посёлок, включился на полную мощность. — Привет?! И это всё, что ты можешь сказать, Петров? — голос её сорвался на высокий, дрожащий крик. — Ты вообще соображаешь, что ты наделал? Зачем ты полез за этим дегенератом в горящий дом, а? А если бы вы там оба?! Если бы потолок рухнул на минуту раньше? Она ткнула пальцем в сторону моих забинтованных рук, и я невольно отступил на полшага под её напором. — Ты что, пожарный, чтобы людей спасать? Или, может, ты у нас бессмертный герой из комиксов? — Катя захлёбывалась словами, вытирая щёки рукавом и тут же снова заливаясь слезами. — Пятифан того не стоит! Весь посёлок знает, что там за гадюшник был, а ты... ты попёрся в самое пекло! О родителях подумал? Об Оле? Обо мне ты хоть на секунду вспомнил, когда в огонь прыгал?! Она подошла вплотную и кулачками, почти не больно, но отчаянно, стукнула меня в грудь. — Дурак ты, Антон! Самовлюблённый, глупый дурак! Ты хоть понимаешь, каково мне было здесь сидеть и смотреть на это зарево над лесом? Я же знала, я чувствовала, что ты там! Ты думаешь, мне нужны твои подвиги? Мне ты живой нужен, очкарик несчастный! Я молча принимал этот град упрёков. Катя была в своём репертуаре: даже когда она умирала от любви и страха, она кусалась и жалила, не давая спуска. В её характере не было места кротости, и сейчас эта её яростная забота была единственным, что окончательно возвращало меня в реальный мир. — Слушай-слушай, — хихикнул Зайчик из темноты коридора. — Какая экспрессия! А ведь она права, Тоша. Ты же не за Ромкой лез, ты лез, чтобы почувствовать себя живым. Но ей об этом не говори, а то она тебя сама придушит, не дожидаясь двух недель. Катя наконец замолчала, тяжело и часто дыша, глядя на меня снизу вверх. Её очки запотели от слёз, а лицо раскраснелось. Она ждала ответа, ждала оправданий, но больше всего — ждала, что я просто прекращу этот её кошмар. — Не пизди, — огрызнулся я про себя, сжимая зубы так, что челюсть свело. — Я шёл, чтобы Ромку спасти. Он бы там и сгинул. Зайчик в моей голове лишь ехидно присвистнул и растворился в тенях, оставив меня наедине с рыдающей и кричащей Катей. Её слова жалили, попадали в самые больные места, но спорить не хотелось. Сил на оправдания просто не осталось. — Я... дурак, — тихо произнёс я, перебивая её очередной упрёк. — И оправдываться не буду. Катя осеклась на полуслове, всхлипнув и глядя на меня широко распахнутыми глазами. Прежде чем она успела выдать новую порцию возмущений, я шагнул вперёд. Несмотря на дикую усталость и ноющую боль в ладонях, я подхватил её на руки. Она была на удивление лёгкой, почти невесомой в своей огромной кофте. — Антон! — испуганно пискнула она, вцепившись мне в плечи. — Ты что творишь? Руки же! Поставь меня! Я молча пронёс её по коридору в свою комнату. Дверь за нами прикрылась с мягким щелчком, отсекая суету кухни и приглушённые разговоры родителей. В комнате пахло старыми книгами и пылью, здесь было прохладно и спокойно. Я сел на свою кровать, не выпуская Катю, и усадил её перед собой, прямо на свои колени. Обнял её крепко, но осторожно, стараясь не задеть бинтами её одежду, и положил подбородок ей на плечо. Катя сначала вся напряглась, продолжая мелко дрожать, её пальцы судорожно комкали ткань моей футболки. Но это тепло, исходящее от меня после ванны, и тишина комнаты подействовали на неё отрезвляюще. Она уткнулась носом мне в шею, и её новый всхлип был уже не яростным, а горьким и усталым. — Дурак... — уже совсем тихо прошептала она мне в плечо. — Какой же ты всё-таки дурак, Петров. Я чувствовал, как её слёзы мочат мою кожу, как её дыхание постепенно выравнивается. В этот момент, сидя в полумраке своей комнаты, я понял, что готов пережить этот пожар ещё тысячу раз, лишь бы вот так возвращаться к ней. Поцелуй Полины, шепот Зайчика, страх перед будущим — всё это на мгновение стало неважным. Была только она, её тепло и этот хрупкий мир, который я едва не разрушил этой ночью. — Прости, — едва слышно произнёс я, закрывая глаза. — Больше не буду. Хотя мы оба знали, что в этом посёлке такие обещания стоят очень мало. Взгляд на мгновение зацепился за пустую раскладушку Бяши в углу комнаты. Игоря уже не было — видимо, проснулся ни свет ни заря и тихо вышмыгнул, чтобы не мешать. Лежанка стояла сиротливо, напоминая о том, как тесно переплелись наши жизни в этом посёлке. Но сейчас всё это уходило на второй план. Веки стали свинцовыми, тяжесть во всём теле сделалась невыносимой, будто меня внезапно прижало к земле многотонной плитой. Я всё ещё обнимал Катю, чувствуя её тепло, но голова сама собой опустилась ей на плечо. Запах её волос — шампуня и чего-то родного — стал последним, что я осознал перед тем, как окончательно провалиться в темноту. Я просто отключился, так и не успев ничего сказать. Катя почувствовала, как моё тело обмякло. Она замерла, боясь пошевелиться, но когда услышала моё ровное, глубокое дыхание, поняла — силы у меня закончились окончательно. Она осторожно, стараясь не разбудить меня, помогла мне лечь. Её руки, ещё недавно сжимавшиеся в кулаки от злости, теперь двигались с невероятной нежностью. Она сняла с меня очки, бережно положив их на тумбочку, и потянула на себя одеяло, укрывая меня до самого подбородка. Катя посидела рядом ещё пару минут, вглядываясь в моё лицо в сером утреннем свете. Она видела каждую новую морщинку, каждую тень усталости под глазами. Злость ушла, оставив только щемящую нежность. Она тихо вздохнула, скинула тапочки и осторожно пристроилась с краю, подле меня. Она легла поверх одеяла, прижавшись щекой к моему плечу и закинув руку мне на грудь, будто пытаясь даже во сне удержать меня, не пустить обратно в тот огонь или в ту тайгу, которая так упорно пыталась меня забрать. Сон сморил её почти мгновенно — сказалась бессонная ночь, полная слёз и ожиданий. В комнате воцарилась абсолютная тишина. Только два дыхания, сливающихся в одно. В доме Петровых воцарилась та особенная, звенящая тишина, которая бывает только тогда, когда все домочадцы негласно договариваются не нарушать покой тех, кто пережил страшное. На кухне слышался лишь приглушенный звон посуды и негромкое ворчание старого холодильника. Лилия Павловна, мать Кати, тихо поднялась со своего места за обеденным столом. Она выглядела встревоженной — ночные события и долгое отсутствие Антона наложили отпечаток и на её лицо. Поправив воротник домашнего платья, она мягкими шагами прошла по коридору. Доски пола под её весом почти не скрипели — она ступала осторожно, словно боясь спугнуть само время. Подойдя к комнате Антона, она на мгновение замерла. Её рука, занесенная для стука, так и осталась в воздухе. Передумав, Лилия Павловна чуть-чуть надавила на ручку, и дверь, подавшись, приоткрылась на несколько сантиметров. В комнате царил уютный полумрак, разбавленный серыми полосами света, пробивающимися сквозь занавески. Лилия Павловна заглянула внутрь и невольно прижала ладонь к губам. Она увидела их: Антон спал глубоким, тяжелым сном, его лицо, наконец-то расслабленное, казалось совсем детским в этом свете. Рядом, прижавшись к его плечу, спала её дочь. Катина рука всё ещё собственнически покоилась на груди Антона, словно она охраняла его даже в забытьи. Мать Кати смотрела на них долгую минуту. В её взгляде смешались и облегчение, и грусть, и понимание того, насколько взрослыми стали эти дети за одну единственную ночь. Она видела бинты на руках Антона и то, как Катя, даже во сне, слегка хмурилась, будто продолжая спорить с ним в своих грезах. Лилия Павловна так же тихо закрыла дверь. Когда она вернулась на кухню, где Карина и Борис в молчании допивали чай, а маленькая Оля сосредоточенно ковыряла ложкой в каше, она приложила палец к губам. — Спят, — прошептала она, присаживаясь обратно. — Оба спят без задних ног. Катенька его уложила и сама рядом примостилась. Пусть спят... до обеда, не меньше. Никому в ту сторону не ходить и не шуметь. Антон совсем измотан, а Катя всю ночь на иголках была. Оля подняла свои большие глаза на Лилию Павловну и серьезно кивнула, зажав рот ладошкой, показывая, что она будет сидеть тише воды, ниже травы. Карина благодарно посмотрела на гостью и прикрыла глаза, медленно выдыхая — напряжение в доме начало понемногу таять, превращаясь в густое, ленивое утро. А за окном тайга продолжала хранить свои тайны, присыпанная свежим снегом, скрывающим под собой черную копоть недавнего пожарища. Сон пришел снова, мягкий и утешающий, словно одеяло, сотканное из покоя. Я обнимал Катю. Её волосы щекотали подбородок, а сердце билось где-то совсем рядом, размеренно и спокойно. Не было ни страха, ни холода, ни огня, ни проклятого голоса Зайчика. Только она, её тепло и ощущение безопасности, которое я так давно не испытывал. Я дышал её запахом, чувствовал каждый изгиб её спины, и это было единственное, что имело значение в мире. В этом сне время остановилось, растворившись в нежности. Потом что-то изменилось. Ощущение Катиной близости стало ещё сильнее, её дыхание опалило мне губы. Я почувствовал нежный, почти невесомый вес на своей груди. Сон начал истончаться, превращаясь в нечто более реальное. Я медленно открыл глаза. Первое, что я увидел, был расплывчатый абрис Катиного лица. Оно было так близко, что ресницы чуть касались моих. Её веснушки на переносице, едва заметные в полумраке комнаты, казались крошечными звёздами на бледной коже. Чуть приоткрытые губы, влажные и припухшие ото сна, находились всего в паре сантиметров от моих. Катя спала глубоко, прижавшись ко мне всем телом. Её голова покоилась на моём плече, а рука всё так же лежала у меня на груди, чуть выше сердца, мягко приподнимаясь и опускаясь в такт её дыханию. Я чувствовал тепло её щеки на своей, слышал тихий шелест её выдохов. Время будто остановилось. Я лежал, не смея пошевелиться, боясь спугнуть этот хрупкий момент. За окном всё ещё царил полумрак, сквозь занавески пробивались лишь тусклые отблески зимнего дня. Впервые за долгие часы я почувствовал себя по-настоящему в безопасности. Никакой тайги, никаких кошмаров, никаких предсказаний. Только Катя, спящая в моих объятиях, её мирное, доверчивое лицо так близко к моему. — Ну-ну, смотри-ка, — тихо прошептал Зайчик где-то на самом краю сознания, его голос на этот раз был лишен ехидства, лишь лёгкое любопытство. — Вот она, твоя награда. Лучше всякого поцелуя, а? Я проигнорировал его. Потому что сейчас я действительно так считал. Это было лучше. Это было настоящее. Я лежал, почти не дыша, боясь шелохнуться. На стене мерно тикали часы, их стрелки замерли на отметке 12:54. Почти полдень. Сквозь плотные занавески пробивался уже яркий, белёсый свет зимнего дня, подсвечивая пылинки, танцующие в воздухе. Вдруг ресницы Кати дрогнули. Она издала тихий, едва слышный звук, похожий на вздох, и медленно приоткрыла глаза. Несколько секунд она смотрела прямо в мои зрачки, и в её взгляде еще плескалась сонная муть, непонимание того, где она находится. Но постепенно сознание возвращалось к ней. Она осознала, что лежит на мне, закинув ногу и руку, а наши лица разделяет лишь тонкая полоска холодного комнатного воздуха. Её глаза округлились. Щеки мгновенно залил густой, пунцовый румянец — такой яркий, что он казался почти болезненным на фоне её светлой кожи. Катя резко дернулась, пытаясь отстраниться, но её рука запуталась в одеяле, и она лишь неловко замерла, став похожей на испуганную птицу. — А-антон... — пролепетала она, и её голос, охрипший со сна, сорвался. — Я... я просто... я не хотела, я просто присела и... Её обычная язвительность и «длинный язык» напрочь отказали. Она выглядела такой беззащитной и растерянной в этой своей огромной кофте, с растрепанными волосами, что у меня внутри что-то окончательно оборвалось. Я не дал ей закончить оправдания. Осторожно, стараясь не причинить боли своими забинтованными ладонями, я притянул её за затылок обратно к себе. Катя замерла, её дыхание пресеклось. Я коснулся её губ своими. Это был не тот мимолетный, призрачный поцелуй Полины, наполненный тайной и лесной прохладой. Это был поцелуй, в который я вложил всё: извинения за ночной страх, благодарность за то, что она ждала, и немую клятву, что я сделаю всё, чтобы прожить эти две недели и остаться с ней. Катя вздрогнула, её пальцы на мгновение вцепились в мои плечи, а потом она медленно расслабилась, закрывая глаза. Её губы, мягкие и теплые, ответили мне с той же отчаянной нежностью, с какой она еще утром кричала на меня в коридоре. В этом жесте было всё её прощение. — Ну вот и всё, очкарик, — Зайчик прошелестел где-то совсем далеко, почти за пределами слышимости. — Счёт открыт. Теперь ты точно знаешь, за что борешься. Только не забывай: время тикает. Твои часы показывают полдень, но солнце в тайге садится быстро. Я отстранился лишь на пару сантиметров, глядя на то, как Катя, всё еще не открывая глаз, судорожно выдыхает, а её румянец становится еще гуще. — Дурак... — прошептала она, но на этот раз в её голосе не было ни капли злости. Только тихая, светлая капитуляция. Мы не шелохнулись. Несмотря на то, что за дверью вовсю кипела жизнь — звякали тарелки, Оля что-то увлеченно рассказывала матери, а отец басовито поддакивал — этот маленький мир внутри комнаты казался нам обоим гораздо важнее. Стены словно стали толще, отсекая суету и тревоги поселка. Катя всё еще не открывала глаз, прислушиваясь к бешеному стуку своего сердца. Я чувствовал, как её пальцы, всё еще немного дрожащие, осторожно коснулись края моего бинта на ладони. Она вела ими так нежно, будто боялась причинить боль даже через слой марли. — Ты... ты хоть немного выспался? — прошептала она, всё еще не решаясь посмотреть мне в лицо. Её голос был мягким, лишенным привычных колючек. — Да, — ответил я, поглаживая её по плечу. — Впервые за долгое время. Я притянул её ближе, утыкаясь носом в макушку. За окном пронзительно закричала сорока, напоминая о том, что лес никуда не делся, что он всё так же стоит стеной за забором, наблюдая своими черными глазами-проталинами. Но здесь, под теплым одеялом, рядом с Катей, всё это казалось дурным сном, который медленно выветривался из головы. — Уютно, правда? — Зайчик сидел на подоконнике, сложив лапы на груди. Его маска тускло блестела в сером дневном свете. — Прямо как в норке. Тепло, сухо... пахнет девичьими духами, а не горелой плотью. Наслаждайся, Петров. Тишина — это самый дорогой товар в наших краях. Жаль только, что она не бесконечна. Я прижал Катю к себе еще крепче, словно пытаясь защитить её от самого присутствия этого голоса. Она вздохнула — глубоко, со свистом — и окончательно расслабилась в моих руках, доверив мне свой вес. За дверью послышался голос Карины, моей матери: — Лиля, может, всё-таки позвать? Час уже почти... — Не смей, — отрезала Лилия Павловна, и послышался звук удаляющихся шагов. — Сами придут. Пусть подышат. Мы замерли, слушая, как шаги затихают. Катя чуть приподняла голову и посмотрела на меня — её взгляд был ясным, серьезным и каким-то очень взрослым. — Антон, — она запнулась, подбирая слова. — Больше не уходи так. Ни в какой лес. Ни за каким Ромкой. Пообещай. Она смотрела так пронзительно, что я не мог отвести глаз. Я знал, что впереди у меня встречи с лесом, с масками, со своей собственной судьбой, которую я помнил на две недели вперед. Но сейчас, глядя в её глаза, я мог сказать только одно. Я посмотрел ей прямо в глаза. Тень улыбки коснулась моих губ — слабая, немного горькая, но честная. — Лгать я тебе не буду, Кать, так что обещать подобного не стану, — тихо произнес я, чувствуя, как она на мгновение напряглась в моих руках. — В этом поселке глупо разбрасываться такими клятвами. Но... — я чуть крепче сжал её плечо, — я точно не буду более спасать Ромку из пожара. С него на одну жизнь хватит. Катя нахмурилась, в её глазах на секунду вспыхнуло привычное негодование — она явно хотела услышать стопроцентное «да, дорогая, я буду сидеть дома и вязать носки», но моя честность её обезоружила. Она шмыгнула носом и уткнулась лбом мне в ключицу. — Честный, значит... — пробормотала она. — Терпеть не могу, когда ты такой правильный, Петров. Ты ведь понимаешь, что я теперь буду дергаться от каждого шороха за дверью? — Понимаю, — вздохнул я. — Поэтому я и здесь. Сейчас. — Ох, какой пассаж! — Зайчик на подоконнике картинно всплеснул лапами, его когти сухо клацнули друг о друга. — «Лгать не буду»... Благородно. Почти как в тех книжках, что ты читаешь. Только книжки заканчиваются на поцелуе, а у нас, Тоша, всё только начинается. Лес любит честных. Честные вкуснее всего хрустят на зубах. Я мысленно послал его к черту. В комнате было так тепло и тихо, что голос лесного духа казался просто помехой в радиоэфире. Катя затихла, прислушиваясь к моему сердцебиению. Мы пролежали так еще минут десять, полностью выпав из реальности, пока в животе у меня не заурчало так громко, что Катя не выдержала и прыснула со смеху. — Слышал? — она подняла голову, и на её лице наконец-то появилась та самая ехидная улыбка Смирновой. — Твой героизм требует калорий. Пошли уже, а то Лилия Павловна решит, что ты меня тут в заложниках держишь. — Или твоя мама решит, что мы там... — я не договорил, и Катя снова густо покраснела, пихнув меня локтем в бок. — Дурак! Иди уже, умывайся, герой недоделанный. Я сел на кровати, чувствуя, как во всём теле разливается приятная слабость. Сон до полудня сотворил чудо — я больше не чувствовал себя живым мертвецом. Потянувшись, я нащупал на тумбочке очки. Мир обрел четкость: пылинки в луче света, ворс на одеяле, лукавые и всё еще немного влажные глаза Кати. Мы поднялись с кровати нехотя, словно выныривая из густого, сладкого киселя. Катя всё ещё поправляла растрёпанные волосы, то и дело бросая на меня быстрые, смущённые взгляды через зеркало. Я же чувствовал себя так, будто заново родился: тело было лёгким, а мысли — на удивление ясными. — Пошли, «пожарный», — фыркнула она, толкая меня плечом в сторону двери. — Хоть лицо ополосни, а то вид такой, будто ты только что из берлоги вылез. Мы зашли в ванную. В небольшом помещении всё ещё витал аромат лавандового мыла и влажного пара. Я встал у раковины, включил прохладную воду и, набрав полные пригоршни, с наслаждением умылся. Катя стояла рядом, прихорашиваясь перед затуманенным зеркалом и что-то тихо напевая себе под нос. Глядя на её сосредоточенное, ставшее таким родным лицо, я не выдержал. Зачерпнув ладонью воду, я резко вскинул руку, и россыпь сверкающих капель полетела прямо в Катю. — Ой! — взвизгнула она, зажмурившись, когда холодные брызги осели на её щеках и волосах. — Ах ты так, да?! Петров, ты труп! Она тут же забыла про причёску. Катя мгновенно набрала воды в ладошки и с победным кличем окатила меня в ответ. Вода попала мне за шиворот, заставив вздрогнуть. — Ну всё, Смирнова, это война! — засмеялся я. Мы пару минут в шутку боролись у раковины, брызгаясь и смеясь, как дети. Катя ловко уворачивалась, её смех — звонкий, чистый, без капли недавней горечи — заполнял всю ванную. В какой-то момент она поскользнулась на мокром кафеле, и я подхватил её за талию, прижимая к себе. Мы замерли, тяжело дыша и улыбаясь друг другу. Капли воды блестели на её ресницах, как маленькие бриллианты. — Ладно, мир, — выдохнула она, вытирая лицо краем полотенца. — А то нас сейчас Карина и Лилия Павловна точно выпорют за потоп. Вытеревшись и приведя себя в порядок, мы, наконец, вышли. В коридоре пахло жареной картошкой с луком и чем-то мясным — запахи домашнего уюта окончательно победили едкий дух гари. Когда мы переступили порог кухни, воцарилась секундная тишина. За столом сидели все: отец, мама, Лилия Павловна и Оля. Но моё внимание привлёк Бяша. Он сидел на табурете у окна, сосредоточенно жуя кусок хлеба, и выглядел на редкость серьезным. Его вечная кепка лежала на коленях. — О, явились, на! — Бяша кивнул нам, прищурив глаза. — Ну вы и дрыхнуть, пацаны. Я уж думал, до весны не добужусь. Мама тут же вскочила, её лицо просияло при виде нас. — Садитесь быстрее, всё остынет! — она принялась суетливо накладывать еду. — Антон, Катенька, ну слава богу, хоть румянец появился. Я сел за стол, чувствуя на себе внимательный, изучающий взгляд отца. Катя пристроилась рядом, всё ещё немного красная после нашего «сражения» в ванной. — Семейная идиллия... — Зайчик промелькнул за стеклом окна, его силуэт на мгновение закрыл зимнее солнце. — Ешьте-ешьте. Силы вам понадобятся. Бяша пришёл не просто хлеб жевать, Петров. Я взял вилку, но аппетит немного притупился. Бяша поймал мой взгляд и едва заметно качнул головой в сторону коридора, давая понять: разговор будет серьезным. Я поймал взгляд Игоря и коротко, едва заметно подмигнул ему. Бяша на секунду замер, перестав жевать, а потом понимающе кивнул и снова уткнулся в свою тарелку. Его присутствие за столом добавляло какой-то правильной, пацанской приземленности во всё это «взрослое» семейное собрание. — Сначала поедим, — твердо решил я про себя. — Все новости потом. Я принялся за еду. Картошка, поджаренная Кариной до золотистой корочки, вместе с нежным мясом казалась сейчас верхом кулинарного искусства. Горячий пар приятно щекотал ноздри. Впервые за долгое время я ел не на бегу, не под прицелом чьих-то взглядов из леса, а просто сидя на кухне с близкими людьми. За столом завязалась обычная бытовая беседа. Карина и Лилия Павловна обсуждали, что в местный магазин завезли свежий хлеб, а Оля, размахивая вилкой, пыталась доказать отцу, что видела в окно самую большую синицу в мире. Борис Петров слушал её, изредка улыбаясь, но я видел, как его глаза периодически возвращаются к моим забинтованным рукам. В этом взгляде не было упрека — только молчаливая поддержка. Катя сидела рядом, её плечо иногда касалось моего, и этот контакт действовал лучше любого успокоительного. Она ела аккуратно, иногда поглядывая на Бяшу, который уплетал картошку с такой скоростью, будто за ним кто-то гнался. — Бяш, ты помедленнее, на, — тихо приколол я его, копируя его же манеру речи. — Сковородка никуда не убежит. — Да я чё, на, — Бяша проглотил кусок и вытер рот рукавом, покосившись на Карину. — Извиняюсь, тёть Карин. Просто у вас так вкусно, что тормоза отказывают. У нас дома-то попроще будет. Мама только улыбнулась, подкладывая ему еще добавки. В кухне было тепло, пахло едой и спокойствием. На улице ярко светило солнце, отражаясь от сугробов и заставляя жмуриться. Никаких теней, никакого шепота в голове — только звон вилок о тарелки и уютный гул голосов. На мгновение показалось, что все проблемы остались там, в дыму сгоревшего дома, и теперь нас ждет долгая и спокойная зима. Я допил компот, чувствуя, как по телу разливается приятная сытость. Организм окончательно пришел в норму, энергия била ключом. Я посмотрел на Бяшу. Тот уже закончил и теперь нетерпеливо крутил в руках свою кепку. Пора было возвращаться к делам. — Спасибо, мам, всё было очень вкусно, — я поднялся из-за стола, слегка отодвинув стул. — Мы с Игорем на минутку отойдем? Нам там... по учебе кое-что обсудить надо. Катя подозрительно прищурилась, прекрасно понимая, что никакой «учебой» тут и не пахнет, но промолчала, лишь крепче сжала мою ладонь под столом перед тем, как отпустить. Мы с Бяшей поднялись на второй этаж. В комнате всё ещё стоял тот сонный, уютный дух, а на покрывале осталась небольшая вмятина там, где мы недавно лежали с Катей. Игорь зашёл первым, привычно пнул свою пустую раскладушку и сел на край моей кровати, сцепив пальцы в замок. — Ну, выкладывай — я прислонился к косяку двери, скрестив руки на груди. — Как там Ромка? Я его утром у Морозовых оставил, дед Харитон вроде как приютил. Не сбежал ещё? Бяша стянул кепку, пригладил вихры на затылке и как-то странно усмехнулся — не ехидно, как обычно, а скорее с облегчением. — Да куда он сбежит, Тоха? Ноги-то гудят, небось, после вчерашнего, на. Заходил я к ним пару часов назад. Харитон его, короче, сразу в оборот взял. Прихожу — а Пятифан у колодца стоит, воду таскает. Весь бледный, руки дрожат, но зубы сцепил и тащит, на. Игорь хохотнул, вспоминая картину. — Дед за ним с крыльца наблюдает, как фельдмаршал какой-то. Кричит ему: «Не плескай, ирод, по льду не катайся!». Ромка только сопит в ответ. Полина ему там какую-то старую фуфайку выделила, а то его-то совсем в негодность пришла. Вид у него, конечно, тот ещё, на — как у пленного немца под Москвой. Бяша замолчал, глядя в окно на заснеженные верхушки елей. — Но знаешь, Тох... — он понизил голос. — Он вроде как притих. Не быкует. Харитон его в ту пристройку определил, печку топить заставил. Поля сказала, что он даже завтрак помог убрать. Непривычно его таким видеть, без ножа и без понтов этих его... Сидит, в одну точку пялится, когда дед не видит. Но живой, на. Ест за двоих. Поля за ним приглядывает, мазями какими-то мажет. Так что не боись, не пропадёт он у Морозовых. Старик его быстро к дисциплине приучит. Я выдохнул. Внутри стало совсем спокойно. Ромка Пятифанов — гроза школы и первый драчун посёлка — таскает воду для деда Харитона. Это казалось чем-то из области фантастики, но в то же время было лучшим исходом из всех возможных. — Хорошо, — кивнул я. — Пусть работает. Ему сейчас полезно голову занять чем-то простым. — Это точно, на, — Бяша встал и хлопнул меня по плечу. — Ты его, считай, с того света вытащил, а дед теперь из него человека вытаскивать будет. Справедливо, я считаю. В комнате было тихо и по-зимнему светло. Никаких теней в углах, никакой суеты — просто два друга обсуждают третьего, который наконец-то оказался в безопасности. — Глядишь, музыкой или искусством заинтересуется, — сказал я, и сам удивился тому, как буднично это прозвучало. — Рисовать начнёт или на гитаре бренчать. У него же пальцы цепкие, если не в морду бить, то, может, толк выйдет. Бяша на мгновение перестал крутить кепку и посмотрел на меня очень серьёзно, без своего привычного хихиканья. — Может, оно и к лучшему, на... — он тяжело вздохнул и присел обратно на край кровати. — В смысле, Антох... я ведь был знаком с его семьёй. Она не лучше моей, честное слово. Только вместо бухла у них наркота была. Хата всегда как вокзал: кто-то заходит, кто-то выходит, все глазами ворочают. Он замолчал, подбирая слова, и в его голосе прорезалась несвойственная ему горечь. — Ромыч из-за этого такой и был... как пёс цепной. Ему дома места не было, вот он в лесу и на улице авторитет искал. А сейчас... У деда Харитона хоть правила есть. Типа, дрова принеси, воды подай. Там тишина, Антох. Он такой тишины сроду не видел. Может, хоть там у него в башке всё по местам встанет. Я слушал Бяшу и понимал, что он прав. В нашем посёлке у каждого за дверью спрятан свой скелет в шкафу, и у Ромки этот скелет был особенно уродливым. Пожар, как бы страшно это ни звучало, выжег всё то гнилое прошлое, которое тянуло его на дно. — Понимаю, — кивнул я. — Главное, чтобы он сейчас не сорвался. Но Харитон мужик крепкий, он спуску не даст. Бяша снова нахлобучил кепку на голову и поправил козырёк. — Ладно, Тоха, засиделся я, на. Пойду до магазина прогуляюсь, сигарет возьму, да посмотрю, чё там в центре слышно. Ты как? Дома киснуть будешь или кости разомнём? Мороз на улице — зачётный, бодрит лучше любого кофе. Я обернулся на закрытую дверь своей комнаты. Там, за ней, была Катя, уютное тепло кухни и семья. Но внутри свербило желание на пару минут выйти из этого кокона, почувствовать колючий воздух и просто пройтись по скрипучему снегу, как обычный пацан, у которого впереди целая жизнь. — Ща, погоди пока, — я жестом попросил Бяшу задержаться. — Спросим, Лилия Павловна и Катька сегодня вернутся домой или нет. Если да, то как раз и в магаз заглянем, провожу их. Бяша понимающе кивнул и прислонился к стене, дожидаясь решения. Я вышел из комнаты и спустился на кухню. Катя всё ещё сидела за столом, помогая маме и своей матери убирать посуду. Атмосфера была уже совсем спокойной, домашней. — Лилия Павловна, — обратился я к матери Кати. — Вы сегодня домой планируете возвращаться? Или у нас ещё на вечер останетесь? Мы тут с Игорем в магазин собрались, могли бы вас проводить как раз. Катя тут же подняла на меня взгляд, в котором смешались подозрительность и желание прогуляться. Лилия Павловна задумчиво посмотрела в окно, на клонящееся к горизонту зимнее солнце. — Да пора бы уже, Антоша, — мягко ответила она. — Хозяйство ведь не бросишь, да и Катеньке завтра в школу собираться надо, учебники все там. Спасибо Карине за гостеприимство, выручили вы нас в эту тяжелую ночь. — Вот и отлично, — я улыбнулся. — Значит, через полчаса выходим. Как раз свежим воздухом подышим. Катя облегченно вздохнула и побежала в комнату за своей курткой. Я вернулся к Бяше, который уже вовсю разглядывал мои старые рисунки на столе. — Ну что, на? Идём конвоировать дам? — ухмыльнулся он. — Идём, Игорь. Идём. Я накинул свою вторую куртку (старая «пожарная» так и осталась сохнуть в сенях, отпугивая всех своим запахом). Мы вышли на крыльцо всей компанией. Утренний мороз сменился приятной зимней свежестью. Снег под сапогами пел свою скрипучую песню, а небо над поселком было чистым и высоким. Мы шли по узкой тропинке: впереди Бяша, за ним Лилия Павловна, а мы с Катей замыкали шествие, стараясь идти плечом к плечу. Тишина поселка больше не казалась угрожающей. Это была обычная тишина выходного дня, когда из труб тянется дымок, а где-то вдали слышен стук топора. — Да уж, Кать, нужно тоже уже начать собирать вещи в школу, — сказал я, глядя, как солнце играет на свежих сугробах. — Со всеми этими приключениями я совсем про неё забыл. Даже не верится, что скоро снова за парту. Катя, которая до этого шла молча, чуть прижимаясь к моему плечу, вдруг резко отстранилась и посмотрела на меня своим фирменным взглядом — с прищуром, в котором так и плясали искорки ехидства. — Ой, посмотрите на него! «Совсем забыл»! — она забавно всплеснула руками в пушистых варежках. — Ты не думай, Петров, что если ты теперь у нас местный Бэтмен и спасаешь людей из огня, то моя мама будет тебе поблажки давать на уроках. Скорее наоборот: она тебя теперь к доске вызывать будет в два раза чаще, чтобы проверить, не выжгло ли тебе геройством последние мозги! Она звонко рассмеялась, и этот смех, такой живой и острый, окончательно разогнал остатки ночного мрака. — Будешь стоять у карты, мямлить что-то про полезные ископаемые, а Лилия Павловна тебе такая: «Антон, спасение Пятифана — это пять, а география — это два. Садись, герой, готовься к пересдаче!» — Катя высунула кончик языка и скорчила забавную гримасу. — Ну, Лилия Павловна справедливая, — улыбнулся я, поправляя очки, которые чуть запотели от дыхания. — Думаю, она понимает, что вчера была практика по ОБЖ. — Практика у него, на! — вставил свои пять копеек Бяша, шедший впереди. Он обернулся, сияя щербатой улыбкой. — Ты, Антоха, если чё, скажи, что я твоим ассистентом был. Может, мне тоже по литературе за «героизм» хоть тройку натянут, а? — Тебе, Игорь, только по физкультуре натянут, за скоростной бег от милиции, — отрезала Лилия Павловна, но в её голосе не было строгости, только мягкая ирония. Мы подошли к повороту, за которым уже виднелся забор дома Смирновых. На часах было начало второго, пятница, второе января. Посёлок жил своей неспешной посленовогодней жизнью. Мороз крепчал, пощипывая щеки, и в воздухе стоял отчетливый запах дровяного дыма. Это было самое мирное время за последние сутки, и я изо всех сил старался запомнить это ощущение — хруст снега, колкий воздух и тепло Катиной руки, которая снова нашла мою ладонь. Я хитро прищурился, глядя на Катю, когда мы уже замерли у их крашеной калитки. Лилия Павловна уже заходила в сени, а Бяша деликатно отвернулся, разглядывая какой-то сугроб. — М-м, кстати, Кать... — я понизил голос до заговорщицкого шепота. — А может, мне всё-таки будут поблажки как человеку, которому ты... ну, скажем так, не совсем безразлична? Катя замерла, её рука уже лежала на засове. Она медленно повернулась ко мне, и в её глазах на мгновение вспыхнул тот самый опасный блеск, предвещающий очередную острую шуточку. — Поблажки? Тебе? — она картинно приложила пареную варежку к щеке, изображая глубокое раздумье. — Ну уж нет, Петров! Наоборот. Раз ты теперь у нас такой «особенный», спрашивать с тебя будут в три раза строже. Чтобы не расслаблялся и не думал, что за красивые глазки и очки с диоптриями тебе аттестат подарят. Будешь у меня зубрить столицы Африки, пока от зубов отскакивать не будут! Она сделала шаг ко мне, сокращая дистанцию, и её лицо снова оказалось совсем близко. — Понял, герой? — прошептала она, а потом вдруг, резко отбросив всю свою колючесть, крепко обняла меня, уткнувшись носом в воротник моей куртки. — Иди уже, «африканец». И только попробуй в сугроб вляпаться по дороге. Она быстро отстранилась, прежде чем я успел ответить, и шмыгнула за калитку, напоследок показав мне язык. Дверь дома захлопнулась, оставив в морозном воздухе лишь тихий звон её смеха. Я постоял пару секунд, глупо улыбаясь закрытой двери, пока Бяша не деликатно кашлянул за спиной. — Ну чё, на, Ромео очкастый? Остыл? — Бяша нахлобучил кепку пониже. — Пошли уже, а то пальцы на ногах скоро в ледышки превратятся. Тут до магаза через переулок срежем, там как раз Баба Нюра снег расчистила. Я кивнул, поправляя очки и чувствуя, как внутри всё ещё горит то самое тепло от её объятий. — Ну, Игорь, показывай дорогу. Мы развернулись и пошли прочь от дома Смирновых, оставляя за собой глубокие следы на девственно чистом снегу. Пятничное солнце пригревало, но мороз уже начинал щипать за нос — зима в тайге не прощала долгих остановок. Мы свернули в узкий переулок, где снег лежал нетронутым пухлым ковром, если не считать тонкой цепочки следов какой-то местной дворняги. Бяша шел впереди, забавно переваливаясь с боку на бок, и время от времени пинал попадающиеся под ноги льдинки. Морозный воздух обжигал легкие, но после удушливого дыма прошлой ночи этот холод казался целебным. — Слышь, Антоха, на, — Бяша обернулся, его лицо раскраснелось от ходьбы. — А ведь Катька-то тебя реально приручила. Раньше ты как-то... ну, поугрюмее был, что ли. А сейчас вон, сияешь как начищенный самовар. Даже очки как-то по-другому блестят. Я усмехнулся, поглубже пряча подбородок в воротник куртки. — Да брось ты, Игорь. Просто... выспался, наверное. Мы вышли на главную улицу поселка. Здесь цивилизация ощущалась острее: у сельпо стоял старый «Уазик», из трубы которого валил густой сизый дым, а на крыльце магазина мужики в ватниках о чем-то негромко спорили, переминаясь с ноги на ногу. Вывеска «Продукты», выведенная еще советским шрифтом, слегка покосилась, но всё так же гордо взирала на прохожих. Снег на площади перед магазином был утоптан до состояния зеркального катка. Мы осторожно поднялись по ступеням, и тяжелая, обитая дерматином дверь со скрипом отворилась, выпуская наружу облако теплого пара и густой запах свежего хлеба, махорки и хозяйственного мыла. Внутри было тесно и душно. Очереди почти не было, лишь пара бабушек обсуждали цены у прилавка. И тут я увидел её. Полина стояла в дальнем углу у полки с крупами. На ней было светлое пальто с меховой оторочкой и теплая шапка, из-под которой выбивались непослушные пряди волос. В руках она держала небольшую плетеную корзинку, в которой уже лежала буханка черного и пара пачек соли. Она выглядела удивительно спокойной, словно и не было той безумной ночи, пожара и слез. Услышав звон колокольчика над дверью, она обернулась. Её глаза встретились с моими, и на губах тут же заиграла мягкая, едва заметная улыбка. — Ой, Антон? Игорь? — голос её прозвучал чисто и мелодично, разрезая тяжелый воздух сельпо. — Не ожидала вас здесь встретить. Вы за хлебом или так, погулять вышли? Бяша тут же выпрямился, поправил кепку и как-то сразу растерял всю свою развязность. — Да мы это, на... — пробормотал он, шмыгнув носом. — За спичками вот... и вообще. Проветриваемся. Полина подошла ближе, и я невольно вспомнил тот короткий поцелуй в её доме. Сердце предательски екнуло, но я заставил себя сохранять спокойствие. Сейчас, в свете тусклых ламп магазина, она казалась существом из другого мира — слишком хрупкой для этой суровой тайги. — Дедушка Харитон отправил за продуктами, — продолжала она, поглядывая на мои забинтованные руки. — Сказал, что лишний рот в доме требует лишних припасов. Она сделала паузу, и её взгляд стал серьезнее. — Ромка спит сейчас. Дедушка заставил его выпить какой-то отвар из трав, говорит, это лучшее средство от «дурных мыслей». — Игорь, ты пока купи своё, а я тут Поле помогу, — я повернулся к Бяше, который уже вовсю разглядывал витрину с заветными пряниками. — Ну негоже такой мадам носить такие тяжести. Давай пакеты сюда. Бяша только понимающе хмыкнул, блеснув щербинкой. — Понял, на, не дурак. Я тут пока в очереди за сигами потолкаюсь, да семок возьму. Давай, Антоха, догоняй потом, — он махнул рукой и бодро зашагал к прилавку, моментально переключив внимание на продавщицу. Я подошел к Полине и решительно забрал у неё тяжелую корзинку, а следом и мешок с мукой, который ей как раз выдала грузная женщина в белом халате. — Антон, ну что ты, я бы и сама... — Полина смущенно поправила прядь волос, но в глазах её промелькнула благодарность. — Не спорь, — улыбнулся я. — Пошли, а то мука сама себя не донесёт. Мы вышли из душного магазина в морозную свежесть. Скрип снега под ногами стал ритмичным фоном для нашей прогулки. Солнце стояло высоко, заливая посёлок холодным ослепительным светом. — А ведь каникулы-то заканчиваются, Полин, — сказал я, глядя, как пар от дыхания растворяется в воздухе. — Сегодня уже второе, пятница. Всего два дня осталось. Пятого числа, в понедельник, снова в школу. Полина вздохнула, и её взгляд стал немного задумчивым. Она шла рядом, грациозно переступая через небольшие заносы. — Пятое января... Даже не верится. Кажется, что за эти праздники прошла целая вечность. Столько всего случилось. Знаешь, Антон, я иногда боюсь возвращаться в класс. Там всё такое... обычное. Парты, доска, Лилия Павловна с её журналом. А в мире тем временем всё кувырком. Она на мгновение коснулась моей куртки рукавом. — Ты готов к урокам? Я слышала, нам обещали контрольную по математике в первую же неделю. — Математика — это меньшее из зол, — ответил я, вспоминая, как Катя недавно подкалывала меня по поводу «географических» поблажек. — Главное, чтобы Ромка к понедельнику пришёл в себя. Как думаешь, он пойдёт в школу? Или дед Харитон его на «домашнем обучении» в дровянике оставит? Полина тихонько рассмеялась. Этот звук был похож на звон маленьких колокольчиков. — Дедушка Харитон сказал: «Если голова варит — пусть учится, а если нет — пусть топором машет». Но я думаю, он пойдёт. Ему сейчас нужно быть среди людей, чтобы окончательно не запереться в себе после того, что случилось с его домом. Мы не спеша шли по заснеженной тропе в сторону окраины, где стоял дом Морозовых. Ветер стих, и в этой тишине наш разговор о школе казался чем-то нелепо нормальным, почти уютным. Мы свернули на тропинку, ведущую к дому Морозовых. Здесь, вдали от центральной улицы, снег был белее, а воздух — чище, пропитанный запахом хвои и мороза. Полина шла чуть впереди, и я залюбовался тем, как её светлое пальто выделяется на фоне темных стен деревенских изб. Она двигалась плавно, почти невесомо, словно не касаясь сугробов. Вдруг она замедлила шаг и обернулась. Солнце на мгновение ослепило меня, отразившись от снега, и в этом сиянии Полина казалась сказочным видением. Её щеки горели нежным румянцем, а глаза смотрели с затаённым любопытством. — Слушай, Антон... — она замялась, поправляя выбившуюся прядь волос. — А тебе Катя... сильно нравится? Вопрос застал меня врасплох. Я покрепче перехватил мешок с мукой, чувствуя, как морозный воздух вдруг стал колючим. — Раньше мы были подругами, — продолжала она, не дожидаясь ответа и глядя куда-то в сторону леса. — Но последние полгода особо не пересекаемся. Она стала такой... другой. Резкой. Полина замолчала, и в этой тишине слышно было только наше дыхание и далёкий стук дятла. Она подошла ближе, и я почувствовал тонкий, едва уловимый аромат её духов — что-то цветочное, совершенно неуместное в этой суровой тайге, но оттого ещё более притягательное. — Знаешь, — тихо произнесла она, глядя мне прямо в глаза, — я много думала об этой ночи. О том, как ты ворвался в огонь. Это было так... отчаянно. Мало кто в нашем посёлке способен на такое ради другого. Большинство просто стояли бы и смотрели. Она сделала ещё шаг, и теперь мы стояли почти вплотную. Полина протянула руку и осторожно стряхнула снежинку с моего плеча. Её пальцы в тонкой перчатке на мгновение задержались на ткани моей куртки. — Мне иногда кажется, что я здесь совсем одна, Антон, — её голос стал почти шепотом. — Дедушка — он замечательный, но он старый. А сверстники... они видят во мне только «скрипачку» или городскую девчонку. А ты — ты другой. Ты смотришь не на скрипку, а на меня. С тобой мне не страшно, что наступит понедельник. Она грустно улыбнулась и на мгновение прикрыла глаза, подставляя лицо холодному солнцу. — Я ведь тоже боюсь этой школы, — призналась она. — Боюсь этих серых коридоров и того, что всё станет прежним. Но когда я вспоминаю, что ты будешь сидеть в том же классе... мне становится теплее. Ты даришь мне какую-то странную уверенность, Петров. Будто пока ты рядом, ничего по-настоящему плохого не случится. Её искренность обезоруживала. В её словах не было яда или подвоха, только хрупкая, обнажённая надежда. Она смотрела на меня так, будто я был единственным якорем в этом бушующем море тайги и неопределённости. — Пойдём, — она легонько коснулась моей руки, — а то мука совсем заледенеет. Мы подошли к самой калитке. Полина взялась за кольцо, но не спешила открывать, ожидая моей реакции на её внезапное откровение. Слова Полины повисли в морозном воздухе, прозрачные и хрупкие, как иней на ветвях. Я чувствовал, как внутри всё сжимается от неловкости и тяжести её признания. Я обескуражен, Полин... — пронеслось у меня в голове. — И сказать я тебе сейчас ничего не могу. Мы с тобой виделись раз-два и обчёлся. Что ты хочешь от меня услышать? Чтобы я забрал тебя к себе и пригрел на груди? Прямо сейчас, здесь, у этой калитки? Но вслух я не мог сказать так грубо. Я посмотрел на её разрумянившиеся щеки, на эти надеющиеся глаза, и мне стало искренне жаль, что я не могу дать ей то, чего она ищет. — Полин, — я выдохнул облако пара, стараясь подобрать слова как можно осторожнее. — Ты удивительный человек. Правда. И мне очень дорого то, что ты сейчас сказала. Я... я в каком-то смысле разделяю твои чувства, мне тоже бывает одиноко и страшно в этом лесу. Но я не могу. Я очень люблю Катю. И поэтому не смогу быть с тобой в том смысле, в каком ты бы, наверное, хотела. Я замолчал, чувствуя, как мешок с мукой внезапно стал весить тонну. Полина замерла. Её рука, державшаяся за засов калитки, заметно дрогнула. Улыбка медленно сползла с её лица, оставив лишь мертвенную бледность, от которой румянец стал казаться неестественными пятнами. Её взгляд мгновенно изменился. Та мягкость и теплота, что светились в глазах секунду назад, сменились ледяной обидой и колючей гордостью. Она резко вырвала свою корзинку из моей руки, едва не задев меня локтем. — Вот как, — голос её стал сухим и ломким, как тонкий лёд. — «Очень люблю Катю». Надо же, какой благородный рыцарь нашелся. Она на мгновение зажмурилась, сглатывая подступивший ком, а когда открыла глаза, в них уже не было той Полины, что играла на скрипке. Была только уязвленная девчонка, которой прямо в лицо отказали в её самом сокровенном признании. — Забирай свою муку, Петров! — она с силой толкнула мешок, который я всё ещё держал. — Оставь его здесь, на снегу. Или сам ешь, мне всё равно! Уходи! Видеть тебя не хочу! — Полин, послушай... — начал было я, сделав шаг вперед. — Уходи, я сказала! — почти выкрикнула она, и её голос сорвался на высокой ноте. — Иди к своей Кате, раз она тебе так дорога! Нечего тебе здесь делать! Она рванула калитку на себя, вбежала во двор и с оглушительным грохотом захлопнула её перед моим носом. Щелкнул засов. Я остался стоять один в звенящей тишине переулка, глядя на закрытую дверь дома Морозовых и на мешок муки, сиротливо лежащий у моих ног в снегу. Зимнее солнце всё так же ярко светило, но мне вдруг стало по-настоящему холодно. — Как бы там ни было, муку я всё равно донесу, хочешь ты того или нет, скрипачка, — глухо произнёс я, обращаясь скорее к закрытому дереву калитки, чем к самой Полине. Я не мог просто бросить продукты здесь, в снегу. Это было бы не по-мужски, да и дед Харитон не заслужил того, чтобы его запасы отсырели из-за наших разборок. Мои руки в бинтах всё ещё ныли, но я упрямо подхватил мешок, навалил его на плечо и решительно толкнул калитку. Засов, как оказалось, защёлкнулся не до конца, и дверь с жалобным скрипом поддалась. Я вошёл во двор. Полина стояла на крыльце, уже взявшись за дверную ручку дома. Услышав скрип, она резко обернулась. В её глазах, обрамлённых припухшими от непролитых слёз ресницами, вспыхнула настоящая ярость. — Ты что, оглох?! — выкрикнула она, и её голос дрогнул. — Я сказала — уходи! Я молча прошёл по расчищенной тропинке, игнорируя её крик. Каждый шаг давался с трудом — не из-за веса муки, а из-за того ледяного презрения, которое буквально сочилось от фигурки на крыльце. Дойдя до ступеней, я аккуратно опустил мешок на сухие доски под навесом, рядом с поленницей. Туда же поставил корзинку с продуктами. — Продукты не виноваты в том, что я дурак, — сказал я, выпрямляясь и глядя на неё снизу вверх. — Харитону привет передавай. Полина ничего не ответила. Она лишь крепче вцепилась в дверную ручку, и я увидел, как побелели костяшки её пальцев. Она смотрела на меня так, будто я был самым разочаровывающим существом, которое она когда-либо встречала в своей жизни. Тишина между нами стала такой густой, что её, казалось, можно было резать ножом. Я развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. Снег скрипел под сапогами, отсчитывая секунды моего позорного отступления. Выйдя за калитку, я прикрыл её плотнее и прислонился спиной к холодным доскам забора. Ну вот и всё. Одной нитью, связывавшей меня с этим миром, стало меньше. Я поступил честно, но от этой честности во рту остался привкус желчи. Солнце всё так же слепило, но теперь мне казалось, что оно подсвечивает каждую мою ошибку. Через пару минут из-за угла показался Бяша. Он весело размахивал пакетом с семечками, явно пребывая в отличном расположении духа, но, увидев моё лицо, он тут же замедлил шаг и перестал щелкать зубами. — Опа... — протянул он, подходя ближе. — А чё это ты такой кислый, на? Будто лимон целиком сожрал. А где Скрипачка? — Да мы это... не сошлись во мнениях в вопросе романтики, — ответил я, стараясь, чтобы голос не слишком дрожал. Я поправил очки и посмотрел в сторону леса, лишь бы не встречать изучающий взгляд Игоря. — Понимаешь, Бяш, она мне нравится, глупо отрицать. Но мне же нравится Катя. И я не променяю её ни на кого. Даже на такую, как Полина. Бяша присвистнул, вытаращив глаза. Он на мгновение перестал жевать семечку и сочувственно покачал головой. — Ох, Антоха, на... Ну ты и встрял. Бабы — это же хуже тайги, честное слово. В тайге хоть правила есть, а тут — бах! — и ты уже враг народа. Ну, зато честно, на. Уважаю. Полина — она девка гордая, пошипит и отойдёт... наверное. Он замолчал, закидывая в рот горсть семечек, и его лицо вдруг стало серьезным, даже немного виноватым. Он переступил с ноги на ногу, сминая снег. — Слушай, Тох, я на самом деле чё звал-то тебя в магаз... — Игорь понизил голос, оглядываясь по сторонам. — Я всё хотел часть шмоток из дома забрать, да всё храбрости не набирался. Там сейчас... ну, сам понимаешь, после вчерашнего. Мать, небось, в отрубе, а «батя» если дома, то лучше со свидетелем заходить. Пошли, зацепим их, а? Одному мне чё-то ссыкотно, на. Я посмотрел на него. Бяша, который всегда казался таким бесшабашным и весёлым, сейчас выглядел маленьким и каким-то потерянным. Я вспомнил его слова на кухне про наркоту и пьянки. Стало понятно, почему он так не хотел идти туда один. Мои собственные проблемы с Полиной на фоне его домашнего ада вдруг показались мелочью. — Пошли, конечно, — кивнул я, хлопая его по плечу. — Своих не бросаем. Заберем всё, что нужно. Мы двинулись в сторону дома Игоря. Путь лежал через старые, покосившиеся бараки и почерневшие от времени избы. Чем дальше мы уходили от центра, тем мрачнее становился пейзаж. Здесь даже снег казался серым, перемешанным с золой и грязью. — Главное, быстро заскочить, на, — бормотал Бяша, нахлобучивая кепку на глаза. — Сумку схватить, куртку зимнюю нормальную и учебники... Нам же в понедельник в школу, на. А у меня всё там осталось. Я остановился и внимательно посмотрел на Бяшу. Его руки, сжимавшие пакет с семечками, заметно подрагивали, а взгляд бегал по облупившейся краске забора. Он выглядел так, будто собирался не в родной дом, а в логово к зверю. — Слушай, — я придержал его за плечо, — если тебе тяжко, давай я сам загляну? Всё возьму, что скажешь. Ты просто опиши, где лежит. Как тебе план? Бяша замер, глядя на меня с нескрываемой надеждой, но тут же помотал групно остриженной головой, пытаясь вернуть себе привычный «боевой» вид. — Не, Тоха... Ты чё, на... Мой же дом. Да и не найдешь ты там ни черта, у меня в комнате такой бардак, что только я знаю, под каким слоем хлама дневник зарыт. Но... — он запнулся, прислушиваясь к доносившемуся из-за двери пьяному хохоту и какому-то надрывному кашлю. — Но ты заходи со мной, ладно? Просто стой в коридоре. Если они увидят, что я не один, «батя» вряд ли полезет. Он при чужих типа приличный, на. Я кивнул. Мы толкнули калитку, которая отозвалась протяжным, заунывным скрипом. Двор у Игоря был запущенным: ржавый остов мотоцикла, заваленная снегом куча пустых бутылок у крыльца и запах... тяжелый запах застарелого перегара и гнили, который пробивался даже сквозь мороз. Мы поднялись по шатким ступеням. Бяша на мгновение замешкался, взявшись за дверную ручку, глубоко вздохнул, будто перед прыжком в прорубь, и резко толкнул дверь. Внутри было темно и накурено так, что резало глаза. Из кухни доносились голоса. — Игорёк? Ты, что ль, припёрся, сучёныш? — прохрипел мужской голос, тяжелый и недобрый. Бяша вжал голову в плечи, но проскочил мимо в узкий коридор, ведущий к его комнате. — Я за вещами! — крикнул он, не оборачиваясь. — Я с другом, на! С Антоном Петровым! Я встал в дверях, загораживая проход. Из кухни высунулась небритая физиономия мужчины в засаленной майке. Его глаза, мутные и налитые кровью, сфокусировались на мне, на моих чистых очках и бинтах. Он сплюнул на пол, но выходить не стал — видимо, мой «цивильный» вид и упоминание фамилии отца, которого в поселке всё-таки уважали, подействовали как барьер. — Интеллигенция, — прохрипел он и скрылся обратно в клубах дыма. Из комнаты Бяши послышался лихорадочный шорох. Он скидывал учебники в старый рюкзак, вытягивал из-под кровати какие-то шмотки. Я стоял «на часах», чувствуя, как по спине пробегает холодок от осознания того, в какой обстановке мой друг живет каждый день. — Так, Антон, вроде всё взял, — выдохнул Бяша, вылетая из своей комнаты. Лицо его было серым, а руки так сильно сжимали лямки рюкзака, что костяшки пальцев побелели. — Пошли, на, а то эти ещё чё учидят. Он попытался боком протиснуться мимо меня к выходу, стараясь не смотреть в сторону кухни, откуда тянуло кислым запахом сивухи и жареного лука. Но стоило нам сделать шаг к порогу, как дверной проём кухни перегородила грузная тень. — Куда погнал? — прохрипел отец Игоря. Он вывалился в коридор, пошатываясь и упираясь ладонью в косяк. Грязная майка едва прикрывала обвисшее пузо, а от тяжелого, спертого дыхания захотелось зажать нос. — Мать в слезах, жрать нечего, а он шмотки пакует? Ты, щегол, пожить решил на халяву у Петровых? Бяша замер, вжав голову в плечи. Его бравада испарилась, осталась только привычная, въевшаяся в подкорку покорность перед домашним тираном. — Отойди, на... — едва слышно пробормотал он. — Чего?! — Пьяница сделал шаг вперед, и в его глазах вспыхнул тот самый бессмысленный и жестокий огонек, который часто предшествует драке. — А ну, вытряхивай баул! Чё ты там спёр? У матери заначку выгреб? Он протянул заскорузлую руку, пытаясь ухватить Бяшу за воротник, но я не выдержал. Шагнув вперед, я встал между ними, перекрывая ему обзор на друга. Мой рост и спокойный, прямой взгляд через линзы очков заставили его на секунду замешкаться. — Мы просто забираем учебники, — сказал я ровным, холодным голосом. — Пятого числа школа. Если Игорь не подготовится, у него будут проблемы. Вы же не хотите, чтобы к вам домой пришла комиссия из сельсовета проверять условия жизни сына? Слово «комиссия» и мой уверенный тон подействовали как ушат холодной воды. В те времена проверки из опеки или милиции были последним, чего хотели такие люди. Мужчина замер, его лицо перекосилось от бессильной злобы, он перевел взгляд с меня на Бяшу, который уже схватился за дверную ручку. — Иди... иди, — выплюнул он, пятясь обратно в кухню. — Обратно приползёшь, когда жрать захочешь. И дружка своего забери, очкарика... Я не стал дожидаться продолжения. Схватив Бяшу за плечо, я буквально вытолкнул его на крыльцо. Мы вылетели на мороз, и дверь за нашими спинами захлопнулась, отсекая этот душный кошмар. Бяша пробежал до калитки, перепрыгнул через сугроб и остановился только на дороге. Он жадно хватал ртом воздух, словно никак не мог надышаться после вони своего дома. — Спасибо, Тоха... — выдохнул он, вытирая лоб рукавом. — Если бы не ты, он бы точно рюкзак выпотрошил, на. А там... там кроссовки мои единственные, и дневник. Фу-ух... Ну его в баню, этот дом. Он посмотрел на меня, и в его глазах было столько недетской усталости, что мне стало не по себе. Пятница, второе января. Впереди было еще два дня тишины перед школой. Бяша остановился как вкопанный, едва не поскользнувшись на обледенелой колее. Он посмотрел на меня, и в его глазах, вечно бегающих и лукавых, сейчас застыло какое-то детское оцепенение. Он перехватил поудобнее лямку своего рюкзака, в котором позвякивали остатки его нехитрого скарба. — Кароче, Игорь, вот че я думаю, — я выдохнул густое облако пара, чувствуя, как внутри закипает холодная решимость. — Ты более не вернешься сюда, я тебе не дам. За вещами — со мной или Ромкой сюда смотаться, окей, но жить... нихуя подобного. Бяша открыл было рот, чтобы что-то вставить в своем обычном стиле, но я не дал ему вставить и слова. — В лепешку расшибусь, но уговорю дома всех, чтобы у нас остался, пока вариантов новых не будет. Морозный воздух жег горло, но мне было плевать. Я смотрел на этот покосившийся дом, из окон которого несло безнадегой и перегаром, и понимал, что если оставлю его здесь сейчас, то потеряю друга. И никакие «две недели», которые я помнил наперед, не имели значения, если я не мог изменить хотя бы это прямо сейчас. — Тоха... — Бяша шмыгнул носом, отвернувшись к забору. — Ты это... на... Серьезно, что ли? Твои же... мать твоя, Карина, она ж меня... Ну, я ж не подарок, на. И места у вас... — Место найдем ты и так уже спишь у меня, — отрезал я. — Раскладушка есть, Оля тебя любит, отец поймет. Всё, закрыли тему. Пошли отсюда, пока этот «батя» твой не передумал. Мы зашагали прочь от этого гиблого места. Бяша шел молча, непривычно тихо, только снег скрипел под нашими сапогами. Я чувствовал, как силы покидают меня — день выдался слишком длинным, от утренних нежностей с Катей до этого визита в ад. Энергия была на нуле, голова гудела, но на душе стало чуть чище. Мы шли мимо замерзших огородов, мимо черных лап елей, тянущихся к дороге, и поселок уже не казался таким враждебным. — Слышь, Антоха, на... — подал голос Бяша, когда мы уже подходили к освещенному центру. — Спасибо тебе. Я... я в долгу не останусь, в лесу если чё — спину прикрою, зубами загрызу, на. Я только кивнул. Мы дошли до магазина, но заходить внутрь не было уже никакого желания. Хотелось только одного: тепла, горячего чая и чтобы этот день наконец-то закончился в безопасности. — Ты мне рыбалку обещал, так что потом долги раскидаешь. Летом, — сказал я, едва переставляя ноги от усталости, но стараясь подбодрить друга. — На Хариуса пойдём, или на кого там в вашей речке ходят. Так что готовь снасти, должник. Бяша сразу оживился, его глаза заблестели в сумерках, которые начали медленно опускаться на посёлок. — О-о, на, рыбалка — это святое! — он даже плечи расправил. — Места такие покажу, Тоха, закачаешься. Там окуни — во! С локоть! Летом на Чертов палец сходим, там тишина, только вода плещет... Раскидаем долги, на, не сомневайся. Мы шли мимо заснеженных палисадников, и я чувствовал, как холод начинает пробираться под куртку, теперь, когда адреналин после стычки с его отцом окончательно выветрился. — Ты, кстати, это... ударник или троечник? — спросил я, щурясь от ветра, который начал поземкой гонять снег по дороге. — А то Катя пугала, что Лилия Павловна нас в понедельник по полной программе гонять начнёт. Игорь замялся, поправил лямку рюкзака и как-то неопределенно шмыгнул носом. — Ну, как тебе сказать, на... Если по физре и трудам — то я почти отличник. А вот с этой вашей литературой и математикой... — он вздохнул. — Твердый троечник я, Антоха. Стабильный, как советский рубль. Мать Кати меня за почерк гоняет, говорит: «Игорь, ты как курица лапой пишешь, только лапа у курицы посимпатичнее будет». Он хмыкнул, но в голосе проскользнула тень тревоги. — Но я это... я ж теперь у тебя, на. Может, ты мне поможешь с этой алгеброй? А то я в этих иксах путаюсь, как в лесу без компаса. А я тебе взамен... ну, покажу, как петли на зайцев ставить или как нож правильно точить. Бартер, на! Я улыбнулся. Бартер казался честным. Перед глазами уже стоял наш тёплый дом, светящиеся окна и Карина, которая наверняка уже начала беспокоиться, куда мы пропали. Энергия была на исходе, перед глазами поплыли цветные круги, но осознание того, что Бяша сегодня не вернётся в тот ад, придавало сил сделать последние несколько сотен шагов. Мы подошли к нашей калитке. Из трубы валил густой, уютный дым, а в окнах горел мягкий желтый свет. — Эх-х, ты, охотник, — я слабо усмехнулся, чувствуя, как онемевшие от холода губы плохо слушаются. — Математика — она наука нехитрая, всё уже до нас изучили, так что там ничего сложного, научишься. А вот с языком и литрой нам нужно будет совета у Катьки спросить... Сам-то я больше по ИЗО, хех. Бяша приободрился, услышав про помощь, и уже хотел было что-то вставить про Катькину строгость, как вдруг я почувствовал знакомый холодок, не имеющий отношения к январскому морозу. На верхушке забора, прямо над почтовым ящиком, сидел Зайчик. В сумерках его маска казалась фосфоресцирующей, а пустые глазницы — бездонными. Он качал ногой в валенке, наблюдая за нами с каким-то странным, почти научным интересом. Бяша его не видел — он вовсю сражался с замерзшей щеколдой калитки. — Благородство, Петров? — проскрежетал голос в моей голове, перекрывая хруст снега. — Притащил бездомного щенка в теплую будку? Ха! Как это мило. Как это... по-человечески. Ты думаешь, что спас его? Ты просто переложил его груз на свои плечи. У Бяши за спиной не только рюкзак с рваными кедами, Антоша. У него за спиной тьма его дома, запах перегара и ненависть отца. Ты готов впустить это в свой чистый, пахнущий красками мирок? Зайчик спрыгнул с забора, не оставив следа на снегу, и оказался прямо передо мной, заглядывая в глаза через стёкла очков. — Смотри, как бы твой «бартер» не оказался слишком дорогим. Ты учишь его иксам и игрекам, а чему он научит тебя? Как прятаться от ударов? Как ненавидеть свою кровь? Лес видит, Петров... Бяша теперь — твоя тень. А тени имеют свойство расти, когда гаснет свет. Я моргнул, и фигура в маске растворилась в тенях между сараями. Остался только Бяша, который наконец-то совладал с калиткой и теперь гостеприимно махал мне рукой. — Заходи, на, чё застыл?! — крикнул он. — У меня уже иней на ресницах, как у Деда Мороза! Мы шагнули на крыльцо. В сенях было тепло, и этот контраст ударил по голове, как обух. Я едва не повалился, но уцепился за вешалку. Из кухни вышла Карина. Увидев нас — замерзших, уставших и Игоря с набитым рюкзаком — она замерла, прижимая полотенце к груди. — Мальчики? Господи, вы как сосульки! — она перевела взгляд на вещи Бяши. — Игорь? А почему ты с сумкой, сынок? Бяша замялся, прячась за мою спину. Настала минута истины. Я тяжело оперся о стену, чувствуя, как от тепла в прихожей перед глазами поплыли серые пятна. Каждый вдох давался с трудом, легкие жгло после морозного воздуха и нервного бега от дома Бяши. — Воу, мам... — я выдавил из себя слабую улыбку, пытаясь развязать замерзшие шнурки. Пальцы в бинтах почти не слушались. — Дай-ка минуту отдышаться... и налей горячего чаю, а то чёт на улице как-то прохладно. Самую малость. Мама всплеснула руками, её лицо тут же сменилось с недоуменного на встревоженное. Она быстро подошла и помогла мне стянуть куртку, подозрительно поглядывая на притихшего Бяшу, который вжимался в угол, обнимая свой рюкзак как единственный спасательный круг. — Прохладно у него! Да вы оба синие, как баклажаны! — запричитала она, забирая мою одежду. — Живо на кухню, руки мыть и за стол. Я сейчас чайник поставлю... Игорь, ты проходи, не стесняйся, что же ты в дверях-то... — Кстати... отец дома? — спросил я, стягивая второй сапог и чувствуя, как покалывает отогревающийся затылок. — Да я тут, Антон, — донесся из кухни густой, спокойный голос отца. Послышался скрип отодвигаемого стула, и папа показался в дверном проеме. Он держал в руках газету, но взгляд его был направлен прямо на нас. Он сразу оценил и мой измотанный вид, и огромный, набитый вещами рюкзак Игоря. Бяша совсем стушевался под этим взглядом. Он только шмыгнул носом и пробормотал что-то нечленораздельное про «здрасьте, на». Мы прошли на кухню. Там было невыносимо уютно: пахло жареной картошкой и чем-то сладким. Оля, сидевшая в углу с карандашами, тут же радостно закричала: «Бяша пришел!», но, увидев наши серьезные лица, притихла. Я сел на табурет, чувствуя, как тело наливается свинцом. Мама уже суетилась у плиты, а отец сел напротив, сложив руки в замок на столе. — Ну, рассказывайте, — негромко сказал папа, глядя то на меня, то на рюкзак у ног Бяши. — Что за «великое переселение народов» в разгар каникул? Антон, судя по твоему лицу, ты ввязался в очередную историю. Я посмотрел на Бяшу. Тот сидел, уставившись в клеенку, и я понял: если я сейчас не скажу, он так и промолчит, а завтра утром уйдет обратно в тот кошмар. — Да, вот… ты помнишь, я тебе говорил о ситуации с его семьёй? — я поднял глаза на отца, и тот медленно, тяжело кивнул, не сводя с меня внимательного взгляда. Я сделал глоток принесённого мамой чая. Горячая жидкость обожгла горло, немного проясняя туман в голове. — В общем, в понедельник уже учёба, школа, а у него все вещи были дома. Так что мы сходили за ними после того, как Катьку и её маму до дома довели. Но… — я замолчал, подбирая слова, и посмотрел на Бяшу. Тот сжался в комок, разглядывая трещинку на блюдце. — Пап, там не просто «ситуация». Там ад. Мы когда зашли, его отец… он на ногах не стоял. И сразу в драку, сразу рюкзак вытряхивать, мол, что спёрли. Если бы я рядом не стоял, Игорь бы оттуда с целыми учебниками не вышел. Мама замерла с чайником в руке, прикрыв рот ладонью. Отец продолжал слушать молча, его лицо превратилось в непроницаемую каменную маску, только желваки на скулах едва заметно дрогнули. — Возвращать его туда нельзя, — я твердо чеканил слова, хотя голос под конец начал садиться от усталости. — Ни в коем случае. Там негде учиться, там нечего есть, и там… там просто опасно. Человек в таком состоянии не соображает, что делает. Он его просто забьёт когда-нибудь или выкинет на мороз без куртки. Я не дам ему туда вернуться. Пока школа не закончится, пока что-то не решится — он должен быть здесь. Бяша тихо, почти неслышно добавил, не поднимая головы: — Он… он кроссовки хотел забрать, на. И дневник порвать грозился… В кухне повисла тяжелая, звенящая тишина. Слышно было только, как за окном завывает ветер, да тикают старые ходики на стене. Родители переглянулись. Мама посмотрела на отца — в её глазах была смесь жалости к Игорю и тревоги за наш и без того хрупкий семейный уклад. Отец медленно отложил газету в сторону, сцепил пальцы в замок и глубоко вздохнул, глядя на рюкзак Бяши, стоящий у порога. Они молчали, давая мне высказаться до конца, и это молчание давило сильнее любого крика. Я чувствовал, как силы окончательно покидают меня, и вцепился в плечо Бяши — отчасти чтобы поддержать его, отчасти чтобы самому не сползти с табуретки. — Слушайте, он уже хорошо ладит с Олей и вами, — мой голос сорвался, но я продолжал. — Его раскладушка и так уже стоит у меня в комнате. Он мой друг, и я его туда не отпущу. Подохнет же там от рук собственного отца... Вон, у Ромки ситуация аналогичная, благо обошлось — не помер вместе с наркоманами-родаками. Но ему просто повезло, что я там был и успел его вытащить. Отец при упоминании Ромки и пожара заметно нахмурился. Мама тихо охнула и присела на край соседнего стула, не сводя глаз с моих дрожащих рук. — Мы договаривались, что он перекантуется только на каникулах, я помню, — я обвел взглядом родителей, стараясь вложить в этот взгляд всю свою решимость. — Но я предлагаю его не выгонять, пока мы не найдем других вариантов. Пусть живет у нас. Я… я готов на всё. Буду учиться за двоих, помогать по дому в три раза больше. Только не отправляйте его назад. Бяша рядом со мной сидел тише воды, ниже травы. Он только крепче вцепился в лямку своего рюкзака, и я почувствовал, как его плечо под моей ладонью мелко дрожит. Отец долго молчал, глядя на нас поверх очков. Его взгляд был тяжелым, испытывающим. Он посмотрел на маму, которая едва заметно, но согласно кивнула, вытирая край глаза уголком полотенца. Потом он снова перевел взгляд на меня. — В три раза больше помогать, говоришь? — папа медленно поднялся из-за стола, его фигура в свете кухонной лампы казалась огромной. — Дрова теперь полностью на тебе. И на Игоре. Чтобы сарай всегда был полон, ясно? Он подошел к Бяше и положил свою тяжелую руку ему на другое плечо. Игорь вздрогнул, но не отпрянул. — Раздевайся, горе-охотник, — негромко, но твердо сказал отец. — Ставь рюкзак. Карина, налей парням еще чаю. И чтобы больше я про «подохнет» в этом доме не слышал. Раз Антон сказал — друг, значит, будем как-то размещаться. — Спасибо, папа, — выдохнул я, и в этот момент мир вокруг окончательно поплыл. Я почувствовал, как напряжение, державшее меня весь этот бесконечный день, лопнуло. Горячий чай, запах еды, осознание того, что Бяша в безопасности — всё это смешалось в одну теплую массу. Перед глазами вспыхнули яркие искры, и я почувствовал, как заваливаюсь на бок, прямо на подхватившего меня Игоря. — Антон? Хей, братец, ты чего, на? — я едва успел подставить плечо, когда Тоха вдруг обмяк, как тряпичная кукла. Очки у него на носу съехали набок, а лицо стало бледным-бледным, почти как тот снег, по которому мы только что тащились. — Дядь Боря, он уснул походу, на! У меня внутри всё похолодело. Неужто зашибся, пока мы от бати моего драпали? Но дядя Борис среагировал быстро. Он в два шага оказался рядом, подхватил Антона под мышки так легко, будто тот и не весил ничего. — Давай его сюда, я его уложу, — голос у отца Антона был спокойный, басовитый, от такого голоса сразу как-то верить хочется, что всё путём будет. — А ты поужинай, отогрейся, Игорь. Мать, налей ему супа горячего. Дядя Боря понес Антона в комнату. Я только стоял и смотрел вслед, прижимая к себе свой драный рюкзак. В голове не укладывалось: вот так просто? «Раздевайся, ставь рюкзак»? В моём доме за такое батя бы в лучшем случае матом обложил, а тут... тут даже дышится по-другому. — Проходи, Игорёк, садись, — тётя Карина легонько подтолкнула меня к столу. Она смотрела на меня так... по-доброму, что ли? У меня аж комок в горле встал, на. Пришлось шмыгнуть носом и сделать вид, что это от мороза. — Спасибо... на, — пробормотал я, присаживаясь на край табуретки. Оля, мелкая сестра Тохи, подошла ко мне вплотную и потянула за рукав. — Бяша, а Антон не умер? — спросила она шепотом, вытаращив свои глазищи. — Да ты чё, малая! — я постарался улыбнуться, хотя губы еще плохо слушались. — Он просто... это... батарейки у него сели. Геройствовал много сегодня, вот и вырубился. Завтра встанет как огурчик, на. Я сидел на этой светлой кухне, слушал, как в комнате дядя Боря возится, укладывая Антона, слышал, как стаскивают с него одежду, и понимал одну вещь. Антон за меня горой встал перед своим батей. И перед моим тоже. Он же городской, хилый с виду, в очках этих своих... а характер — чистый кремень. Тётя Карина поставила передо мной тарелку с дымящейся картошкой и мясом. Запах такой стоял — застрелиться можно. Я взял вилку, но руки всё ещё мелко дрожали. Неужели я завтра проснусь не от криков и грохота бутылок, а просто... просто так? В тишине? Я посмотрел на тёмное окно. Где-то там, за лесом, остался мой старый дом, батя со своей злобой и вечный страх. А здесь... здесь было тепло. И Антон, который дрых сейчас без задних ног, стал мне за этот день больше чем просто другом. Братом, на. Через несколько часов дом погрузился в ту самую вязкую, синюю тишину, которая бывает в деревне только глубокой зимой. Часы в гостиной методично отсчитывали секунды, а за окном ветер лениво перебрасывал снег через забор. Оля давно спала, прижав к себе плюшевого зайца, а Игорь, вымотанный эмоциональными качелями этого дня, забылся тяжелым сном на раскладушке в комнате Антона. Борис и Карина стояли у окна на кухне. Свет был выключен, только тусклый отблеск луны от снега позволял видеть силуэты друг друга. Как и учил их когда-то сын, они стояли, тесно обнявшись. Борис положил подбородок на макушку жены, чувствуя родной запах её волос, а Карина уткнулась носом в его плечо, ощущая тепло и надежность. Эта поза стала их негласным правилом для сложных разговоров. — Боря… — тихо начала Карина, и её голос слегка дрогнул. — Мы ведь не можем просто так его оставить. Мы же не обязаны растить его до восемнадцати лет… Это такая ответственность. У него ведь есть родители, какие бы они ни были. Опека, школа… это же всё может обернуться против нас. Она вздохнула, крепче сжимая пальцами ткань его домашней фланелевой рубашки. — Почему же не можем? — спокойно отозвался Борис. Его голос вибрировал в груди, успокаивая её. — Посмотри на него. Парень — кремень, а в глазах — пустота, как у подранка. Если мы его сейчас выставим, он либо сам в петлю полезет через пару лет, либо станет таким же, как его отец. Или, что еще хуже, замерзнет где-нибудь под забором. Борис чуть отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза, но рук не разжал. — Всё будет хорошо, Карин. От третьего ребенка мы не обеднеем. Лишняя тарелка супа у нас всегда найдется, а дров в лесу на всех хватит. Зато Антон… ты видела его сегодня? Он ведь не просто друга привел. Он за него ответственность взял. Если мы сейчас откажем, мы сломаем в сыне что-то очень важное. Ту самую искру, которую он в нас самих раздул, когда мы чуть всё не потеряли. Карина молчала долго, прислушиваясь к мерному дыханию спящего дома. Она вспомнила, как Игорь жадно, но аккуратно ел суп, стараясь не шуметь ложкой, и как испуганно вздрагивал от каждого громкого звука. — Ты прав, — наконец прошептала она, расслабляясь в его руках. — Наверное, это и есть то, ради чего мы сюда приехали. Чтобы спасать не только себя, но и тех, кто рядом. — Вот и ладно, — Борис мягко поцеловал её в лоб. — Пошли спать. Завтра будет новый день, и, судя по всему, в этом доме станет гораздо шумнее. Они еще минуту постояли в тишине, наслаждаясь близостью и общим решением, а затем, погасив последний фитилек сомнений, отправились в спальню. Наступала ночь.