Мертвый романтик

Сон накатил тяжелой, душной волной. Мне снилось, что я стою в нашем классе, но он выглядел странно: стены были покрыты инеем, а с потолка вместо ламп свисали еловые ветки. За окном выла метель, занося парты снегом. Я сидел на своем месте, а передо мной, на первой парте, сидела Полина. Она не оборачивалась, но я чувствовал, как от её спины веет могильным холодом. В руках она держала скрипку, но вместо смычка в её пальцах был острый ледяной осколок. — Полина... — позвал я, и мой голос прозвучал как шелест сухой травы. Она медленно обернулась. Её лицо было бледным, почти прозрачным, а глаза — два холодных озера, полных обиды. — Ты выбрал её, Тоша? — прошептала она, и каждое её слово превращалось в колючую снежинку. — Ты променял музыку на сплетни? Променял меня на... это? Она взмахнула «смычком», и по классу разнесся резкий, скрежещущий звук, от которого заложило уши. Полина поджала губы, её лицо исказилось в гримасе презрения, и она начала медленно дуться, буквально раздуваясь от невысказанных претензий, становясь огромной и пугающей. — Не смей на него так смотреть! — раздался резкий, звонкий голос. Дверь класса распахнулась, и вошла Катя. На ней была школьная форма, но на плечи наброшена ярко-красная шубка. Она шла уверенно, каблуки звонко стучали по обледенелому полу. Катя встала между мной и Полиной, уперев руки в бока. Её глаза сверкали азартным огнем. — Слышишь ты, Скрипачка! — Катя вскинула подбородок, и в этом жесте было столько дерзости, что иней на партах начал подтаивать. — Оставь его в покое. Если он сказал «нет», значит «нет». И нечего тут строить из себя обиженную принцессу. Антон — мой, ясно тебе? А если хочешь помузицировать — иди вон, волкам в лесу поиграй, они оценят твои сопли! Катя обернулась ко мне, её лицо мгновенно смягчилось, но в уголке губ всё ещё играла та самая хищная, собственническая улыбка. — Не бойся, Тоша, — она ласково коснулась моей щеки пальцами, которые обжигали жаром. — Я тебя в обиду не дам. Ни ей, ни лесу, ни Лилии Павловне. Она прижалась ко мне, закрывая собой от ледяного взгляда Полины, которая в углу класса начала медленно растворяться в сером тумане, продолжая беззвучно шептать: «Ты пожалеешь...» Я резко открыл глаза. Потолок моей комнаты, знакомые трещинки на побелке. В окно бил яркий, ослепительный свет январского утра. В комнате было тепло, пахло свежезаваренным чаем и... чем-то жареным. Сбоку раздался шорох. Я повернул голову и увидел Бяшу. Он сидел на корточках перед Олей прямо посреди комнаты. На ковре были разложены какие-то веревочки и палочки. — Смотри, малая, на... — шептал Игорь, ловко завязывая хитрую петлю. — Заяц, он же глупый, он по тропе бежит, голову сует — и оп! Попался косой. Главное — узел правильно поставить, чтоб не соскочило. Оля смотрела на это действо с открытым ртом, забыв про своих кукол. — А зайчику не больно, Бяша? — спросила она. — Да чё ему будет, на... Мы же его для дела, — Бяша поднял глаза и увидел, что я проснулся. — О! Гляди, Олька, наш герой воскрес! Ну ты и дрыхнуть, Антоха... Мы уже и позавтракать успели, и пол-леса «переловить». Я со стоном сел на кровати, потирая затекшую шею. Голова была тяжелой, будто в неё за ночь насыпали того самого мокрого снега из моего сна. Очки нашлись на тумбочке — видимо, папа аккуратно их пристроил, когда раздевал меня. — Доброе утро... ох-х, ё-моё, че вы тут обсуждаете? — прохрипел я, щурясь от яркого солнца. Бяша, сидевший на корточках, обернулся и расплылся в своей фирменной щербатой улыбке. В руках он всё ещё крутил кусок бельевой веревки. — Очнулся, на! — весело воскликнул он. — А мы тут это... основы лесного хозяйства изучаем. Олька вот спрашивает, как дед Мороз своих оленей ловит, а я ей объясняю, что на оленя петля помощнее нужна, чем на зайца. — Бяша говорит, что если я научусь ставить ловушки, то мне никакой серый волк не страшен! — авторитетно заявила Оля, поправляя бантик. — Антон, а ты почему так долго спал? Мама сказала, что ты «сражался с драконами». Я невольно усмехнулся, вспоминая свой сон. Если под драконами мама имела в виду обиженную Полину и Катин характер, то она была чертовски права. — Сражался, Оль, — я спустил ноги с кровати и потянулся так, что хрустнули все косточки. — И, кажется, победил. По крайней мере, голову мне никто не откусил. Я посмотрел на Бяшу. Он выглядел здесь, в моей светлой комнате среди моих рисунков и книг, на удивление гармонично. Весь тот вчерашний ужас из его дома казался сейчас каким-то далеким, нереальным кошмаром. Но рюкзак, стоящий в углу, напоминал — всё это было по-настоящему. — Слышь, Антоха, на, — Бяша заговорщицки подмигнул. — Твоя мама там блинов напекла. Такие стопки — во! С вареньем. Сказала, как проснешься — сразу за стол, а то остынут и «магия пропадет». Живот тут же отозвался голодным урчанием. Я глянул на настенные часы — стрелки неумолимо приближались к полудню. 11:45. Ничего себе я приложился, почти полдня проспал. — Ого, ну и время... Ладно, заговорщики, сворачивайте свою лавочку, — я поднялся с кровати, пошатываясь от внезапного прилива голода. — Пошли, Игорь, а то Оля сейчас все блины за нас «переловит». Мы втроём ввалились на кухню. Там было светло и по-особенному уютно. На столе высилась гора золотистых блинов, от которых шёл такой пар, что очки у меня мгновенно запотели. Мама, в своём неизменном фартуке, как раз разливала чай по кружкам. — Проснулся, соня? — улыбнулась она, но в её взгляде я заметил тень серьезности. — Садитесь скорее, пока всё горячее. Мы с Бяшей накинулись на еду так, будто нас неделю не кормили. Блины с малиновым вареньем исчезали со скоростью звука. Бяша только успевал довольно мычать, набивая щеки. — Антоша, Игорь, — мама присела на край стула, наблюдая за нами, — вы кушайте, но не забывайте: сегодня уже суббота. Завтра последний выходной, а в понедельник, пятого числа, вам в школу. Я замер с куском блина в руке. Напоминание кольнуло где-то под дых. Школа. Катя. Полина. Весь этот запутанный узел проблем, который я оставил там, в заснеженном классе. — Подготовьте сегодня всё, — продолжала мама. — Проверьте учебники, тетради. Игорь, ты посмотри, что у тебя в рюкзаке, может, подклеить что надо или формы не хватает. Не хочу, чтобы вы в воскресенье вечером носились с выпученными глазами. — Слышал, на? — Бяша толкнул меня локтем, заляпав вареньем рукав. — Математика ждёт. Будешь мне объяснять, почему икс всегда прячется, а мы его ищем. Я вздохнул, глядя в окно, где зимнее солнце золотило верхушки сосен. Каникулы и правда пролетели как один миг. — Понял, мам, всё сделаем, — ответил я, стараясь звучать бодро. — Сейчас доедим и устроим ревизию рюкзаков. Мы доели блины с такой скоростью, что тарелка опустела минут за десять. Бяша довольно откинулся на спинку стула, похлопав себя по животу. — Хорошо пошла, на! Спасибо, тёть Карин, — он вытер рот рукавом, за что тут же получил мой предостерегающий взгляд, и исправился, взяв салфетку. — Так, Игорь, халява кончилась, — я поднялся из-за стола. — Мама права, если сейчас не соберемся, в понедельник будем как сонные мухи в коридорах биться. Пошли в комнату. Мы заперлись у меня. На часах было начало первого. — Гляди, — Игорь ткнул пальцем в записи. — Понедельник, пятое января. Первый день — и сразу «комбо»: Русский язык Математика Литература Физкультура Бяша застонал, повалившись на свою раскладушку. — Ну за что, на?! Русский и литература — это ж смертный приговор. Опять эти деепричастные обороты, будь они неладны. А на физре стопудово на лыжи погонят, в такой-то мороз. — Не ной, — я вытряхнул его рюкзак прямо на ковер. — Давай сначала учебники проверим. Следующие два часа прошли в непривычной для нашего дома тишине, прерываемой только шелестом страниц и сопением Бяши. Мы подклеили скотчем обложку его учебника по математике (которую, судя по виду, грызли то ли собаки, то ли его батя в порыве злобы), нашли чистые тетрадки в клетку и линейку. С русским было сложнее — я заставил Игоря переписать одно упражнение, которое он «сделал» еще в декабре так, что там нельзя было разобрать ни одной буквы. — Пиши разборчиво, — наставлял я его, — а то Лилия Павловна решит, что это зашифрованное послание из леса. К литературе мы просто подготовились морально — перечитали заданный отрывок, чтобы не мычать у доски. Я поглядывал на часы. Время пролетело незаметно. К двум часам дня на моем столе стояли две аккуратные стопки книг, а в углу ждали сумки с физкультурной формой. — Всё, — я отложил ручку и глянул на часы. Ровно 14:00. — Программа-минимум выполнена. Теперь мы официально готовы к труду и обороне. Бяша с облегчением застегнул рюкзак. — Ну ты и тиран, Антоха, на. Хуже Катькиной мамки. Зато теперь совесть чиста... ну, или то, что от неё осталось. В комнате стало тихо. Мы сидели среди учебников, и я невольно подумал о том, что этот понедельник обещал быть очень непростым. — Ладно, Игорёк, учёба — это хорошо, но надо и о друзьях не забывать. Пошли проведаем нашего погорельца, — сказал я, натягивая свитер. — А то Ромка там, небось, совсем закис у деда Харитона. Бяша тут же подскочил, застегивая олимпийку. — И то верно, на! Ромка — он же как медведь в берлоге сейчас, злой небось. Надо его растормошить, а то в понедельник в школу придет — на людей кидаться начнет. Пошли, Тоха! Мы быстро оделись. На улице солнце уже начало клониться к горизонту, окрашивая сугробы в нежно-розовый цвет. Мороз по-прежнему щипал за щеки, но после сытного завтрака и спокойного утра он казался почти бодрящим. Дом деда Харитона стоял на отшибе, крепкий, потемневший от времени бревенчатый сруб. Когда мы подошли к калитке, из трубы валил густой серый дым — дед явно топил на совесть. — Слышь, Антоха... — Бяша вдруг притормозил. — А если он не в духе? Ну, после того как хата его сгорела... Он же теперь у деда как в тюрьме. Тот его, небось, заставляет дрова колоть от забора и до обеда. Я только качнул головой и решительно толкнул калитку. — Тем более надо зайти. В беде друзей не бросают, сам знаешь. Мы прошли во двор. У сарая и правда высилась гора свежеколотых дров, а рядом, по пояс в снегу, стоял Ромка. В старой телогрейке, без шапки, с колуном в руках. Увидев нас, он не улыбнулся, но напряжение в его плечах заметно спало. Он вонзил колун в массивную чурку и вытер пот со лба грязной ладонью. — Явились, спасатели Малибу... — прохрипел он, но в глазах мелькнула тень прежнего Ромки. — Чего припёрлись? Посмотреть, как я в батраках у деда вкалываю? Бяша тут же затараторил: — Да ты чё, Ромыч, на! Мы проведать! Гляди, Тоха теперь за главного, меня к себе жить определил, мы уже к школе всё собрали, на! Даже учебники подклеили! Ромка перевел взгляд на меня, потом на Бяшу. Оценил мой решительный вид и рюкзак за плечами Игоря. — У Петровых, значит? — Ромка хмыкнул, втыкая руки в карманы. — Повезло тебе, косой. У них хоть не воняет паленым и дед за каждый лишний полено не орет. Он подошел к нам, тяжело дыша на морозе. — Ладно, заходите в сени, а то дед увидит, что я прохлаждаюсь — еще одну норму впаяет. Чай пить не обещаю, но посидеть в тепле минут десять можно. Мы забились в тесные сени, пропахшие сушёными грибами, махоркой и старой кожей. Ромка привалился спиной к заиндевевшему косяку, жадно ловя ртом прохладный воздух. Было видно, что работа у деда — это не просто «дрова поколоть», а настоящая каторга. — Слышь, Ром, — я понизил голос, чтобы из дома не было слышно. — Ты как сам-то? Что вообще думаешь про деда Харитона, про этот дом? И... про Полинку что скажешь? Ромка сплюнул на дощатый пол и помрачнел. Его кулаки непроизвольно сжались. — Дед — мужик суровый, на, — заговорил он, неосознанно копируя манеру Бяши. — Харитон спуску не дает. У него дисциплина, как в армии. Шаг вправо, шаг влево — колун в зубы. Но... — Ромка замялся, глядя куда-то в щель между досками. — Но он единственный, кто меня не погнал. После того, как хата... как родаки... В общем, тут хоть крыша не течёт. И не воняет дрянью всякой. Обживусь как-нибудь. Это лучше, чем в детдом, сам понимаешь. Он поднял на меня тяжелый взгляд. — А Полина... — Ромка усмехнулся, но как-то безрадостно. — Она принцесса, Тоха. Из своего хрустального замка со скрипочкой. Ты думаешь, она понимает, чё у нас тут происходит? Она на тебя дуется, потому что ты в «грязь» полез — со мной, с Бяшей, с этой лисой Катькой. Для неё мы все — просто фон для её музыки. Красиво страдать она любит, а вот когда реально жареным запахнет — она в кусты. Бяша согласно закивал: — Точно, на! Она как кошка — пока гладишь, мурчит, а как мороз прижал — хвост трубой и в тепло. — Ты на неё не равняйся, — продолжил Ромка, хлопнув меня по плечу так, что я чуть не присел. — Она надуется и сдуется. Ей внимание нужно. А вот то, что ты Бяшу к себе забрал — это по-мужски. Я бы сам помог, да видишь — сам на птичьих правах. В этот момент из глубины дома послышался сухой, властный кашель деда Харитона. Ромка тут же подобрался. — Всё, валите, пацаны. А то сейчас выйдет, и вас заставит снег чистить до самой почты. В понедельник увидимся. Приду, если дед цепью к забору не прикует. Мы вышли за калитку. Слова Ромки про Полину заставили меня задуматься. Неужели я и правда идеализировал её всё это время, а Катя, со своим взрывным характером, оказалась куда честнее и ближе к нашей суровой реальности? — Игорь, погоди с Ромкой тут, — я придержал Бяшу за плечо. — Я с Харитоном поздороваться пойду. Надо старику уважение выказать, раз он нашего друга приютил. Парни переглянулись. Ромка только молча кивнул, мол, дело говоришь, а Бяша присел на поленницу, принявшись за свои любимые семечки. Я вошел в дом. Внутри пахло сухими травами, старым деревом и чистотой — дед Харитон держал хозяйство в ежовых рукавицах. Старик сидел за массивным столом, чиня какую-то снасть. Его глаза, глубоко посаженные и цепкие, сразу впились в меня. — А, Петров-младший, — проскрипел он, не прекращая работы. — Зашел порядок проверить? — Здравствуйте, дедушка Харитон, — я вежливо кивнул. — Спасибо вам, что Ромку не оставили. Старик отложил сеть и посмотрел на меня в упор. — Не оставил, — отрезал он. — Но ты пойми, парень: Ромка — он как волчонок. Если сейчас его в узде не держать, он либо в лес уйдет, либо в тюрьму. У меня он человеком станет. Дрова, вода, дисциплина. Но ему учиться надо. Ты, как самый башковитый среди них, приглядывай в школе. Чтобы прогулов не было. Я из него дурь-то выбью, но голову ему ты должен забивать правильными вещами. — Мы поможем, — пообещал я. — Бяша теперь у нас живет, так что будем их обоих подтягивать. — У вас, значит... — Харитон хмыкнул. — Твой отец — мужик правильный. Доброе дело сделал. Глядишь, и выдюжим этот год. Главное, чтоб они в поселке поменьше ошивались, там сейчас время смутное... Мы проговорили еще минут пять. Харитон рассказывал, что планирует летом взять Ромку на дальние кордоны, приучать к серьезному делу. Я слушал и понимал: для Ромки это, пожалуй, лучший шанс из всех возможных. Когда я уже собрался выходить, дверь в прихожую скрипнула. Я думал, это Ромка зашел погреться, но на пороге замерла Полина. Она была в своей светлой шубке, со скрипичным футляром за спиной — видимо, заходила к деду Харитону по какому-то делу от дедушки или просто мимо проходила. Увидев меня, она вздрогнула. Её лицо, и без того бледное, стало почти мраморным. Обида во взгляде никуда не делась, но теперь в ней читалось ещё и какое-то странное смятение. — Антон? — тихо произнесла она, прижимая футляр к себе. — А ты... ты что здесь делаешь? Она бросила взгляд в окно, где во дворе виднелись фигуры Ромки и Бяши. В сенях повисла тяжелая тишина. Слова давались с трудом, но я чувствовал, что должен произнести их именно сейчас, в этом холодном полумраке сеней, пока старые доски пола скрипели под нашими ногами. — Да вот, к Ромке заглянули, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ладно, дедушка Харитон, не болейте. Пошли мы. Пока, Полин... до понедельника. Я сделал шаг к ней. Она замерла, широко распахнув глаза, в которых отражался тусклый свет из комнаты. Я медленно наклонился и коснулся губами её холодной, пахнущей морозом и канифолью щеки. Полина вздрогнула, но не отстранилась. — Хоть я и был влюблен в тебя, но я не брошу Катю, — прошептал я ей на самое ухо, так тихо, чтобы не услышал Харитон. Сердце колотилось где-то в горле. Я не стал дожидаться её реакции — того, как её обида превратится в гнев или слезы. Я просто толкнул тяжелую дверь и вышел на крыльцо, впуская внутрь вихрь колючего снега. На улице Ромка и Бяша тут же обернулись. Ромка прищурился, явно заметив моё состояние, а Бяша перестал грызть семечки и уставился на меня, открыв рот. — Ну ты чё там, на? Как в воду опущенный, — Бяша подошел ближе, заглядывая мне в лицо. — Дед Харитон напугал, или Полинка смычком замахнулась? — Всё нормально, — я глубоко вдохнул ледяной воздух, который наконец-то привел меня в чувство. — Просто расставил точки над «и». Пошли. Ромыч, держись тут. Ромка коротко кивнул, провожая нас взглядом. Мы с Бяшей вышли за калитку и зашагали по темнеющей улице. Внутри у меня всё ныло, будто я только что добровольно лишился чего-то очень красивого, но хрупкого, зато на смену этому пришла странная, суровая ясность. Я сделал выбор. — Слышь, Антоха, на... — Бяша шел рядом, подозрительно косясь на меня. — Ты какой-то не такой. Ты это... к Катьке-то пойдем? Или ну его, домой к блинам? Я шел, глядя на свои ботинки, и чувствовал, как внутри всё замерзает под весом собственных слов. Покалывание на щеке — там, где я только что коснулся Полины, — казалось клеймом. И тут воздух вокруг загустел. Бяша на мгновение будто превратился в неподвижную декорацию, а снежинки замерли в полете. Из-за угла сарая, мягко переступая по сугробам, выкатился Зайчик. Его маска в сумерках светилась мягким, потусторонним светом, а уши забавно подергивались. — Эй, взбодрись, Антон! — прострекотал он, запрыгивая на невысокий забор и идя по нему, как эквилибрист. — Чего нос повесил? Посмотри на это с другой стороны. В той... другой жизни, которую ты помнишь, разве она тебя любила? Нет, Антоша. Она относилась к тебе с жалостью. Ты был для неё просто сломанной игрушкой, очкариком, которого надо пожалеть между партиями на скрипке. Там не было никакой влюблённости, только снисхождение. Зайчик остановился, склонив голову набок, и его пустые глазницы уставились прямо в мою душу. — А сейчас? Сейчас ты сам распоряжаешься своей судьбой. Ты выбрал ту, кто кусается, а не ту, кто плачет. Ай, забудь ты о Полине! Переверни страницу. Взбодрись, Петров, ещё не вечер! Впереди столько интересного... лес ждёт, школа ждёт, и лисичка твоя рыжая тоже заждалась. Он звонко хлопнул в ладоши, и морок рассеялся. Снег снова повалил хлопьями, а Бяша как ни в чем не бывало толкнул меня в плечо: — Тоха, на! Ты чё, заснул на ходу? Я спрашиваю — к Катьке-то заворачиваем? Она ж нас прибьёт, если не зайдём, на. У неё ж там, небось, уже самовар закипел и сплетни заготовились. Я тряхнул головой, прогоняя навязчивый шепот Зайчика. А ведь он прав. Глупо цепляться за образ идеальной девочки из грез, когда рядом есть те, кто готов ради тебя идти против всех. — Заворачиваем, Игорь, — ответил я, чувствуя, как на смену тоске приходит азарт. — Пошли к Смирновой. Надо ей сказать... в общем, надо её увидеть. Мы прибавили шагу. Впереди показался дом Смирновых. В окнах горел свет, и мне показалось, что я вижу за занавеской знакомый силуэт с хвостиками. Мы поднялись на крыльцо и я трижды постучал в массивную дверь. За дверью послышались торопливые шаги, щелчок замка, и на пороге показалась Катя. Она была в домашнем полосатом свитере, волосы чуть растрепаны, а в руках она сжимала какую-то книгу — видимо, готовилась к понедельнику. Увидев нас, она округлила глаза и замерла. — Вы? — Катя удивленно вскинула брови, переводя взгляд с меня на притихшего Бяшу. — Чего пришли? Мама в школу убежала, там какую-то проверку экстренную назначили перед пятым числом, так что я одна за хозяйку. Я не стал дожидаться приглашения. Шагнул вперед, сокращая дистанцию, и, не обращая внимания на её напускную строгость, крепко обнял её за талию. — Да мы увидеться хотели, — я улыбнулся, чувствуя, как от её волос пахнет домом и чем-то сладким, совсем не так, как ледяным холодом в доме Харитона. — Вот Рому проведали, думаем — че к «принцессе» не заглянуть? Катя на мгновение опешила от такой наглости, её щеки мгновенно вспыхнули пунцовым цветом, но она не отстранилась. Напротив, она уткнулась носом в моё плечо, пряча улыбку. — Ишь какой, «принцессу» он нашел, — проворчала она, но руки сами легли мне на спину. — Замерзли, небось, как собаки. Заходите живей, а то выстудите всё. И ты, Игорь, заходи, на пороге не стой, а то как неприкаянный. Бяша, который до этого деликатно рассматривал свои валенки, тут же оживился: — Заходим, на! Кать, у тебя там печенье осталось? А то мы после Ромкиного деда такие голодные, будто нас три дня в лесу мариновали. Мы прошли на кухню. Без надзора Лилии Павловны здесь было как-то свободнее, уютнее. Катя засуетилась у плиты, ставя чайник, а я сел за стол, наблюдая за её уверенными движениями. Весь тот груз, что давил на меня после разговора с Полиной, окончательно испарился. Зайчик был прав: здесь было тепло, здесь была жизнь. — Ну, рассказывайте, — Катя обернулась, подбоченясь и лукаво прищурив глаза. — Как там наш Ромочка? Не съел его дед Харитон вместо варенья? И чего это ты, Петров, такой сияющий, будто лотерею выиграл? Мы уютно устроились на Катиной кухне. За окном окончательно стемнело, и только свет от кухонной лампы выхватывал из темноты узоры инея на стекле. Чайник весело свистел, а на столе быстро появилась ваза с овсяным печеньем и засахаренное варенье. — Налетай, Игорь, а то знаю я вас, — Катя ловко разлила заварку по кружкам. Бяша дважды приглашать не заставил. Он с энтузиазмом принялся за печенье, попутно выкладывая Кате все последние новости. — Слышь, Кать, на, а Ромыч-то теперь у деда Харитона как в армии! Дрова колет, снег гребет, на... Дед его в узде держит, даже курить, кажись, запретил. А в школе-то чё будет? Лилия Павловна небось уже линейки наточила, на! Катя смеялась, подливая Игорю чаю и вставляя свои едкие комментарии про одноклассников. Она рассказывала, кто с кем успел поссориться за каникулы и какие новые сплетни ходят про «городских». Я сидел рядом, слушая их перепалку, но к еде не притронулся. Внутри всё ещё ворочался тот тяжелый ком после встречи у Харитона, и аппетита не было совсем. Я просто грел руки о теплую кружку и смотрел на Катю, замечая, как задорно блестят её глаза в полумраке. Минут через двадцать Бяша, доев последнее печенье и прикончив третью кружку чая, кряхтя поднялся. — Ух, хорошо, на... Кать, я это... отойду на минутку, где у вас тут удобства? — По коридору и направо, — махнула рукой Катя. Как только шаги Игоря стихли в глубине дома и хлопнула дверь, в кухне повисла внезапная тишина. Катя начала собирать пустые чашки, но, заметив мой серьезный взгляд, остановилась. — Антон? Ты чего притих? — она присела на край стола, внимательно глядя на меня. — Весь вечер ни крошки в рот не взял. Что случилось-то? Опять что-то приснилось? Я глубоко вздохнул и отодвинул кружку в сторону. — Кать... выслушай меня, пожалуйста. Это важно. Катя мгновенно изменилась в лице. Она не перебивала, но я заметил, как она крепче сжала пальцами край столешницы, ожидая того, что я скажу дальше. Я подался чуть вперед, глядя Кате прямо в глаза. Сейчас она не выглядела той дерзкой и колючей девчонкой, какой её знал весь класс. Она замерла, почти не дыша, ожидая моих слов. — Слушай, я понимаю, что наши отношения ещё не прошли проверку временем, — начал я, и мой голос в тишине кухни прозвучал неожиданно твердо. — Мы фактически знакомы дней шесть от силы, всё закрутилось так быстро... Но я должен признаться. Сегодня, когда я был у Харитона, я встретил там Полину. Катя дернула плечом, хотела что-то съязвить, но я перехватил её руку. — Погоди, дослушай. Она... влюбилась в меня. И я понял, что должен поставить точку. Я сказал ей прямо, что хоть и был в неё влюблен когда-то — в той, другой жизни или в своих фантазиях, неважно — сейчас я её не выберу. Я отказал ей, Кать. Сказал, что я с тобой и не брошу тебя. Катя вздрогнула. Её ладонь под моей рукой была холодной, но постепенно начала согреваться. Она смотрела на меня так, будто видела впервые, и в этом взгляде не было ни капли её привычного сарказма. — Мне было важно, чтобы ты знала об этом именно от меня, — добавил я тише. — Чтобы между нами не было этих недомолвок, сплетен в понедельник и всего прочего. Я сделал свой выбор. И этот выбор — ты. Катя молчала несколько долгих секунд. Потом она резко выдохнула, и я увидел, как расслабились её плечи. Она закусила губу, стараясь скрыть нахлынувшие чувства, но глаза её предательски заблестели. — Ну ты и дурак, Петров... — прошептала она, но тут же крепко сжала мою ладонь в ответ. — Честный слишком. Другой бы промолчал и крутил хвостом перед обеими. Она подняла голову и посмотрела на меня с той самой хищной, но теперь безмерно нежной искоркой. — Значит, «отшил» скрипачку? Ну, держись теперь. В школе она тебе этого не простит. Но... спасибо, Тоша. Мне это правда нужно было услышать. В коридоре послышались тяжелые шаги Бяши и его деликатное покашливание. — Эй, голубки, на! Я не помешал? — Бяша заглянул на кухню, подозрительно оглядывая нас. — Вы чё такие красные? Чай перекипел, что ли? — Да нет, в любви ей признавался! — я рассмеялся, чувствуя, как с души наконец-то свалился последний камень. — Найду тебе барышню, братец, и тоже с ней будешь краснеть! Бяша так и замер в дверном проеме, смешно вытаращив глаза и почесав затылок. — Ой, да ну тебя, на! Мне и с ловушками неплохо, девки — они ж только путают всё... Хотя, если такую, чтоб червей для рыбалки копать помогала — я б подумал! Я бросил взгляд на настенные часы над холодильником. 17:36. Зимний вечер уже полностью вступил в свои права, и за окном синева сменилась глухой чернотой. Пора было закругляться, пока мама не начала высылать за нами поисковую экспедицию. — Ладно, Кать, нам пора, — я поднялся со стула. — А то у нас режим, дрова сами себя не наколют, да и Бяше надо еще успеть показать Ольге, как «правильно» спать на раскладушке. Катя проводила нас до двери. В прихожей, пока Бяша старательно завязывал шнурки и делал вид, что страшно увлечен изучением рисунка на коврике, Катя вдруг резко притянула меня за воротник свитера к себе. Она не просто чмокнула меня в щеку. Она буквально зацеловала меня — в лоб, в нос, в обе щеки, оставляя на коже жаркий след. В её поцелуях было всё: и благодарность за честность, и та самая собственническая гордость, и какое-то новое, глубокое тепло. — Попробуй только в понедельник на неё хоть раз посмотреть, Петров, — прошептала она, на мгновение задержавшись у моего уха. — Сразу в дневнике двойку поставлю... по поведению в личной жизни. — Слушаюсь, товарищ командир, — улыбнулся я, выходя на морозный воздух. Мы зашагали по хрустящему снегу в сторону дома. Бяша шел рядом, забавно подпрыгивая от холода. — Ну ты, Антоха, даешь, на... Я ж теперь до школы не доживу от любопытства. Как мы там все вместе-то в классе усидим? Я посмотрел на яркие звезды, рассыпанные над поселком. Завтра — воскресенье, последний день тишины. А потом — новая жизнь. Мы не спеша брели по заснеженной тропинке. Снег под валенками скрипел так звонко, что казалось, будто кто-то разрывает плотную бумагу. Бяша засунул руки глубоко в карманы куртки и смешно втягивал голову в плечи от налетающих порывов ветра. — Меня Игорь больше беспокоит сейчас Ромка, — нарушил я тишину, глядя на тусклые огни фонарей вдалеке. — После того как он переехал к Харитону, я думал, он подкатит к Полине, ну, знаешь... они же теперь почти соседи. Думал, у них там романтика начнётся, прогулки под луной со скрипочкой. А по итогу он в какого-то робота превратился. Только «да, дед», «нет, дед», и колун этот в руках... Бяша сплюнул в сугроб и тяжело вздохнул. Его пар от дыхания на мгновение окутал лицо серым облаком. — Да Полина ему с младших классов нравится, на, — отозвался он, и в его голосе не было привычного шутовства. — Он за ней всегда как тень ходил, только виду не подавал, марку держал. Герой, мол, хулиган. Только он ей не очень... сам видишь. — В смысле «не очень»? — я обернулся к нему. — Ну, как тебе объяснить, Тоха... — Бяша почесал нос. — Для неё Ромыч — это как часть пейзажа нашего посёлка. Ну есть он и есть. Защитит, если надо, за косичку дернет. Но он для неё слишком... простой, что ли? Ей же возвышенное подавай, искусство, разговоры умные. А Ромка чё? Он кулаками махать умеет, да матом загнуть. Мы прошли мимо старого покосившегося забора. Я вспомнил, как Ромка смотрел на Полину в классе — всегда исподлобья, жадно, но с какой-то затаенной обидой. — Получается, он сейчас у деда Харитона просто «выгорает»? — спросил я. — Типа того, на. Он же видит, как ты с ней общался, как она на тебя смотрела. Его это гложет изнутри, честное слово. А теперь еще и дом сгорел... Он сейчас как пружина сжатая. Вроде робот, работает молча, а внутри — вулкан. Ты с ним в школе в понедельник поаккуратнее, на. Он хоть и друг нам, но сейчас такой момент — чуть задень, и рванет. Я задумался. Слова Игоря заставили меня по-новому взглянуть на ситуацию. Ромка потерял дом, потерял привычную жизнь и, по сути, потерял надежду на ту, в кого был влюблен годами. — Жалко его, — тихо сказал я. — Надеюсь, дед Харитон его не доконает этой своей дисциплиной. — Харитон-то? — Бяша хмыкнул. — Харитон его, может, наоборот, спасет. Не даст в бутылку залезть или в лес уйти с концами. Ромке сейчас твердая рука нужна, а то он со своей «романтикой» к Полинке дел бы наворотил... Мы подошли к моему дому. В окнах горел теплый, желтый свет. Мама уже наверняка выглядывала нас. Антон стоял у калитки, чувствуя, как морозный воздух проникает даже под плотную ткань куртки. Тишина зимнего вечера в посёлке была обманчивой: за каждым забором, в каждой тени между соснами чудилось чьё-то присутствие. Игорь шмыгнул носом, его лицо в свете тусклого фонаря казалось ещё более бледным и осунувшимся. — Ладно, ты заходи, — негромко произнёс Антон, глядя на тёплый свет в окнах дома. — А я пойду дров наколю. Квоту-то выполнить нужно, отец просил… Заодно и руки покачаю. Бяша кивнул, бросил короткое «давай, на» и скрылся за дверью, оставив Антона наедине со снегом и лесом. Антон прошёл к сараю. Снег под ногами скрипел, как старый пергамент. Тяжёлый колун привычно лёг в руки — холод металла пробивался даже через рукавицы. Он установил массивное полено на колоду, замахнулся… Но удар замер в верхней точке. — А руки-то дрожат, Антоша… — раздался тихий, шелестящий голос откуда-то сверху. На крыше сарая, свесив ноги в валенках, сидел Зайчик. Его маска белела в сумерках, а пустые глазницы, казалось, видели всё насквозь — и страх Антона, и его знание о собственной скорой смерти. — Дрова — это хорошо. Дрова — это тепло, — Зайчик спрыгнул вниз, приземлившись на снег совершенно бесшумно. Он подошёл ближе, склонив голову набок. — Только вот Ромку твоего дрова не согреют. Видел его сегодня? Он ведь как уголёк в печке: снаружи серый, а внутри всё выгорает. Почернел Ромка-то. У деда Харитона не жизнь, а неволя. А тут ещё ты со своей честностью… Антон опустил колун, тяжело дыша. Пар из рта смешивался с морозным туманом. — Я должен был сказать Полине, — глухо ответил Антон, не глядя на существо. — Нельзя было иначе. — Должен? Кому должен? — Зайчик хихикнул, этот звук был похож на хруст ломающихся веток. — Полинка-то ведь верила. Она тебя в свой хрустальный мир пустить хотела, за скрипку спрятать от лесных теней. А ты её — в сугроб лицом. Теперь она дуется, как обиженный зверёк. А зверёк, когда ему больно, может и укусить. А Ромка… Ромка её жалеть будет. Знаешь, как сладок яд жалости? Он их свяжет сильнее, чем любая любовь. Ты их обоих сегодня потерял, Антоша. Друга и… мечту. Зайчик сделал круг вокруг парня, задевая полами своей странной одежонки полено. — Скажи мне, Петров… — голос существа стал вкрадчивым. — Ты ведь помнишь, как пахнет твоя смерть через две недели? Твоя Катя — она настоящая, она кусается, она живая. Но спасёт ли она тебя, когда лес придёт за своим? Или ты просто решил напоследок поиграть в «героя-любовника», пока часы тикают? Антон сжал топорище до белизны в костяшках. Слова Зайчика попадали в самые больные места, вытаскивая наружу ту самую правду, которую он пытался заглушить весь вечер. — Ромка мой ... друг... наверное, — выдавил он. — Я не хотел ему боли. — А принёс именно её, — Зайчик прыгнул назад, растворяясь в густой тени сосен у забора. — В понедельник школа, Антон. В понедельник ты увидишь их всех вместе. Скрипка будет плакать, Ромка будет молчать, а ты… ты будешь ждать конца. Коли дрова, Петров. Коли сильнее. Может, хоть так усталость заглушит твой страх. Антон с силой вогнал колун в березовый спил. Раздался сухой, звонкий треск, и полено разлетелось на две идеально ровные половины. Дрожь в руках утихла, сменившись тяжелым, глухим раздражением. Он выпрямился, вытирая тыльной стороной рукавицы иней с ресниц, и посмотрел прямо туда, где в тени забора белела маска. — Воу, Зайчик, ты чего озверел в край? — голос Антона прозвучал резко, ломая вязкую тишину двора. — Хватит на мозги капать. То весь день молчишь, как воды в рот набрал, то теперь такую тираду выдаешь. Он шагнул к тени, не выпуская топора из рук. — Что ты хочешь от меня услышать? Что я должен был продолжать врать? — Антон горько усмехнулся. — Полина живет в сказке, где всё должно быть красиво и под музыку. А у нас тут не сказка. У нас тут девяностые, бандиты, сгоревшие дома и... — он на мгновение запнулся, — и ты. С твоими загадками и лесом. Зайчик замер, припав к самой земле, словно настоящий зверь перед прыжком. Его длинные уши едва заметно подрагивали, ловя звуки спящего поселка. — Я сделал то, что считал правильным, — продолжал Антон, чувствуя, как внутри закипает странная, холодная уверенность. — Если Ромка решит, что я ему враг — пускай. Я не могу прожить жизнь за него. И Полина... она не фарфоровая кукла. Подуется и поймет, что мир не вращается вокруг её смычка. А ты, если хочешь помочь — помогай делом, а не лезь в душу со своими предсказаниями. Я и так знаю, сколько мне осталось. Антон снова повернулся к поленнице. Установил следующую чурку. Мороз крепчал, прихватывая влагу на губах, но он не чувствовал холода. Ярость грела лучше любого тулупа. — Чего ты добиваешься? — спросил он тише, занося колун над головой. — Хочешь, чтобы я сдался раньше времени? Чтобы опустил руки и просто ждал, когда пройдут эти две недели? Не дождешься. Он обрушил топор вниз. Удар получился смазанным, колун застрял в твердом узловатом дереве. Антон рванул его на себя, тяжело дыша. Зайчик молчал. В этой тишине слышно было лишь, как где-то в лесу ухнула сова и как скрипнула половица на крыльце дома Петровых — кажется, отец вышел проверить, почему сын так долго возится во дворе. Антон замер, прислушиваясь. Ему показалось, что маска Зайчика на мгновение вспыхнула ярче, а потом существо начало медленно отступать вглубь леса, не сводя с него своего мертвого взгляда. — Смотри, Антоша... — донесся едва слышный шепот, который мог быть просто шелестом ветра в иголках сосен. — Смотри, как бы твоя "правда" не стала твоей могилой еще до того, как истечет срок. Шаги на крыльце стали отчетливее. Дверь скрипнула, и в полосе света показалась массивная фигура Бориса Петровича. — Антон? Ты чего там, застрял? — голос отца был спокойным, но в нем чувствовалась привычная тревога. — Бросай это дело, поздно уже. Заходи в дом, мать ждет. Антон выдохнул, чувствуя, как колючая ярость медленно отступает, оставляя после себя лишь звонкую пустоту. Он оставил колун в полене и поправил очки. — Иду, пап. Сейчас только щепу соберу. Он наклонился к снегу, собирая разлетевшиеся обломки дерева, стараясь не смотреть в сторону леса, где только что исчез его жуткий собеседник. Я укладывал поленья одно к одному, чувствуя, как под курткой по спине бежит холодок — и дело было вовсе не в морозном ветре. Мысли ворочались в голове медленно, как тяжелые жернова. Я не открывал рта, зная, что отец стоит всего в нескольких метрах на крыльце, но внутри меня шел другой, безмолвный диалог. «Слушай, Зайчик…» — мысленно произнес я, аккуратно пристраивая острую щепку в охапку дров. — «А че ты то в зверька, то в меня-то превращаешься? Ты уж определись. Зайчиком ты мне казался милее, а то видеть постоянно своего клона в маске — не очень-то мило. Как будто в кривое зеркало смотрюсь, которое сейчас треснет». Я выпрямился, прижимая холодные дрова к груди. Кора сосны царапала ладони через нитяные перчатки. Тень у забора, где только что мерещился мой собственный силуэт в уродливой маске, колыхнулась. Мне показалось, что воздух на мгновение стал гуще, приобретая привкус старого железа и замерзшей хвои. Ответа не последовало — по крайней мере, в виде слов. Лишь тихий, едва уловимый хруст снега за периметром света от фонаря подсказал мне, что оно всё ещё там. Наблюдает. На мгновение перед глазами вспыхнул образ: я сам, но с заячьими ушами и в той самой затертой маске, танцующий на снегу под звуки безмолвной дудочки. Этот образ был настолько ярким, что я на секунду зажмурился. Когда открыл глаза — видение исчезло. Осталась только темнота леса и давящее ощущение, что Зайчик просто затаился, решив сменить тактику. — Антон? — снова позвал отец, переминаясь с ноги на ногу. Его дыхание превращалось в густое облако пара. — Заноси уже, не май месяц. Игоря там Оля совсем замучила своими куклами, иди выручай товарища. Я кивнул, хотя отец вряд ли разглядел мой кивок в сумерках. — Иду, пап, всё уже. Я пошел к крыльцу, стараясь не оборачиваться. Каждый шаг отдавался в ушах глухим стуком сердца. Поднимаясь по ступеням, я мельком глянул на свои руки. Обычные руки обычного школьника, перепачканные смолой и древесной пылью. Никакого меха. Никаких когтей. По крайней мере, пока. В сенях пахло сушеным укропом и недавней стиркой. Мама что-то напевала на кухне, звенели ложки. Этот домашний, уютный мир так резко контрастировал с тем, что я только что слышал за поленницей, что на секунду у меня закружилась голова. — Сгружай в ящик у печки, — бросил отец, придерживая мне дверь в жилую часть дома. Я прошел в комнату, стараясь успокоить дыхание. Бяша действительно сидел на диване, обложенный Олиными игрушками. На его коленях лежала розовая пластмассовая расческа, а сам он с обреченным видом пытался заплести косичку какому-то облезлому медведю. — Тоха, на! — взмолился он, завидев меня. — Спасенье пришло! Твоя сестра — это ж просто терминатор в юбке, на. Она меня скоро заставит в дочки-матери играть по-настоящему. Оля обернулась, сердито надув губы: — Бяша, не отвлекайся! Медведь еще не готов к балу! Я невольно улыбнулся, глядя на эту мирную картину. Но в затылке всё ещё свербело от шепота Зайчика. Впереди был целый вечер в теплом доме, но я знал, что за окнами, там, где кончается свет фонаря, начинается территория тех, кто не прощает ошибок. И понедельник неумолимо приближался. Я замер у печного ящика, медленно разжимая пальцы. Поленья с глухим стуком посыпались на дно, а в голове, словно вспышка от старого фотоаппарата, возникла дата. Пятое января... Холод прошиб меня сильнее, чем на улице. Я вспомнил этот день в мельчайших подробностях из той, прошлой жизни. День, когда снег стал могилой для Вовы Матюхина. Мальчишка, который просто не дошел до дома. Исчез, растворился в белой мгле, оставив после себя только крики родителей и липкий страх, поползший по поселку. Нужно подготовиться. В понедельник я не спущу с него глаз. Чего бы мне это ни стоило, Вова в этот раз должен вернуться домой, — эта мысль забилась в висках коротким, четким ритмом. Я встряхнул головой, прогоняя наваждение, и прошел на кухню. Теплый воздух, пропитанный ароматом жареной картошки с луком и солений, ударил в лицо, немного приводя в чувство. Мама стояла у плиты, помешивая что-то в большой сковороде. — Мам, я очень голоден, — произнес я, отодвигая стул и садясь за стол. — Что на ужин? Мама обернулась, вытирая руки о передник. На её лице проступила мягкая, заботливая улыбка, хотя в уголках глаз всё еще таилась усталость от бесконечных хлопот. — Картошечка с грибами, Антоша. И достала банку огурцов, тех самых, что бабушка еще солила. Мой руки скорее, и зови этого своего «пленника» из комнаты, пока Оля его окончательно в куклу не превратила. — Слышал, Бяша? — крикнул я в сторону гостиной. — Картошка! Живей, а то я за себя не ручаюсь! Через секунду Бяша уже стоял в дверях, едва не сбив Олю с ног. Его глаза лихорадочно блестели. — Картошечка, на! Тёть Карин, вы просто спасительница, на! У меня аж в животе заурчало громче, чем волк в лесу воет. Мы уселись за стол. Отец присел напротив, развернув вчерашнюю газету, но я видел, что он прислушивается к нашему разговору. Атмосфера была почти идеальной — семейной, тихой. Но под этим слоем домашнего уюта я чувствовал тиканье невидимых часов. Суббота вечер... Воскресенье... И понедельник. Пятое число. Я взял вилку, глядя на дымящуюся картошку, но перед глазами всё равно стояло лицо Вовы Матюхина — обычного пацана в поношенной шапке, который еще не знает, что лес уже открыл на него охоту. Ужин проходил под мерный стук вилок о тарелки и довольное сопение Бяши, который поглощал картошку с такой скоростью, будто за ним кто-то гнался. Отец отложил газету и потянулся за соленым огурцом, как вдруг Оля, сидевшая рядом со мной и ковырявшаяся в тарелке, подняла на меня свои большие серьезные глаза. — Тоша, — тихо позвала она, и в её голосе проскользнула та самая тонкая нотка страха, от которой у меня по спине пробежал холодок. — Что такое, Оль? — я замер с вилкой в руке. — Она опять прилетала, — прошептала сестра, поглядывая на темное кухонное окно, за которым выла метель. — Ночью. Сова. Она садится на подоконник и так громко скребется когтями по стеклу... стук-стук, стук-стук. Мама на мгновение замерла у плиты, прислушиваясь, но промолчала. Отец нахмурился, бросив быстрый взгляд на маму. — Оля, ну какая сова? — мягко сказал он. — Это ветки березы об окно бьются, ветер же сильный. — Нет, папа! — Оля упрямо тряхнула хвостиками. — У неё глаза были огромные и желтые. Она смотрела на меня и просила... просила выйти на улицу поиграть с ней. Говорила, что в лесу очень весело и там много других деток. Бяша поперхнулся картошкой и начал громко кашлять. Я почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой узел. Это не были просто детские фантазии. Я слишком хорошо знал, что они всегда начинают с младших. — Но я не вышла! — Оля вдруг гордо вскинула подбородок и посмотрела на меня с благодарностью. — Потому что твой трицератопс, которого ты мне нарисовал и на стену приклеил... он настоящий защитник! Как только птица подлетает, он как будто начинает рычать. Он её очень сильно пугает, и она улетает обратно в лес. Я вспомнил тот рисунок — неуклюжий, раскрашенный яркими карандашами динозавр, которого я подарил ей неделю назад. Тогда я и не думал, что обычный листок бумаги станет для неё единственным щитом. — Вот видишь, какой молодец трицератопс, — я постарался, чтобы мой голос звучал максимально спокойно и уверенно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Он никого к тебе не подпустит. Ты только никогда, слышишь, никогда не слушай, что говорят птицы за окном. Это лесной морок, они всё врут. — Слышь, Олька, на... — Бяша наконец откашлялся, вытирая слезы. — Твой брат правду говорит. Птицы в лесу — они те еще болтуны. Ты лучше со мной играй, я хоть и не динозавр, но кусаюсь не хуже, на! Оля хихикнула, и напряжение за столом немного спало. Мама подошла к ней и погладила по голове, но я заметил, как дрогнули её пальцы. — Всё, доедайте и марш в кровать, — скомандовала она. — Антоша, Игорь, вам тоже пора отдыхать. Завтра последний день перед школой, нужно набраться сил. Я кивнул, понимая, что завтрашнее воскресенье будет последним затишьем перед бурей. Завтра я должен буду нарисовать для Оли что-то еще более грозное. А еще — подготовить себя к тому, что в понедельник мне придется бороться не за рисунки, а за жизнь живого человека. — Мам, спасибо, очень вкусно, — я поднялся из-за стола, чувствуя приятную тяжесть в желудке, которая хоть немного унимала внутреннюю дрожь. Я прошел в ванную комнату. Холодная вода из крана бодрила, смывая остатки древесной пыли и липкое ощущение чужого взгляда. Я плеснул водой в лицо, глядя на свое отражение в мутном зеркале. Очки запотели, и на мгновение мне показалось, что из глубины амальгамы на меня смотрит не обычный школьник, а кто-то другой — с более острыми чертами лица и затаенной тьмой в зрачках. «Эй, защитный механизм…» — мысленно позвал я, вытирая лицо жестким полотенцем. — «Может, скажешь что-нибудь? А то ты горазд только загадками сыпать, когда я дрова колю». Воздух в тесной ванной вдруг стал неподвижным, а капли воды на кране замерли, словно превратились в лед. Я не увидел его, но почувствовал, как кто-то невидимый стоит прямо у меня за спиной, едва касаясь ухом моего плеча. — Ну, рисунками ты духов не победишь, это точно, — раздался тихий, вкрадчивый голос Зайчика прямо в моей голове. — Тут что-то помощнее нужно, Антоша. Бумага рвется, карандаш стирается… А лес — он вечен. Он старше твоих динозавров и твоих страхов. Я сжал края раковины так, что фаянс жалобно скрипнул. — Ты думаешь, Вова Матюхин исчезнет, потому что ты на него посмотришь? — продолжал голос, и я почти физически ощутил холодную усмешку существа. — Они забирают то, что плохо лежит. То, что уже отмечено холодом. Твой трицератопс — это просто плацебо для маленькой девочки. Хочешь настоящей защиты? Хочешь, чтобы понедельник не стал началом конца? Тогда перестань играть в «хорошего мальчика». — А во что мне играть? — прошептал я вслух, глядя на свои побелевшие пальцы. — В охотника, — выдохнул голос, и по моей шее пробежал морозный ветерок. — Либо ты ешь, либо тебя едят. Третьего лесу не дано. Вспомни, что ты видел там, за кромкой деревьев… Вспомни вкус этой силы. Внезапно за дверью послышался топот Олиных ножек и её звонкий смех. Морок мгновенно рассеялся. Капли воды снова застучали по металлу, а в зеркале отражался только я — бледный очкарик с мокрыми волосами. Я вышел из ванной, чувствуя, как слова Зайчика осели внутри тяжелым осадком. «Помощнее»… Но где взять это «помощнее», если у меня в арсенале только альбом для рисования, складной ножик и знание о будущем, которое ускользает сквозь пальцы? В комнате Бяша уже расстилал свою раскладушку, продолжая ворчать на Олю, которая пыталась нацепить на него свой игрушечный ободок. — Тоха, на! Забери её, а то я сейчас в принцессу превращусь, и тогда Ромка точно меня засмеет, — Игорь с надеждой пожаловался мне. Я подошел к кровати сестры и поправил тот самый рисунок трицератопса. Зайчик прав — бумага рвется. Но пока она верит, этот щит будет стоять. А завтра… завтра у меня будет целый день, чтобы придумать что-то более серьезное перед тем, как наступит Пятое января. Когда я вошел в комнату, картина предстала монументальная. Бяша, этот гроза поселковых заборов и правая рука Ромки, сидел на раскладушке с совершенно отсутствующим взглядом. На его голове красовался розовый пластмассовый ободок с бантиком, а на плечи была накинута Олина цветастая шаль. — Слышь, Тоха, на… — пробормотал он, увидев меня. — Ты это… Ромычу только не говори. Я просто… ну, она так просила, на. Чисто по-братски. Я не выдержал и прыснул. Оля, довольная своим творением, уже тянулась к Игорю с «волшебной палочкой» — карандашом, обмотанным фольгой. — Всё, всем принцессам пора спать! — провозгласил я, стараясь придать голосу напускную строгость. Я подхватил сестру на руки. Она была легкой, как пушинка, и пахла детским мылом и теплом нашего дома. Оля заверещала от восторга, обхватив меня за шею, и я понес её к кровати, не переставая улыбаться во весь рот. В этот момент все страхи, шепот Зайчика и мысли о пропавших детях отступили куда-то на задний план, вытесненные простым, человеческим счастьем. — А трицератопс будет смотреть? — спросила она, когда я укладывал её под одеяло. — Будет, Оль. И я буду рядом. Никакие совы не пройдут, — я подоткнул ей края одеяла, создавая своего рода «крепость». — Спокойной ночи, Тоша, — прошептала она, уже закрывая глаза. — И принцессе Игорю тоже спокойной ночи… Я тихо усмехнулся и вернулся к Бяше, который с видимым облегчением стягивал с головы ободок. — Уф, на… Тяжела корона, Антоха. Как ты с ней каждый вечер справляешься? Я присел на край своей кровати, глядя на темнеющее окно. Ночной лес за стеклом казался огромным океаном, холодным и безжалостным, но здесь, в круге света от ночника, мы пока были в безопасности. — Привыкаешь, Игорь. Главное — вовремя «демобилизоваться» из принцесс. Давай спать. Завтра воскресенье, надо выспаться. Чувствую, оно будет долгим. Я выключил свет, и комнату заполнили густые синие сумерки. Бяша заворочался на раскладушке, устраиваясь поудобнее, а я уставился в потолок. В голове, словно на старой пленке, прокручивались слова Зайчика об «охотнике». Завтра я должен буду что-то решить. Нельзя идти на встречу с Пятым января с пустыми руками. Сон пришел мгновенно, едва я коснулся подушки. Но это не был привычный вязкий кошмар с тенями между соснами. Я обнаружил себя сидящим на поваленном дереве, которое почему-то казалось мягче любого дивана. Вокруг не было снега. Лес замер в странном, вневременном состоянии: листья на деревьях были одновременно золотыми, как в октябре, и покрытыми тонкой, искрящейся изморозью. Тишина стояла такая абсолютная, что слышно было, как в чашках оседает пар. Напротив меня, на старом пне, накрытом кружевной салфеткой, сидела Алиса. Её рыжий мех на лисьей маске мягко переливался, а кончик хвоста мерно постукивал по корням. Она изящно держала в лапах крохотную фарфоровую чашку с тонким золотым ободком. Между нами стоял пузатый самовар, от которого исходил не аромат чая, а густой запах лесных ягод и прелой листвы. — Ну что ты, Антоша, так смотришь? — голос Алисы звучал мелодично, с привычной лукавинкой. — Словно привидение увидел. Пей, остынет ведь. Я посмотрел на свою чашку. Жидкость в ней была темной, почти черной, и в ней отражалось моё лицо, но без очков. — К чему всё это, Алиса? — спросил я, чувствуя, как тепло от чашки проникает сквозь пальцы. — Ты же знаешь, что будет. Пятое января. Вова... Лиса звонко рассмеялась, и этот смех рассыпался по лесу хрустальными брызгами. Она отставила чашку и подалась ко мне, обдав жаром дикого зверя. — Завтра — это завтра, — прошептала она, и её маска оказалась в сантиметре от моего лица. — А сегодня у нас чаепитие. Ты всё пытаешься всех спасти, Антоша. И Полинку свою, и Вову, и Бяшу... А себя? О себе ты подумал? Лес ведь не любит, когда у него забирают добычу. Он голодный, он всегда голодный. Она протянула тонкую руку и коснулась моей щеки. Её пальцы были холодными, как лед, но там, где они проходили, оставался след, похожий на ожог. — Пей, — повторила она, и в её глазах-щелках мелькнуло что-то первобытное. — Набирайся сил. Тебе завтра понадобится не только твое знание будущего, но и зубы. Чтобы вырвать этого мальчишку из лап Хозяина, тебе самому придется немного стать зверем. Понимаешь меня? Я сделал глоток. Вкус был терпким, горьким, как сосновая смола, и одновременно сладким, как мед диких пчел. Голова закружилась, лес вокруг начал медленно вращаться, превращаясь в калейдоскоп из рыжего меха, белого снега и черных ветвей. — Молодец... — донесся до меня её удаляющийся голос. — Спи, зайчик. Завтра будет много работы.