Мертвый романтик

Сон начался не с леса, а с тишины. Звенящей, стерильной тишины нашей московской квартиры. Я стоял в коридоре. Знакомые обои, зеркало в прихожей, вешалка... но всё было каким-то серым, подернутым пеплом. Воздух застыл, тяжелый и холодный. Я сделал шаг — половицы не скрипнули. В квартире пахло не мамиными пирогами, а старым железом и сыростью. — Оля? — позвал я, но голос застрял в горле сухим комком. Я пошел на кухню, ведомый странным, ритмичным звуком: кап... кап... кап... На пороге я замер. Окно было распахнуто настежь, и в него хлестал ледяной московский дождь вперемешку со снегом. Посреди кухни, на кафельном полу, темнело огромное пятно. Оно медленно расползалось, затекая в щели между плитками. В самом центре этой багровой лужи лежала Оля. Она была в своем любимом розовом платье, но оно стало почти черным от влаги. Её светлые волосы разметались по полу, а стеклянные, пустые глаза смотрели прямо в потолок. Я бросился к ней, упал на колени, пачкая руки в липком и горячем, но её тело было холодным как лед. — Оля! Оленька, очнись! — закричал я, пытаясь поднять её. Вдруг её голова неестественно дернулась. Веки затрепетали, и она посмотрела на меня. Но это были не её глаза. В них пульсировала тьма, такая же черная, как та, что живет в овраге за школой. — Ты не смог, Тоша... — её голос прозвучал как шелест сухой листвы. — Ты сбежал от реальности, спрятался за таблетками, за чужой маской... А нас всех убили. Она схватила меня за запястье ледяной рукой, и я увидел, как по её коже поползли морозные узоры. — Ты обещал защитить меня, — прохрипела она, и её лицо начало искажаться, превращаясь в восковую маску. — А сам погиб первым. Посмотри на себя! Я опустил взгляд и закричал: моей груди не было. Вместо неё зияла рваная дыра, из которой торчали обломки ребер, а на месте сердца висел кулон Алисы, мерцая мертвенным светом. — Ты уже мертв, Антон... — прошептала она. — Ты просто еще не понял этого. Оля начала рассыпаться в моих руках серым снегом, и кухня вокруг меня стала стремительно темнеть, сжимаясь до размеров гроба. Я вскинулся на кровати, задыхаясь от собственного беззвучного крика. В комнате было темно и очень холодно. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Я судорожно ощупал грудь — цела. Очки лежали на тумбочке, поблескивая в слабом свете. 5:34. За окном стояла глухая, непроглядная сибирская ночь, но на горизонте уже едва угадывалась тонкая, серая полоска — предвестник Пятого января. Таблетка еще действовала, оставляя в голове неприятную тяжесть, но ужас сна пробил эту химическую броню насквозь. Я сел на кровати, обхватив плечи руками. Сон был слишком реальным. Слишком логичным. — Я не дам этому случиться, — прошептал я в пустоту комнаты. — Ни в Москве, ни здесь. Антон бесшумно выскользнул из-под одеяла. Половицы, промерзшие за ночь, обжигали ступни, но он почти не чувствовал дискамфорта — остатки кошмара гнали его вперед. На цыпочках он подошел к двери комнаты сестры и едва заметно толкнул ее. В комнате Оли стоял густой запах детского сна и неостывшего тепла. Девочка свернулась калачиком, уткнувшись носом в изгиб локтя, и мерно сопела. В предрассветных сумерках она казалась хрупкой фарфоровой куклой. Антон замер на пороге, вглядываясь в ритмичное движение ее плеч. Она была жива. Она была здесь. Тяжелый ком в груди немного рассосался, уступая место холодной, колючей решимости. Вернувшись к себе, он не стал ложиться. Гнетущее чувство собственного бессилия из сна требовало выхода. Антон скинул футболку и, стараясь не шуметь, принялся за работу. Сначала — отжимания. Локти сгибались со скрипом, мышцы протестовали после вчерашнего долгого дня, но он стискивал зубы. Десять, двадцать, тридцать... Пот выступил на лбу, смывая остатки сонной одури. Затем пошел пресс — резкие, рваные движения, от которых в висках начинало пульсировать. Приседания он делал медленно, чувствуя, как напрягаются бедра. Ему нужно было это физическое жжение, чтобы заглушить действие таблеток и поверить, что его тело — это инструмент, а не просто мишень. Закончив, он отправился в душ. На этот раз Антон не жалел холодной воды. Ледяные струи ударили по плечам, окончательно выбивая из головы шепот Алисы и багровые лужи из кошмара. Кожа покраснела, дыхание перехватило, но разум стал острым и чистым, как свежий срез льда. Выйдя из ванной, он насухо вытерся и начал одеваться. Сегодня на нем была не просто школьная форма, а доспехи. В портфель, помимо учебников, отправился альбом и остро заточенные карандаши — его единственное оружие, способное запечатлеть то, что другие боятся увидеть. 6:45. В доме начали просыпаться остальные. Снизу послышался тяжелый шаг отца и звук открываемой заслонки печи. Мать начала греметь чайником. Антон стоял перед зеркалом, поправляя очки. Он знал, что через сорок минут ему нужно будет выйти за калитку. Мать суетилась у плиты, стараясь создать видимость праздника из обычного завтрака. На столе дымилась яичница с поджаренным хлебом и стояли две кружки крепкого сладкого чая. Антон ел быстро, почти не чувствуя вкуса еды. Игорь сидел напротив, непривычно тихий и сосредоточенный. Он жевал медленно, изредка поглядывая на Антона. Между ними повисло понимание: вчерашние прогулки закончились, сегодня начинается настоящая проверка. Мать что-то говорила о сменной обуви и о том, чтобы Антон не забыл застегнуть куртку, но её голос пролетал мимо, оставаясь лишь фоновым шумом. Закончив с завтраком, они молча собрали сумки. У калитки мороз сразу ударил в лицо, заставляя окончательно проснуться. — Ладно, Тоха, разбегаемся, на, — Игорь поправил шапку, пряча глаза от резкого ветра. — Я к Харитону загляну. Гляну, как там Ромка... Сам понимаешь, после пожара он никакой, сидит там у деда, в стену пялится. Надо его расшевелить, а то в школу не дойдет. Встретимся уже у крыльца. Антон кивнул. Состояние Ромки Пятифанова после того, как его дом превратился в пепелище, было тяжелым. Сейчас он находился под присмотром Харитона, и Игорю предстояло вытащить его из этой апатии. — Давай. А я за Катей. Обещал зайти, — коротко ответил Антон. Игорь махнул рукой и зашагал в сторону дома деда Харитона, его фигура быстро начала растворяться в сизых утренних сумерках. Антон же развернулся и направился к дому Смирновых. Снег под ногами скрипел особенно громко в этой утренней тишине. Поселок постепенно оживал: в окнах загорались огни, где-то вдалеке залаяла собака, а над трубами поднимались ровные столбы дыма. Дорога к Кате занимала не более десяти минут, но сегодня каждый метр казался Антону частью долгого пути к той самой точке невозврата у водокачки. Подходя к знакомому забору, он увидел, что в окнах Лилии Павловны уже вовсю горит свет. Катя, судя по всему, уже была на ногах. Антон остановился у калитки, переводя дыхание и поправляя лямку портфеля. 7:20. Катя вышла на крыльцо раньше, чем он успел постучать. Она была в школьной форме, наглухо застегнутом пальто, но без шапки — темные волосы рассыпались по плечам. Увидев Антона, она на мгновение замерла, а затем на её лице появилась та самая лукавая улыбка. — Ну что, Петров, не проспал? — громко спросила она, спускаясь по ступеням. Антон молча шагнул навстречу и, не давая ей закончить колкость, крепко обнял. Катя на секунду опешила, уткнувшись носом в его холодную куртку, но тут же расслабилась и обхватила его в ответ, спрятав ладони под его лопатками. От неё пахло домашним уютом и чем-то цветочным, совершенно не вяжущимся с суровым январским утром. — Скучал, что ли, за ночь? — пробормотала она ему в плечо, но в голосе вместо сарказма прозвучала неожиданная теплота. — Просто замерз, — соврал Антон, отстраняясь, но тут же перехватил её руку, переплетая свои пальцы с её. Они вышли со двора и зашагали по узкой колее в сторону школы. Катя не пыталась вырвать руку, лишь покрепче сжала его ладонь своей варежкой. — Мама с утра на взводе, — нарушила она тишину, поглядывая на сонные дома мимо которых они проходили. — Опять твердит, что в этом году показатели должны быть выше, чем в прошлом. Как будто в этой дыре что-то может измениться от того, что мы лишний раз в учебник заглянем. Ты, кстати, к литературе готов? Мама сегодня точно будет зверствовать, первый день всё-таки. — Разберемся, — ответил Антон, стараясь подстроиться под её шаг. — Главное — дойти и не превратиться в ледышку. У вас в школе вообще топят нормально? А то Бяша пугал, что в спортзале иней на стенах. — Бяша преувеличивает, как обычно, — фыркнула Катя. — В спортзале и правда прохладно, но в классах терпимо. Если, конечно, дежурные не забудут окна на ночь закрыть. Слушай, а ты правда в Москве в какой-то специальной художке учился? Мама вчера весь вечер о тебе расспрашивала, всё пыталась понять, какой ты «фрукт». Они шли, переговариваясь о самых обычных вещах: о вредных учителях, о том, что в местном магазине завезли новые тетради, и о том, что завтрак был слишком ранним. Этот простой, приземленный разговор помогал Антону удерживать равновесие, отодвигая на задний план и страх перед лесом, и тяжелые мысли о Ромке. Сейчас была только Катя, её теплая рука в его руке и скрип снега под подошвами. Впереди, на пригорке, уже показалось серое двухэтажное здание школы. У ворот начинали собираться первые группы учеников, а в окнах первого этажа тускло горели лампы дневного света. У самых ворот школы, где обычно толпились только ученики, сегодня стояло нечто чужеродное. Прямо у обочины, поблескивая в скупом утреннем свете полированными боками, замер черный «БМВ». Для этого поселка машина выглядела как космический корабль — хищная, дорогая и совершенно неуместная на фоне покосившихся заборов. Антон непроизвольно замедлил шаг. Из приоткрытого окна водительского сиденья струился сизый табачный дым. Мужчина, сидевший внутри, не скрывался. Его лицо было бледным, застывшим, а верхнюю губу рассекал глубокий шрам — заячья губа, придававшая его облику какое-то звериное, пугающее выражение. Он не просто смотрел. Он провожал Антона тяжелым, липким взглядом, медленно выпуская дым. В этом взгляде не было ни тени тепла — только холодный расчет человека, который привык выслеживать добычу. Антон почувствовал, как по спине пробежал холодок, никак не связанный с морозом. Призраки из прошлого — те самые «кредиторы» отца — внезапно обрели плоть и кровь прямо здесь, у порога его новой жизни. — Кать, — Антон резко остановился, отпуская её руку. Голос его прозвучал суше, чем он планировал. — Давай в школу. Беги, грейся. Я сейчас... я догоню. Кое-что проверить надо. Катя проследила за его взглядом, мельком глянула на иномарку и нахмурилась. Она явно почувствовала перемену в его настроении. — Ты чего, Петров? Знакомые, что ли? — она с подозрением прищурилась, но, увидев мертвенную серьезность на лице Антона, кивнула. — Ладно. Только не задерживайся, через пять минут звонок. Лилия Павловна не любит опоздавших, сам знаешь. Она развернулась и зашагала к крыльцу, а Антон остался стоять на месте. Мужчина в машине даже не шелохнулся. Он лишь стряхнул пепел в окно, продолжая буравить Антона взглядом, словно запоминая каждую деталь его лица. Антон замер на месте, чувствуя, как холодный воздух застревает в легких. Из-за ближайшего сугроба, почти сливаясь с белизной снега, высунулась голова Зайчика. Он смешно шевелил носом, а его глаза-пуговицы лихорадочно блестели. — Ой, Антоша, гляди какой... — прошептал Зайчик, и в его голосе сквозило неприкрытое отвращение. — Пахнет от него скверно. Не лесом, не хвоей... Железом пахнет и старой кровью. Мутный тип, ох мутный! Гляди, как смотрит, будто уже шкурку с тебя снимает. Это не наш гость, Тоха. Это из тех, кто за забором зубами щелкает. Зайчик шмыгнул обратно в тень, а Антон, вопреки здравому смыслу и бешено колотящемуся сердцу, решительно зашагал к машине. Он понимал, что если это люди, искавшие его отца, то бегство сейчас — худшая тактика. Мужчина в «БМВ» не шевельнулся, когда Антон подошел почти вплотную к опущенному стеклу. Вблизи «заячья губа» выглядела еще неприятнее — глубокий, неправильно сросшийся шрам обнажал часть десны. Антон натянул на лицо маску самого тупого и любопытного школьника, на которую был способен. — Ого! Здрасьте! — выпалил он, широко раскрытыми глазами уставившись на приборную панель. — А это «бэха», да? Настоящая? Седьмая серия? Мужчина медленно повернул голову, глядя на Антона как на назойливое насекомое. Он ничего не ответил, лишь слегка прищурился. — А сколько в ней кобыл? Триста есть? — продолжал частить Антон, делая шаг еще ближе и заглядывая в салон, пытаясь рассмотреть, нет ли там оружия или каких-нибудь бумаг. — А магнитола родная или «Пионер»? А она до ста за сколько разгоняется? У нас в поселке таких машин сроду не видели, дяденька! Вы к кому-то приехали или просто заблудились? А то тут дороги плохие, вы пузо-то поберегите, а то чинить дорого, небось! Мужчина наконец соизволил заговорить. Голос у него был тихий, хриплый, словно он долгое время сорвал связки. — Много вопросов задаешь, пацан, — он медленно выдохнул остатки дыма прямо Антону в лицо. — В очках, а видишь много. Учись лучше. Голова — она штука хрупкая. Особенно в таких местах. Он нажал кнопку, и стекло начало медленно подниматься, отсекая Антона от кожаного салона и запаха дорогого табака. Машина мягко тронулась с места, разворачиваясь на узком пятачке перед школой, и, обдав Антона облаком выхлопных газов, покатила прочь, в сторону леса. Антон стоял и смотрел вслед габаритным огням, пока они не скрылись за поворотом. Его била мелкая дрожь, но не от холода. — Тик-так, Антоша, — пропищал откуда-то снизу Зайчик. — Волки уже в поселке. И это не те волки, что носят мех. 7:35. До звонка остались считанные минуты. Антон развернулся и побежал к школьному крыльцу, где уже стояли Игорь и Ромка. Антон взбежал по обледенелым ступеням крыльца, стараясь унять дрожь в руках. Игорь поддерживал Ромку за плечо, словно тот был сделан из хрупкого стекла. Пятифанов выглядел скверно: обычно дерзкий и колючий, сейчас он ссутулился, а его взгляд, лишенный привычного блеска, был прикован к собственным поношенным ботинкам. Смерть родителей в огне, какими бы они ни были, выжгла в нем что-то важное. Однако, заметив приближение Антона, Ромка медленно поднял голову. Он проводил взглядом черный «БМВ», который как раз скрылся за заснеженными кустами. На мгновение в его глазах промелькнула тень прежнего подозрительного Ромки — того самого, который не прощал чужаков на своей территории. — Слышь, Тоха... — голос Пятифанова прозвучал хрипло, надтреснуто. — Ты че... знаешь этого кадра на «бумере»? Че он от тебя хотел? Он шмыгнул носом, поправляя воротник старой куртки, и в этом жесте угадывалось слабое возвращение боевого настроя. Игорь тоже вопросительно вскинул брови, переводя взгляд с уехавшей машины на Антона. — Да нет, — максимально непринужденно ответил Антон, поправляя сползшие на переносицу очки. — Мужик какой-то залетный. Окно открыл, дорогу спрашивал. Видать, заплутал в наших дебрях на такой махине, всё боялся подвеску оставить в овраге. — Дорогу он спрашивал... — Ромка недоверчиво прищурился, но развивать тему не стал. Видимо, на более сложные мысли у него просто не хватало душевных сил. — Машина козырная, на. В нашей дыре такие только у тех, кто людей в лес вывозит. Ты с ним поаккуратней, очкастый. — Да ладно тебе, Ром, — Игорь легонько хлопнул Пятифанова по спине, стараясь поддержать этот внезапный проблеск интереса к жизни. — Поехали и поехали. Пошли лучше внутрь, а то Лилия Павловна нас самих в лес вывезет, если на первый урок опоздаем. Ромка тяжело вздохнул, его плечи снова немного опустились, но он всё же сделал первый шаг к тяжелой школьной двери. — Пошли, на... Хоть погреемся. Они вошли в вестибюль. В нос сразу ударил резкий запах хлорки, влажных половых тряпок и старой побелки. В раздевалке было шумно: школьники толкались, вешали куртки на хлипкие крючки и обменивались новостями за каникулы. Антон огляделся, выискивая в толпе невысокую фигурку в слишком большой куртке. Вова Матюхин должен был быть где-то здесь. Антон стоял посреди гудящей раздевалки, чувствуя, как под курткой медленно напрягаются мышцы. Запах сырой шерсти, дешевого одеколона и хлорки казался почти невыносимым, сдавливая виски. Слова Игоря донеслись до него словно сквозь слой ваты. — Антох, до звонка еще минут двадцать, не торопись выходить, — Игорь положил тяжелую ладонь ему на плечо, заглядывая в лицо с плохо скрываемым беспокойством. — Сядь, отдышись. А то я же вижу — глаза мечутся, как у затравленного. Перегрелся ты со своими пробежками, на. Ромка, стоявший рядом, лишь коротко сплюнул на бетонный пол и, не проронив ни слова, кивнул в сторону лестницы. Они с Игорем развернулись и побрели в сторону кабинета Лилии Павловны, оставляя Антона в относительном уединении среди сотен чужих пальто и шумной первоклашни. Антон привалился спиной к холодным, обшарпанным шкафчикам. Перед глазами всё еще стоял ледяной оскал мужчины из «БМВ» и заячья губа, искривленная в безмолвной угрозе. Пальцы непроизвольно коснулись кулона под рубашкой — тот был неподвижен, но кожа под ним зудела. «Двадцать минут», — пронеслось в голове. — «Двадцать минут спокойствия». Он обвел взглядом раздевалку, пытаясь зацепиться за что-то нормальное, обыденное. Девочки-подростки обсуждали новую серию латиноамериканского сериала, старшеклассники в углу спорили о футболе, а малышня с криками носилась между рядами вешалок. И вдруг время для Антона словно замедлилось, превращаясь в густой, липкий кисель. В дальнем конце коридора, у самого выхода из раздевалки, мелькнуло яркое пятно. Антон подался вперед, близоруко прищурившись и поправляя очки. Среди серо-коричневой толпы школьников выделялась маленькая фигурка. Сердце Антона пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой, отдаваясь глухими толчками в горле. Это был он. Мальчик лет десяти, щуплый, с коротко стриженными русыми волосами. Он стоял к Антону полубоком, сосредоточенно пытаясь застегнуть тугую молнию на куртке. На нем была та самая оранжевая куртка с капюшоном — кричаще яркая на фоне унылых школьных стен. Из карманов свисал шарф, а на скамейке рядом лежали вязаная черная шапка и серые варежки с зелеными полосами. Всё в точности, как на той черно-белой листовке из его памяти, которая в будущем будет расклеена на каждом столбе. Под мышкой мальчишка прижимал дешевый пластмассовый автомат — игрушку, которая в этом месте казалась такой же беззащитной, как и её хозяин. — Вова... — одними губами прошелестел Антон. Мальчик, словно почувствовав на себе тяжелый взгляд, на мгновение замер. Его зеленые глаза — живые, ясные, еще не знающие ужаса оврага — скользнули по раздевалке и на долю секунды встретились с глазами Антона. В этом взгляде не было узнавания, только обычное детское любопытство. Вова Матюхин. Пятое января. Примерно 16:00 — это время было выжжено в сознании Антона как час приговора. Но сейчас было утро. Мальчик был здесь, в безопасности, в зоне досягаемости. «Ягненок уже здесь, Антоша...» — ехидно шепнул внутренний голос, подозрительно похожий на Алису. — «Смотри, какой он теплый. Какой настоящий. Неужели ты правда веришь, что сможешь спрятать его от Леса?» Вова наконец справился с молнией, подхватил свои вещи и, смешно переваливаясь под тяжестью ранца, направился к выходу из раздевалки, скрываясь за углом. Антон остался стоять, вцепившись пальцами в край своей сумки так сильно, что костяшки побелели. До 16:00 оставалось чуть больше восьми часов. — Хе-хе, так и отпустишь его? — голос Зайчика в голове теперь звучал не просто ехидно, а почти разочарованно. — Смотри, какой яркий, какой оранжевый... Идеальная мишень на белом снегу. Разве ты не для этого бегал по утрам, Антоша? Чтобы просто смотреть, как он уходит? Антон зажмурился, сжимая переносицу под очками. Голова гудела. — Да пусть идет, — прошептал он сам себе, стараясь не шевелить губами. — Толку от моих предостережений? Что я ему скажу? «Эй, малец, не ходи сегодня гулять, а то тебя Лес заберет»? Он решит, что я псих, и только быстрее побежит к выходу. Он открыл глаза. Маленькое оранжевое пятно окончательно растворилось в глубине коридора. Антон понимал, что сейчас — не время для пустых слов. Судьба Вовы не решалась здесь, среди запаха хлорки и криков первоклашек. Она будет решаться в 16:00, там, где ржавое железо водокачки встречается с черными ветками ельника. Сейчас важнее было сохранить ясность ума и не выдать себя раньше времени. Таблетка продолжала свою тихую работу, превращая острый страх в тупую, ноющую решимость. Антон медленно выдохнул, поправил лямку тяжелого портфеля и оттолкнулся от холодного шкафчика. Его шаги по бетонному полу звучали гулко, почти как в том кошмаре, но теперь в них была цель. Миновав шумную раздевалку, он вышел к центральному холлу. Поток учеников подхватил его, увлекая прочь от начальных классов. Антон направился к широкой лестнице с оббитыми перилами. Ему нужно было наверх, туда, где за тяжелыми дверями кабинета литературы его ждали Игорь, Ромка и Катя. Туда, где под строгим взглядом Лилии Павловны начнется его первый официальный день в этой новой, пугающей реальности. Он начал подниматься на второй этаж, шаг за шагом отдаляясь от оранжевой куртки, которая, как он надеялся, сегодня не станет его вечным проклятием. Антон поднялся на второй этаж. Здесь воздух был чуть суше, а шум голосов — приглушеннее. Он прошел мимо дверей кабинетов, чувствуя на себе лишь редкие, равнодушные взгляды. Для большинства учеников он был просто очередным «новеньким», серым пятном в очках, которое скоро растворится в школьной рутине. Никто не лез с расспросами, не пытался задеть — в первый день после каникул все были слишком заняты обсуждением своих дел. Кабинет литературы был уже открыт, но заходить внутрь, в тесноту парт и под надзор Лилии Павловны, пока не хотелось. Антону нужно было еще пару минут, чтобы прийти в себя после встречи с «зайцегубым» и Вовкой. Он подошел к широкому подоконнику в конце коридора. Окна здесь были старыми, с облупившейся краской, а из щелей ощутимо тянуло холодом. Антон тяжело опустился на деревянные перила, чувствуя, как мышцы ног, забитые после утренней тренировки, наконец расслабляются. С этой точки открывался вид на школьный двор. Он прижался лбом к стеклу, высматривая черную иномарку. У ворот было пусто. Только редкие запоздавшие ученики бежали к крыльцу, загребая снег сапогами. БМВ исчезла, оставив после себя лишь неприятный осадок и осознание, что угроза из Москвы не просто реальна — она уже дышит ему в затылок. Антон достал из кармана очки, протер их краем свитера и снова надел. Мир обрел четкость, но не стал от этого приветливее. В коридоре раздался резкий, дребезжащий звонок, возвещающий о начале первого урока. Звук пронзил тишину, заставляя Антона вздрогнуть. Пора было идти на литературу. Там его ждали не только книги, но и Ромка с Игорем, и Катя, чей взгляд он ловил на себе всё утро. Он медленно слез с перил, подхватил портфель и направился к кабинету №204. Начиналась первая глава его новой жизни, и он знал, что в ней не будет места случайностям. Лилия Павловна обвела класс взглядом, поправляя очки на переносице. Она явно колебалась, раздумывая, стоит ли сажать этого «артиста» к кому-то из хулиганов или, наоборот, к отличникам. — Смирнова, — наконец произнесла она, указав мелом на средний ряд. — У тебя там как раз свободно. Петров, садись к Кате. И надеюсь, твоё «искусство» не помешает вам обоим слушать лекцию о «Мертвых душах». Антон едва сдержал победную улыбку. Под тихие смешки и свист Ромки он прошел между партами и опустился на стул рядом с Катей. Та картинно вздохнула, отодвигая свой край учебника, но в её глазах плясали озорные искорки. Как только Лилия Павловна отвернулась к доске, Катя склонилась к самому уху Антона, обдав его теплом и тонким ароматом яблочного шампуня. — Ну и что ты учудил, Петров? — прошептала она, прикрывая рот ладонью. — Теперь по всей школе слухи поползут, что мой парень — сумасшедший поэт из столицы. Ты решил меня опозорить в первый же день? Антон не спеша достал из сумки альбом, положил его перед собой и, не глядя на Катю, принялся выводить на полях карандашом изящный завиток. — Сумасшедший — это слишком просто, Кать, — так же тихо ответил он, бросив на неё быстрый взгляд из-под очков. — Скажи им, что я «загадочный». Это звучит куда статуснее. А насчет позора... Разве плохая компания не делает приличных девочек еще привлекательнее? Катя фыркнула, легонько ткнув его локтем в бок. — Загадочный он... Смотри, как бы твоя «загадочность» не превратилась в двойку за четверть. И не надейся, что я дам тебе списывать литературу. — О, я и не надеюсь на списывание, — Антон чуть придвинулся к ней, сокращая расстояние. — Я надеюсь на частные уроки. Говорят, лучшие ученицы — самые строгие учителя. Катя закусила губу, стараясь скрыть улыбку, и быстро уткнулась в тетрадь, делая вид, что очень увлечена темой урока. В этот момент Антон почувствовал на себе чей-то тяжелый, почти физически ощутимый взгляд. Он инстинктивно повернул голову в сторону первой парты у окна. Там сидела Полина. Она не записывала за учителем. Её тонкие пальцы до белизны сжимали ручку, а глаза, обычно спокойные и глубокие, сейчас смотрели на Антона с какой-то острой, болезненной ревностью. Она видела их шепот, видела, как Антон склонился к Кате, и эта картина явно не вписывалась в её представление о «новом мальчике». Когда Антон встретился с ней взглядом, Полина не отвела глаз. Она лишь плотнее сжала губы и резко отвернулась к доске, оставив в воздухе повисшее напряжение, которое было куда холоднее, чем сквозняк из школьного окна. Антон почувствовал, как по затылку пробежал неприятный холодок, не имеющий ничего общего со сквозняком из старых оконных рам. Он на мгновение замер, перестав водить карандашом по бумаге. На первой парте, прямо за спиной Полины, возникло едва уловимое движение. Там, пристроившись на узком плече девочки, сидел Зайчик. Он выглядел почти прозрачным в лучах бледного зимнего солнца, пробивающегося сквозь тучи, но его пуговицы-глаза сверкали совершенно отчетливо. Существо склонилось к самому уху Полины, подрагивая длинными ушами, хотя она, казалось, его совсем не замечала — лишь поправила выбившийся локон и еще сильнее ссутулилась над тетрадью. — Хе-хе... Похоже, твой отказ не сильно поубавил чувства этой музыкантки, Антоша, — проскрежетал голос Зайчика прямо у Антона в голове, хотя галлюцинация находилась в метрах пяти от него. — Гляди, как она дрожит. Как струнка на её скрипке. Один неверный смычок — и лопнет. Зайчик обхватил лапками шею Полины, словно меховой воротник, и насмешливо посмотрел на Антона, высунув розовый язык. — Катя — это огонь, она греет, — продолжал шептать голос. — А эта... эта — как лунный свет на снегу. Холодная, чистая. Таких Лес любит больше всего. Ты ведь видишь, как она на тебя смотрит? Это не просто обида, Тоха. Это ревность, которая горчит сильнее рябины. Антон быстро отвел взгляд, чувствуя, как ладони становятся влажными. Ему хотелось крикнуть, сбросить эту тварь с плеча Полины, но он лишь сильнее сжал карандаш. Катя, заметив его внезапную заторможенность, легонько коснулась его руки под партой. — Петров, ты чего завис? — шепнула она, подозрительно глядя туда же, куда и он. — Увидел привидение на доске или Лилия Павловна тебя так загипнотизировала? — Просто... голова что-то закружилась, — выдавил он, заставляя себя посмотреть на Катю и выдавить ответную улыбку. — Наверное, от твоих духов. Слишком кружат голову, Смирнова. Катя довольно хмыкнула и вернулась к конспекту, а Антон рискнул еще раз глянуть на первую парту. Зайчик исчез. На плече Полины осталась лишь серая школьная форма, но сама девочка сидела неподвижно, уставившись в одну точку на доске, словно завороженная. Антон понимал: его «наигранный романтизм» и флирт с Катей создали новый узел в этой паутине. И если Вова Матюхин был жертвой внешнего леса, то Полина могла стать жертвой того леса, что рос внутри самого Антона. Урок литературы тянулся под мерный голос Лилии Павловны, прерываемый лишь скрипом перьев и шелестом страниц. Наконец, резкий, дребезжащий звонок разорвал тишину, объявляя долгожданную перемену. Катя, быстро захлопнув тетрадь, лукаво подмигнула Антону. — Ладно, Петров, сиди тут, вдохновляйся. А мне нужно срочно обсудить с девочками одну... важную новость, — она многозначительно вскинула брови, явно намекая на их сегодняшнее эффектное появление, и выпорхнула из-за парты к стайке подруг у окна. Ромка, Игорь и Семен о чем-то коротко перешептались и, не оборачиваясь, направились к выходу — судя по их суровым лицам, у «авторитетов» класса были дела поважнее школьных сплетен. В кабинете осталось лишь несколько человек: кто-то дописывал конспект, кто-то лениво жевал бутерброд. Антон остался один за их партой. Он чувствовал, как энергия после тренировки начинает стремительно иссякать, оставляя после себя тяжелую сонливость, но пальцы зудели от желания зафиксировать образ, стоящий перед глазами. Он открыл альбом на чистой странице. Карандаш задвигался по бумаге легко и стремительно. Это не была та Катя, которая только что подкалывала его, — это была Катя из его фантазий. На листе начали проступать контуры старых, тяжелых качелей на фоне заснеженных деревьев. В центре — она. Волосы Кати взлетали вверх, повинуясь инерции прыжка в пустоту. Её пальцы крепко сжимали обледенелые цепи, а лицо было запрокинуто к серому небу в немом восторге. Короткие штрихи передавали динамику движения: разлетающиеся полы пальто, косо летящий снег и тени под качелями, похожие на тянущиеся из-под земли руки. Антон вырисовывал её улыбку — не дерзкую, а искреннюю, почти детскую. В этом наброске она казалась живой, настоящей, не тронутой ни грязью поселка, ни тенями леса. Он так увлекся, что перестал замечать редкие смешки и шепотки оставшихся в классе ребят. «Красиво рисуешь, Антоша...» — снова послышалось в голове, но на этот раз голос был тихим, почти неразличимым за скрипом грифеля. Антон наложил финальные тени на складки одежды, когда краем глаза заметил, что тень от чьей-то фигуры упала на его альбом. Он не оборачивался, но знал, что Полина всё еще в классе. Антон продолжал выводить тонкие линии, растушёвывая тень под качелями, когда осознание чужого присутствия стало почти осязаемым. Он медленно поднял глаза. Полина стояла в полушаге, не шевелясь, её взгляд был прикован к листу бумаги. Она наблюдала за каждым движением его руки, кажется, уже пару минут, боясь спугнуть момент созидания. — У тебя талант... — тихо произнесла она, и её голос, обычно мелодичный, сейчас звучал чуть надтреснуто. — Настоящий талант художника. Я и не знала, что можно так... передать ветер обычным карандашом. Она подняла на него глаза. Ревность, которую он видел в начале урока, сменилась искренним восхищением, смешанным с тихой грустью. — Это очень красиво, Антон. Правда, — добавила она, и на её бледных щеках проступил едва заметный румянец. — У тебя удивительное чувство ритма в рисунке. Почти как в музыке. Антон не успел ответить. Дверь кабинета с шумом распахнулась, и в класс влетела Катя. Она сразу оценила мизансцену: её парень, альбом и Полина, склонившаяся над их партой. Улыбка Кати мгновенно стала хищной. Она подошла быстрым, уверенным шагом и, по-хозяйски обхватив Антона за плечи со спины, прижалась щекой к его макушке. Её руки собственнически легли ему на грудь. — Ой, Полинка! — звонко воскликнула Катя, и в её голосе зазвенел металл, замаскированный под дружелюбие. — А ты что тут делаешь? Решила приобщиться к высокому искусству в отсутствие зрителей? Она бросила взгляд на рисунок, узнала себя и её хватка на плечах Антона стала еще крепче. — Что-то хотела у моего Тоши? — Катя сощурилась, глядя на старую подругу в упор. — Или просто мимо проходила и залюбовалась шедевром? Полина заметно вздрогнула и отступила на шаг, словно её ударили. Она судорожно поправила воротничок блузки, её пальцы мелко дрожали. — Нет, я... я просто сказала, что это красиво, — пробормотала Полина, опуская глаза. — Пойду, мне нужно подготовиться к следующему уроку. Она быстро развернулась и почти выбежала из класса, оставив Антона в кольце рук Кати, которая теперь победно улыбалась, глядя ей вслед. Катя не спешила отпускать Антона. Напротив, её пальцы впились в его плечи чуть сильнее, чем того требовали приличия. Как только дверь за Полиной закрылась, она склонилась к самому его уху, и её голос, только что звонкий и дружелюбный, превратился в опасный, вибрирующий шепот, предназначавшийся только ему одному. — Ну что за изменник, а? — прошипела она, и Антон почувствовал, как её горячее дыхание обжигает кожу. — Значит, стоило мне на пять минут отойти к девочкам, как ты уже вовсю выставляешь свои художества перед этой скрипачкой? Что ты тут без меня намалевал, пока я не видела? А ну, показывай сейчас же! Она резко развернула его стул к себе, едва не сбросив альбом на пол. В её глазах полыхнул настоящий гнев — собственнический, острый, не терпящий конкуренции. Катя бесцеремонно выхватила альбом из его рук и уставилась на страницу. Антон на мгновение замер, чувствуя, как липкая сонливость вступает в борьбу с адреналином. — Да нет... вот тебя рисовал и не заметил, как Морозова подошла, — замялся он, поправляя очки и стараясь придать лицу максимально невинный вид. Но тут же, поймав её взгляд, он решил сменить оборону на нападение. На его губах заиграла дерзкая, чуть усталая улыбка. — А нечего меня, такого маленького и милого, оставлять одного! Так, глядишь, твои подруги меня и украдут, пока ты там сплетни собираешь. Катя замолчала, её взгляд метался по линиям рисунка. Она увидела себя — летящую, свободную, почти неземную на тех старых качелях. Гнев в её глазах начал медленно оседать, сменяясь чем-то похожим на триумф. Она медленно провела пальцем по контуру нарисованного пальто. — Маленького и милого, значит? — она фыркнула, но уже без прежней злости, и захлопнула альбом, прижав его к своей груди. — Ладно, Петров, считай, что оправдался. Но только потому, что на рисунке я получилась действительно лучше, чем эта Морозова могла бы даже помечтать. Она снова села рядом, победно вскинув подбородок. — А насчет подруг не переживай, — добавила она, понизив голос до заговорщического. — Они знают, что воровать у меня — себе дороже. Давай, «художник», скоро следующий урок, а ты выглядишь так, будто сейчас лицом в парту упадешь. — Буду падать — лови меня, — отшутился Антон, чувствуя, как реальность вокруг него начинает слегка подрагивать и расслаиваться, словно некачественная кинопленка. Следующий час прошел как в густом, сером тумане. Математика. Лилия Павловна что-то мерно чертила на доске, мел глухо постукивал по поверхности, выводя формулы, которые Антон знал назубок. Этот день он проживал не впервые, и алгоритмы решения задач казались ему чем-то бесконечно далеким и неважным. Его мысли были заняты другим. Черный «БМВ», заячья губа, холодный взгляд убийцы. Если этот человек здесь, значит, Москва нашла их. Значит, тихой жизни в поселке пришел конец, даже не начавшись. Нужно было что-то делать. Сдать его Тихонову? Нет, участковый в этой дыре — лишь декорация, он скорее сам испугается такой машины, чем поможет. — Хммм... Убьем его, хе-хе, — знакомый противный шепоток раздался прямо над ухом, хотя Катя сидела с другой стороны. Зайчик, материализовавшийся на краю парты, грыз когтем лапу, глядя на Антона безумными глазами. — О-о-о, знаешь, а давай зверям его скормим? Вместо того пацана... Или хуйню сморозил? Антон замер. Мысль, дикая и жуткая в своей простоте, прошила его сознание электрическим разрядом. Заменить жертву. Отдать Лесу того, кто этого заслуживает. Если Хозяин Леса хочет крови, почему это должна быть кровь Вовки? Почему не кровь того, кто пришел забрать его семью? — Ахуеть... А ведь реально, — сорвалось с губ Антона. В классе воцарилась мертвая тишина. Стук мела прекратился. Антон не сразу понял, что произнес это вслух, причем достаточно громко, чтобы его услышали даже на задних рядах. — Петров! — голос Лилии Павловны, полный праведного гнева, хлестнул его по ушам. — Что ты только что сказал?! Она стояла у доски, сжимая в руке указку, и её лицо медленно наливалось багровым цветом. Катя рядом испуганно вжалась в стул, а Ромка с Игорем на задних партах вытаращились на него так, будто у Антона только что выросли рога. — Повтори-ка для всех, что именно тебе кажется «реальным» на моем уроке? — Лилия Павловна сделала шаг к его парте, и её аура строгого педагога сейчас была страшнее любого лесного духа. Антон почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Галлюцинация исчезла, оставив его один на один с побагровевшей Лилией Павловной и притихшим классом. Мозг, подстегнутый адреналином, сработал в режиме выживания, выуживая из глубин памяти старую филологическую шутку. Он медленно поднялся, поправляя очки и стараясь придать лицу выражение глубокой задумчивости, граничащей с поэтическим трансом. — Простите, Лилия Павловна... — произнес он, слегка запинаясь. — Я... я просто невольно сопоставил вашу лекцию с образами из зимней лирики. В голове крутилось четверостишие, и я, кажется, произнес начало вслух, сам того не заметив. — Какое еще четверостишие, Петров? — учительница прищурилась, не спеша опускать указку. — Ты сейчас произнес нечто совершенно нелитературное. Антон вдохнул побольше воздуха и, глядя куда-то поверх голов одноклассников, продекламировал с выражением: — Ах, у ели... Ах, у ели... Ах, у ели злые волки Разбросали все иголки! В классе повисла секундная пауза. Ромка на задней парте первым не выдержал и коротко гоготнул в кулак. Игорь прикрыл лицо ладонью, а Катя рядом с Антоном едва слышно выдохнула: «Ну ты и придурок, Петров...». — Это... — Лилия Павловна запнулась, сбитая с толку его наглой артистичностью. — Это чьи же стихи, позволь узнать? — Народное творчество, — смиренно ответил Антон, не меняя серьезного выражения лица. — О суровости нашей зимы и превратностях судьбы. Просто так совпало с вашим объяснением теоремы, что я... поразился логической связи. Еще раз прошу прощения за несдержанность. Учительница несколько секунд буравила его взглядом, пытаясь понять, издевается он или действительно «не от мира сего». Образ странного художника-романтика, который он создал в начале урока, сейчас сработал как щит. — Садись, «поэт», — наконец выдохнула она, постукивая указкой по ладони. — Еще один такой поэтический порыв — и будешь декламировать весь сборник Некрасова в кабинете директора. Ты меня понял? — Предельно, Лилия Павловна, — Антон опустился на стул. Его руки мелко дрожали под партой. Мысль, подброшенная Зайчиком, никуда не делась — она застряла в мозгу, как заноза. Скормить бандита зверям. Если этот человек — «волк» из Москвы, то пусть он встретится с настоящими волками этого поселка. Катя не просто коснулась его — она крепко сжала его бедро, и её пальцы, несмотря на тонкую ткань школьных брюк, ощущались почти обжигающими. Антон вздрогнул, и из груди вырвался короткий, нервный смешок, который он тут же замаскировал под кашель. Туман в голове на мгновение рассеялся, а жуткие образы бандита, растерзанного в овраге, отошли на второй план, вытесненные вполне реальной и осязаемой угрозой в лице Смирновой. — Ты совсем страх потерял, поэт-песенник? — прошептала она, склонившись так низко, что её волосы коснулись его плеча. — Лилия тебя чуть живьем не съела. Тебе что, жить надоело или ты так перед Полинкой выпендриваешься? Антон почувствовал, как её рука всё еще лежит на его бедре, и решил, что лучшая защита — это продолжение той игры, которую он начал. Он накрыл её ладонь своей, слегка сжав пальцы, и посмотрел ей прямо в глаза — нагло и тепло одновременно. — Жить мне очень хочется, Кать, — вкрадчиво ответил он, понизив голос до бархатистого шепота. — Особенно когда рядом такая поддержка. Ты же меня не бросишь на растерзание волкам и учителям? А насчет стихов... ну, вдохновение — штука капризная. Видишь тебя — и сразу тянет на рифмы. Катя прищурилась, пытаясь сохранить строгое выражение лица, но её щеки снова предательски порозовели. — Ой, замолчи, Петров, — она попыталась убрать руку, но он не отпускал, продолжая поглаживать большим пальцем её ладонь. — Ты неисправим. И стихи твои дурацкие, и шутки плоские. — Зато я единственный, кто рискует головой ради твоего внимания на уроке математики, — Антон лукаво улыбнулся и, поднеся её руку чуть ближе к своим губам (но так, чтобы Лилия Павловна не увидела за спинами впереди сидящих), едва коснулся дыханием её костяшек. — Признайся, тебе нравится этот хаос. Катя быстро отдернула руку, но не со злостью, а с каким-то испуганным восторгом. Она поправила воротничок и уткнулась в тетрадь, однако Антон видел, как она кусает губы, сдерживая улыбку. Галлюцинация Зайчика окончательно растаяла. На какое-то время тепло человеческого контакта победило ледяной холод лесного шепота. Звонок на перемену прозвучал как избавление. Лилия Павловна, всё еще бросая на Антона подозрительные взгляды, захлопнула журнал, и класс мгновенно наполнился гулом голосов и грохотом отодвигаемых стульев. Катя, не теряя ни секунды, подхватила Антона под локоть, буквально выдергивая его из-за парты. Её хватка была решительной — она явно не собиралась давать ему шанса снова уйти в свои мысли или, упаси боже, заговорить с кем-то еще. — Так, «поэт-песенник», идем. Тебя надо срочно покормить, а то у тебя уже не только стихи, но и лицо какое-то... прозрачное становится, — распорядилась она, увлекая его к выходу из класса. Они спустились на первый этаж, где из-за дверей столовой уже доносился тот самый, ни с чем не сравнимый аромат школьного обеда. Запах жареного лука, подливки и влажного пара окутал их, как только они переступили порог. В столовой стоял невообразимый гвалт: сотни ложек стучали по тарелкам, а повара в белых халатах едва успевали раздавать порции. — Смотри, — Катя кивнула в сторону раздачи, — сегодня праздник. Котлетки с пюрешкой! Это тебе не черствые булки. Они отстояли небольшую очередь. Вскоре перед Антоном оказалась тяжелая фаянсовая тарелка. Пышная горка картофельного пюре, сдобренная густой коричневатой подливкой, и две пухлые, золотисто-коричневые котлеты, от которых еще шел пар. Дополнял натюрморт стакан бледно-розового киселя и кусок серого хлеба. Для измотанного Антона эта простая еда выглядела сейчас лучше любого московского деликатеса. Они сели за свободный край длинного стола. — Ешь давай, — Катя подвинула к нему поближе вилку. — А то будешь на физкультуре как привидение шататься. Антон отломил кусочек котлеты. Вкус был именно таким, как он помнил: много хлеба, чеснока и какой-то специфической столовской ностальгии. Тепло еды начало медленно разливаться по телу, возвращая силы и немного притупляя звон в ушах. — Знаешь, Кать... — Антон поднял на неё взгляд, чуть приободрившись. — Ты права. Котлетки с пюрешкой — это, пожалуй, лучшее, что случилось со мной за это утро. После тебя, конечно. Катя фыркнула, аккуратно подцепив на вилку немного пюре. — Ой, не подлизывайся, Петров. Лучше ешь молча, а то опять какой-нибудь стих про волков сочинишь прямо с набитым ртом. Антон улыбнулся, но краем глаза всё равно продолжал сканировать зал. Где-то здесь должны быть Игорь и Ромка. Антон аккуратно отправил в рот кусочек котлеты, чувствуя, как приятная тяжесть в желудке немного унимает дрожь во всём теле. Пар от тарелок поднимался к низкому, покрытому пятнами сырости потолку столовой, создавая эффект туманной завесы. Грохот алюминиевых ложек о фаянс сливался в монотонный ритм, который странным образом успокаивал. Он отложил вилку и, прищурившись, посмотрел на Катю. Она ела изящно, даже в этой обстановке умудряясь сохранять вид королевы, случайно оказавшейся на пиру у простолюдинов. — Слушай, Кать, — негромко начал он, подперев подбородок ладонью. — Как ты думаешь, я вообще в этот класс впишусь? А то, если честно, кроме тебя я в этой толпе запомнил только твою подругу Маринку... Ну, когда звал тебя Новый год вместе праздновать. Остальные лица — как в тумане. Катя замерла с поднесенным к губам стаканом киселя. Она медленно поставила его на липкую поверхность стола и внимательно посмотрела на Антона. В её взгляде промелькнуло что-то среднее между самодовольством и легким уколом подозрительности. — Маринку он запомнил, глядите-ка, — она прищурилась, и на её губах заиграла опасная, но красивая улыбка. — Память у тебя, Петров, избирательная. Значит, Маринку ты помнишь, а то, как я тебе тогда ответила — нет? Она наклонилась чуть ближе, игнорируя шум вокруг. — Впишешься ты или нет — зависит от того, чью сторону выберешь, — Катя перешла на доверительный шепот, и её голос стал мягким, как бархат. — Полинка, Ромка, Игорь... это всё понятно, это наш костяк. Но школа — это болото, Антоша. Здесь либо ты на кочке сидишь и всеми заправляешь, либо тебя тина засасывает. С твоими «выступлениями» на литературе и математике ты уже стал местной достопримечательностью. Мальчик-художник, поэт-матерщинник из Москвы... Она легонько коснулась его пальцев своими, холодными после улицы. — Если будешь держаться меня — никто тебя не тронет. Даже Ромка, хоть он сейчас и не в духе. А насчет Маринки... ты поменьше о ней вспоминай при мне, ладно? А то я могу решить, что ты тогда не меня звал, а просто повод искал с ней поболтать. Катя хитро улыбнулась, явно наслаждаясь тем, как Антон пытается подобрать слова. Она явно не забыла ту историю с приглашением на праздник, и этот факт давал ей над ним определенную власть, которой она пользовалась с видимым удовольствием. За соседним столом Игорь что-то негромко сказал Ромке, и тот резко обернулся, окинув столовую хмурым взглядом. Его кулаки были сжаты, а на бледном лице Пятифанова отчетливо проступили желваки. Похоже, «авторитеты» обсуждали нечто куда более серьезное, чем школьные сплетни. Антон почувствовал, как к нему возвращается тревога. Он посмотрел на Катю, на её уверенную улыбку, а затем перевел взгляд на Ромку. Ромка внезапно встал, опрокинув стул, и направился прямиком к их столу. Катя напряглась, её рука на руке Антона чуть дрогнула. Гул столовой на мгновение показался Антону звоном в ушах. Ромка шел к их столу не просто тяжело — он шел так, словно каждый шаг давался ему через силу, проламывая невидимое сопротивление воздуха. Тень от его фигуры упала на недоеденную пюрешку, перекрывая тусклый свет потолочных ламп. Пятифанов уперся широкими ладонями в край стола, отчего алюминиевые вилки в стакане мелко задрожали. Его лицо, обычно загорелое и живое, сейчас казалось высеченным из серого придорожного камня. Глаза покраснели, а вокруг них залегли глубокие тени. Антон поднял голову, чувствуя, как внутри ворохнулось старое, инстинктивное опасение, но маска «дерзкого москвича» уже приросла к лицу. — Ром, у тебя что-то на лице... — Антон намеренно выдержал паузу, поправляя очки, — и это явно не улыбка. Что случилось? Кто-то испортил тебе аппетит или ты просто забыл, как выглядят дружелюбные люди? Катя замерла, её рука, только что игриво лежавшая на пальцах Антона, напряглась. Она перевела взгляд на Пятифанова, и её брови поползли вверх. В этом поселке все знали, что происходит в семьях, но говорить об этом вслух было не принято. Ромка не ответил на шутку. Он медленно наклонился к Антону, обдавая его резким запахом табачного перегара и того самого холода, который приносили с собой лесные сумерки. — Шутник, на... — выплюнул Ромка. Голос его был сухим, как треск ломающейся ветки. — Всё зубоскалишь, очкастый? Художник, мля. Пока ты тут Катьке глазки строишь и картинки малюешь, на улице... — он запнулся, и его челюсть судорожно дернулась. — Там мусора приехали. К моему дому. Мать... отец... Он замолчал, не в силах договорить. В столовой на секунду стало так тихо, что было слышно, как на кухне повариха роняет половник. Игорь, стоявший чуть поодаль, опустил глаза в пол. — Тише, Ром, — Игорь подошел сзади, кладя руку на плечо друга, но Пятифанов грубо стряхнул её. — Что «тише»?! — Ромка внезапно сорвался на хриплый крик, от которого вздрогнули девчонки за соседним столом. — Этот мутный на «бумере»... Тоха, ты сказал — дорогу спрашивал? Он у моего дома крутился утром. Я его видел сквозь щель в заборе, когда... когда это... Он снова осекся, и в его глазах на мгновение промелькнул не гнев, а первобытный, детский ужас. Ужас человека, который потерял всё и теперь ищет, во что бы вцепиться, чтобы не упасть в бездну. — Ты мне врал, на? — Ромка подался еще ближе, так что их носы почти соприкоснулись. — Кто этот хрен? Откуда ты его знаешь? Антон медленно отодвинул тарелку. Скрежет фаянса по столу прозвучал как вызов. Он поднялся, чувствуя, как в ногах еще гудит усталость, но спина выпрямилась сама собой. Он не стал отступать. Напротив, он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до предела, так что теперь он чувствовал исходящий от Ромки жар — не тот живой жар, что был раньше, а тяжелый, лихорадочный зной человека, который только что вышел из ада. В памяти Антона на мгновение вспыхнуло красное зарево. Треск лопающегося шифера, едкий дым, забивающий легкие, и безумные глаза Ромки, который рвался обратно в охваченный пламенем дом, туда, где в наркотическом угаре навсегда остались его родители. Антон снова почувствовал ту тяжесть в кулаке, когда ему пришлось вырубить друга, чтобы просто вытащить его из огня, спасти от бессмысленной смерти. — Мне откуда знать? — голос Антона был тихим, но в нем лязгнула сталь. Он смотрел прямо в расширенные зрачки Пятифанова. — Ты сам должен знать больше меня, почему какой-то залетный мужик на «бумере» рыскает у твоего пепелища, Рома. Он выдержал паузу, видя, как дрожит нижняя челюсть друга. — Я в этом поселке без году неделя. А ты здесь каждую собаку знаешь. Если этот хмырь крутился там, где... где всё случилось, — Антон намеренно не произнес слово «пожар», — то, может, это твои старые «знакомые»? Или тех, кто там жил? Это был жестокий удар, и Антон это понимал. Намек на долги или дела родителей-наркоманов Ромки был подобен соли на открытую рану. Но это был единственный способ отвести подозрение от себя и своего отца. Внутри Антона всё кричало от вины — он ведь знал, что этот человек приехал за «бухгалтером» из Москвы, — но правда сейчас могла убить их всех. Ромка замер. Его кулаки, упертые в стол, побелели. Казалось, он сейчас либо взорвется, либо просто рухнет на месте. — Слышь, Тоха... — Игорь осторожно подошел сбоку, его голос был полон тяжелой, густой печали. — Не надо так. Ромка просто... он с утра сам не свой. Мусора там всё описывали, соседи галдели, а тут еще этот черный гроб на колесах. Он же не просто проехал, он стоял и смотрел. Долго. Катя, сидевшая за столом, вдруг протянула руку и крепко вцепилась в край куртки Антона, словно пытаясь удержать его от падения в эту яму чужого горя. — Ром, — она заговорила неожиданно мягко, без своего обычного ехидства. — Сядь. Лилия Павловна и так на Антона взъелась. Если вы сейчас тут махач устроите, нас всех попрут. Пятифанов медленно отвел взгляд от Антона. Его ярость начала испаряться, оставляя после себя только серую, липкую пустоту. Он шумно выдохнул через нос, и этот звук был похож на стон. — Ладно... — Ромка отошел на полшага, его плечи поникли. — Залетный так залетный. Но если я его еще раз увижу... если он хоть шаг к забору сделает... мне терять уже нечего, на. Сами знаете. Он развернулся и, не глядя на друзей, побрел к выходу из столовой. Игорь бросил на Антона короткий, извиняющийся взгляд и поспешил за ним. Антон медленно опустился на стул. Котлеты уже остыли, подливка подернулась тонкой пленкой. Аппетит исчез бесследно. — Ты зачем так с ним? — тихо спросила Катя, не отпуская его руку. — Он же из-за тебя живой. И он это знает. — Потому что иногда нужно разозлить человека, чтобы он перестал жалеть себя, — соврал Антон, чувствуя, как кулон Алисы под рубашкой вдруг стал невыносимо тяжелым, словно налился свинцом. Он знал: «заячья губа» не просто «рыскал». Он метил территорию. И следующая встреча будет не в школьном дворе. Антон проводил сутулую спину Ромки долгим, тяжелым взглядом. В горле стоял ком, а вкус остывшей котлеты казался теперь вкусом древесного угля. Он чувствовал, как Катя внимательно следит за его реакцией, пытаясь разгадать, что скрывается за этой маской столичного спокойствия. — Пусть остынет, — тихо произнес Антон, отодвигая тарелку с недоеденным завтраком. Голос его звучал глухо. — Сейчас моя рожа только напомнит ему о том, чего он не смог сделать. Он и так до смерти будет корить себя в том, что они сгорели, а он стоял и смотрел... пока я не приложил его. Он потер костяшки пальцев, словно до сих пор чувствовал отдачу от удара, спасшего Пятифанову жизнь. Это была горькая ирония: он спас Ромку от огня, но привел за собой «волков», которые теперь кружили вокруг пепелища, словно падальщики. — Ты слишком много на себя берешь, Петров, — Катя вздохнула, и в её голосе впервые за утро проскользнула настоящая, не наигранная жалость. Она поднялась из-за стола, поправляя короткую юбку. — Ромка крепкий. Перемелет. Пошли в класс, скоро русский язык. Лидия Павловна, конечно, нас сегодня любит, но испытывать её терпение во второй раз — это уже суицид. Они вышли из столовой, оставив позади шум и запах дешевой еды. Коридоры первого этажа были залиты серым, безжизненным светом. Мимо пробегали первоклашки, среди которых Антон невольно пытался высмотреть оранжевое пятно куртки Вовы Матюхина, но мальчик уже давно ушел на свои занятия. Поднимаясь по лестнице, Антон чувствовал, как усталость накатывает с новой силой. Энергия, полученная от завтрака, уходила на борьбу с внутренним напряжением. Каждый шаг давался с трудом. Мысль о том, что через несколько часов мир этого поселка окончательно рухнет, пульсировала в висках. — Знаешь, — Катя притормозила на лестничном пролете, глядя на него снизу вверх, — ты сегодня какой-то другой. Будто ты чего-то что не договариваешь. Антон замер на ступеньке. — Просто не выспался, Кать. В этой глуши сны снятся слишком реалистичные. Они вошли в кабинет русского языка. Ромка и Игорь уже сидели на своих местах. Пятифанов уткнулся лбом в сложенные на парте руки, а Игорь что-то тихо читал в учебнике, стараясь не привлекать внимания. Атмосфера в классе была наэлектризована до предела. Антон сел на свое место, достал тетрадь и замер, глядя на чистую страницу.