Мертвый романтик

Лилия Павловна начала диктовать правила пунктуации, но для Антона её голос превратился в фоновый шум, похожий на шелест сухой листвы. Он открыл тетрадь, но вместо темы урока его рука начала выводить на полях острые, ломаные линии. В голове лихорадочно крутились фрагменты информации. Заячья губа. Он приехал не за ним и не за Олей. Он приехал за отцом. Борис Петров — цель, «бухгалтер», который слишком много знал или слишком много унес с собой из Москвы. Бандитам запрещено трогать детей — это их «кодекс», их черта, которую они не переступят, пока выполняют заказ. Но отца они не пощадят. «Если я ничего не сделаю, отец умрет. А если Лес возьмет свое, умрет Вовка», — думал Антон, сжимая ручку так, что побелели пальцы. И тут в его сознании, словно вспышка, возник образ Алисы. Рыжая плутовка, пахнущая прелой хвоей и чем-то сладковато-гнилостным. Она — голос Леса. Она любит игры, любит сделки и, самое главное, она любит «свежее мясо». «Вовка — маленький, в нем почти нет жизни, — рассуждал Антон, глядя в окно на стену деревьев. — А этот бандит? В нем силы, злобы и мяса хватит на целую стаю. Он — человек, которого не жалко. Если Лес хочет крови, почему бы не подсунуть ему того, кто сам пришел убивать?» Ему нужно было выйти на контакт с Алисой. Прямо сейчас, не дожидаясь четырех часов дня. Он нащупал под свитером кулон, который она ему дала. Холодный металл словно отозвался легкой пульсацией под его пальцами. — Алиса... — беззвучно прошептал он одними губами. — Давай договоримся. У меня есть для тебя добыча получше, чем испуганный ребенок. Катя, заметив его странное состояние, легонько толкнула его локтем под партой. — Петров, ты чего замер? Лилия уже три предложения продиктовала, а у тебя в тетради только какие-то черти нарисованы. Пиши давай, а то она опять на тебя сорвется. Антон моргнул, возвращаясь в реальность кабинета. — Да, прости... Задумался над сложносочиненным предложением, — ответил он, выдавив кривую усмешку. Но внутри него план уже обрел четкие контуры. Ему нужно было незаметно улизнуть из школы сразу после уроков, а лучше — прямо сейчас, под любым предлогом. Найти место, где Лес подходит ближе всего к забору, и призвать лису. Сделка была проста: жизнь Вовки и безопасность Бориса в обмен на жизнь наемного убийцы. Лес не знает морали. Ему всё равно, чье сердце перестанет биться, лишь бы оно было горячим. Антон заставил себя разжать пальцы, впившиеся в ручку, и сделал глубокий вдох. Гул в голове начал стихать, уступая место монотонному голосу Лилии Павловны, которая диктовала правила пунктуации при причастных оборотах. «Спокойно, Петров. Если ты сейчас сорвешься и убежишь, это вызовет лишние вопросы. Нужно досидеть. Нужно быть обычным учеником», — приказал он себе. Он начал писать. Буква за буквой, слово за словом. Старый деревянный стол под его руками слегка вибрировал, когда мимо по коридору кто-то пробегал, но Антон был сосредоточен только на тетради. Он выводил предложения про «листья, гонимые ветром» и «тропинки, засыпанные снегом», и в этом была какая-то странная, почти медитативная правильность. Катя, видя, что Антон наконец-то взялся за ум, успокоилась. Она иногда поглядывала в его тетрадь, проверяя запятые, и пару раз легонько толкала его локтем, когда он слишком сильно задумывался над простым словом. — Молодец, Петров. Можешь ведь, когда не строишь из себя непризнанного гения, — шепнула она, когда Лилия Павловна отвернулась к доске. Антон лишь слабо улыбнулся. Внутри него всё еще кипела работа, но уже другая — холодная и расчетливая. Он обдумывал каждое слово, которое скажет Алисе. Он не просто отдаст ей бандита. Он обставит это так, чтобы Лес сам захотел забрать «заячью губу». В конце концов, наемный убийца — это не испуганный первоклассник, это настоящий зверь, чья темная душа идеально подойдет для подношения Хозяину. Урок русского языка тянулся бесконечно долго, но в этой скуке была его защита. Пока он сидел здесь, за одной партой с Катей Смирновой, он был в безопасности. Он был просто Антоном Петровым, новеньким из 6-го «В». Когда прозвенел звонок, Антон не вскочил первым. Он аккуратно сложил тетрадь, закрыл пенал и только тогда поднял глаза. Ромка Пятифанов уже стоял у двери, ожидая Игоря. Его взгляд стал более осмысленным, но в нем всё еще тлела та самая безнадега, которую Антон видел в столовой. — Тоха, — Ромка коротко кивнул ему, когда Антон проходил мимо. — Извини за... это. В столовой. Накатило что-то. — Забей, Ром, — Антон хлопнул его по плечу. — Всё нормально. Главное — держись. Он знал, что Ромке станет намного легче, когда черный «БМВ» исчезнет из поселка навсегда. И Антон собирался это обеспечить. Школьный коридор наполнился гулом и топотом — все спешили переодеться. Физкультура была последним испытанием перед свободой, и воздух в районе спортзала уже был пропитан запахом старых кед и хлорки. Катя шла рядом с Антоном, уверенно держа его под руку. Она что-то увлечённо рассказывала о том, что на лыжах сегодня идти не придётся, потому что физрук «опять где-то застрял», но Антон слушал её вполуха. Его взгляд блуждал по теням в углах потолка, а рука то и дело тянулась к кулону под свитером. Возле раздевалок было особенно тесно. Ромка и Игорь уже зашли внутрь, а Семен, тяжело дыша после лестницы, привалился к косяку двери. Его маленькие глазки хитро блеснули, когда он увидел невысокого пацана из параллельного класса, который в нерешительности замер с мешком для сменки прямо напротив двери в женскую раздевалку. — О, глядите, разведчик! — загоготал Семен, подмигивая столпившимся парням. — Че встал, малявка? Вход платный, или ты пароль забыл? — Я... я просто жду... — пробормотал пацан, который явно не знал, с кем связался. — Ждёт он! — Семён внезапно сделал резкий выпад. — Не жди, действуй! На штурм! С силой, неожиданной для его комплекции, Семён толкнул бедолагу прямо в приоткрытую дверь женской раздевалки. Парень, не успев даже пикнуть, влетел внутрь, запутавшись в собственных ногах. Секундная тишина — и здание школы, казалось, содрогнулось от визга десятка девичьих голосов. — А-а-а-а! Пошёл вон! — Дурак! Сюда нельзя! — Смирнова, это твой?! Из раздевалки вылетела чья-то кроссовка, звонко ударившись о стену рядом с головой Семёна, который заходился в приступе хриплого смеха, хлопая себя по коленям. Пацан-«разведчик» выскочил оттуда красный как помидор, едва не сбив Антона с ног, и припустил по коридору, не оглядываясь. Катя гневно сверкнула глазами на Семёна и резко дернула Антона на себя, закрывая собой обзор на раздевалку. — Семён, ты дебил? — рявкнула она, хотя в уголках её губ всё равно промелькнула тень усмешки. — Тебе сколько лет, в песочнице не наигрался? Совсем ума нет. Повернувшись к Антону, она поправила ему очки, которые съехали от неожиданности. — Видишь, Петров, какие тут дикари? Один ты у меня... с тонкой душевной организацией. Иди переодевайся быстрее, встретимся у входа в зал. И не вздумай повторять подвиги этого камикадзе, а то я тебя сама прибью. Она подмигнула ему и зашла в раздевалку, откуда всё ещё доносились возмущённые крики подруг. Антон остался стоять у стены. Смех Семена и шум одноклассников казались ему чем-то бесконечно далеким. Он смотрел на дверь в мужскую раздевалку, но в его голове зрела совсем другая картина: как он заводит человека с «заячьей губой» в ту часть леса, где даже птицы боятся летать. Антон зашел в мужскую раздевалку. Грохот падающих сумок и сальные шуточки Ромки и Семена про «штурм» женской территории казались ему белым шумом. Он быстро переоделся в спортивную форму, стараясь не смотреть на свои худощавые руки. Мысли о бандите и сделке с Алисой требовали не только хитрости, но и физической готовности. Если всё пойдет не по плану, ему придется бежать. Или драться. В спортзале было прохладно, пахло старой кожей матов и пылью. Физрук, как и предсказывала Катя, где-то задерживался, и класс был предоставлен сам себе. Пока остальные дурачились с мячом, Антон отошел в угол, к шведской стенке. Тренировка на пределе Он начал с отжиманий. Локти прижаты к корпусу, грудь почти касается холодного линолеума. Раз, два, десять, двадцать... На тридцатом мышцы начали гореть, напоминая об утренней пробежке, но он не останавливался. Он представлял перед собой лицо человека с «заячьей губой». Затем — приседания. Ноги на ширине плеч, спина прямая. Каждое движение выжигало последние остатки энергии, но в этом изнурении было спасение от страха. Следом пошел пресс — резкие подъемы корпуса, пока в животе не завязался тугой узел боли. Напоследок он подошел к турнику. Подтягивания давались тяжелее всего. Его тело казалось налитым свинцом. Первое... — подбородок над перекладиной. Второе... — руки дрожат. Третье... — через силу, на чистом упрямстве. Он спрыгнул на мат, тяжело дыша. Снял очки, чтобы протереть запотевшие стекла краем футболки. Мир вокруг расплылся в серых пятнах. И в этом мареве он почувствовал — на него смотрят. Не так, как Катя — собственнически и весело, — а иначе. Антон надел очки и обернулся. У противоположной стены, на скамейке под огромным запыленным окном, сидела Полина. Она не переодевалась для физкультуры (видимо, было освобождение из-за музыкальной школы). В руках она держала футляр со скрипкой, прижимая его к себе, как щит. Её взгляд был прикован к Антону. В нем не было ревности, которую он видел на уроке. Скорее — глубокая, болезненная тревога и странное узнавание. Она смотрела на его взмокшие волосы, на тяжелое дыхание, на то, как он яростно истязал себя упражнениями. В её глазах читался вопрос: «Что заставило тебя так тренироваться?» Она не отвела взгляд, когда он заметил её. Полина лишь чуть бледнее сжала пальцы на кожаной ручке футляра, словно хотела что-то сказать, но не решалась из-за присутствия в зале шумных одноклассников и Кати, которая уже направлялась к Антону с полотенцем. Антон стоял, тяжело опираясь на колени, пытаясь унять дрожь в мышцах. Пот заливал глаза, а сердце бухало в ушах, как тяжелый молот. Тренировка выжала из него последние капли сил, но в голове наконец-то воцарилась холодная, звенящая ясность. Катя подошла к нему, грациозно поправляя спортивную кофту. Она бросила быстрый взгляд на Полину, которая всё еще сидела в тени, а затем обернулась к Антону. Её лицо выражало легкое сожаление, смешанное с привычной деловитостью. — Антош, ты сегодня прямо герой труда, — она легонько коснулась его плеча, на этот раз почти сочувственно. — Слушай, я тут с Маринкой и девчонками договорилась... Нам нужно в магазин зайти, а потом вместе дойти, обсудить кое-какие наши девичьи дела. Ты не обидишься, если пойдешь домой один? Внутри Антона всё ликовало. Это было именно то, что ему нужно — свобода действий без лишних глаз. — Конечно, Кать. Никаких проблем, — выдохнул он, стараясь, чтобы голос не звучал слишком радостно. — Мне как раз нужно зайти... в одно место по пути. Кое-что для альбома присмотреть. Катя подозрительно прищурилась, но, видимо, списала его странный тон на крайнюю усталость. — Ладно, художник. Только смотри, не замерзни там со своим вдохновением. И завтра не опаздывай! В этот момент резкий, дребезжащий звонок возвестил о конце учебного дня. Тишина спортзала мгновенно взорвалась криками, топотом и грохотом мячей. Весь класс, словно поток воды, хлынул в сторону раздевалок. Ромка и Игорь пронеслись мимо, Пятифанов лишь на секунду задержал взгляд на Антоне, кивнул — угрюмо, но уже без прежней злобы — и исчез в дверях. Полина медленно поднялась со скамьи. Она прошла мимо Антона, и на мгновение ему показалось, что он почувствовал запах канифоли и зимнего леса. Она не сказала ни слова, лишь еще раз посмотрела на него — долго, пронзительно, словно прощаясь или предупреждая. Через десять минут Антон уже стоял на крыльце школы. Холодный воздух после душного зала обжег легкие. Ученики разлетались в разные стороны: Катя в окружении подруг со смехом направилась к воротам, Ромка с Игорем быстро зашагали в сторону жилых кварталов. Антон остался один. Он поправил лямку портфеля, нащупал через ткань куртки кулон Алисы и посмотрел на школьные часы. 13:04 Антон стоял на крыльце, вглядываясь в серую пелену наступающих сумерек. Его внутренние часы отсчитывали секунды до катастрофы, но реальные школьные часы над входом показывали всего лишь 13:04. У него было время, был шанс всё исправить. Но тишину заснеженного двора разрезал резкий, надрывный визг тормозов. К самым воротам, вздымая снежную пыль, подлетела старая отцовская машина. Из окна высунулось бледное, осунувшееся лицо Бориса Петрова. Отец выглядел так, будто не спал несколько суток: глаза покраснели, а на лбу проступила глубокая складка. — Антон! Живо в машину! — выкрикнул он. В его голосе не было привычной мягкости, только сухой, приказной тон, не терпящий возражений. Антон замер. Это не входило в его планы. Ему нужно было к опушке, к Алисе, а не в запертый дом. — Пап, я... мне нужно зайти к другу, — попытался он, но отец уже распахнул пассажирскую дверь. — Я сказал: в машину. Сел! — Борис ударил ладонью по рулю, и этот звук прозвучал как выстрел. Антону ничего не оставалось, как подчиниться. Как только дверь захлопнулась, отец рванул с места, так что парня вжало в сиденье. Борис постоянно косился в зеркало заднего вида, его пальцы судорожно сжимали руль, белея на костяшках. В салоне пахло холодным табаком и застарелым страхом. — Хе-хе... — раздалось с заднего сиденья. Антон вздрогнул и обернулся. Там, среди наваленных пустых коробок, сидел Зайчик. Он расслабленно развалился, закинув лапу на лапу, и грыз какую-то обледенелую ветку, пачкая обивку темным соком. — Хей, а отец-то твой, походу, как и ты, того залётного увидел, — проскрежетал галлюцинаторный голос, слышный только Антону. — Смотри, как у него поджилки трясутся. Четко сработал мужик на «бумере», да? Одним видом довел «бухгалтера» до икоты. Антон покосился на отца. Тот снова посмотрел в зеркало, и на мгновение его взгляд пересекся со взглядом сына. В глазах Бориса Антон увидел не только тревогу за семью, но и тяжелый, липкий страх человека, который знает, что за ним пришли. — Пап... ты видел ту черную машину? — тихо спросил Антон. Борис дернулся, рука на руле вильнула, и «Ниву» слегка занесло на повороте. — Молчи, Тоша. Просто молчи. Домой. Сейчас все должны быть дома. — Ну да, ну да, — Зайчик перепрыгнул поближе к уху Антона, обдав его запахом сырой земли. — Спрячьтесь за деревянными стенами. Думаешь, волка остановят доски? Если Алиса не получит свой подарок, Лес придет сам. А если папашу твоего заберут москвичи... кто тогда будет покупать тебе новые краски, художник? Зайчик противно хихикнул и исчез, когда машина свернула на их улицу. Впереди показался их дом, который сейчас выглядел не как крепость, а как ловушка. — Заткнись! Хватит шутки шутить, падаль! — процедил Антон сквозь зубы, вжимаясь в сиденье «Нивы». Борис Петров вздрогнул и резко повернул голову к сыну. — Ты это мне? — голос отца дрогнул от напряжения и непонимания. — Нет, я... радио, пап. Помехи, — бросил Антон, не глядя на него. Отец ничего не ответил, лишь сильнее вдавил педаль газа, вглядываясь в пустынную дорогу. А в голове Антона шепот Зайчика стал густым, как деготь, и горячим, как кровь. Образ зверя больше не сидел на заднем сиденье — он просочился внутрь, пустил корни в самом сознании. «Ладно, ладно... ситуация и правда скверная, — зазвучал голос, и Антон уже не понимал, его ли это мысли или чужое коварство. — Мне-то плевать на этих взрослых с их долгами и грехами. Но Оля... Снежинка. Сестрёнка ведь ни в чём не виновата, верно? Она маленькая, она хрупкая. А этот урод на чёрном гробу... как он посмел? Как он посмел дышать одним воздухом с моей семьёй?» Ярость, холодная и острая, как осколок льда, начала вытеснять усталость. Мысли путались, сливаясь в единый рычащий поток. «Он пришёл забрать отца? Пусть. Но он посмотрел на наш дом. Он напугал её. Этот шакал с заячьей губой думает, что он здесь хищник? — Антон почувствовал, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки, а ногти впиваются в ладони. — Нет. Хищник здесь — Лес. Хищник здесь — я. Мы вырвем ему хребет и скормим зверям. Пусть подавятся его гнилой душой, лишь бы не трогали Снежинку». Граница между «я» и «оно» окончательно стёрлась. Антон смотрел на проплывающие мимо чёрные стволы деревьев и видел в них не брёвна, а оскаленные клыки. — Да как он посмел... — сорвалось с губ Антона уже вслух. Но это был не голос напуганного школьника. В нём слышался хриплый, утробный смешок Зайчика. — Мы его разделаем, Тоша. Мы его так разделаем, что даже снег под ним не растает — побоится. Отец затормозил у ворот дома. — Приехали. Быстро в дом и закройся в своей комнате. Я поговорю с матерью. Антон вышел из машины. Он больше не чувствовал себя слабым. Внутри него билось чужое, хищное сердце, требующее только одного — встречи с тем, кто осмелился угрожать его стае. Отец буквально затолкнул Антона в прихожую, едва не сбив с ног. В доме пахло жареной картошкой, но этот мирный запах казался теперь чужеродным и пугающим. — Следи за сестрой! Из комнаты ни ногой! — бросил Борис и, даже не сняв куртку, быстрым шагом направился на кухню. Тут же раздался приглушенный, но полный ужаса вскрик Карины. Дверь на кухню захлопнулась, но старые стены не могли сдержать ярость и отчаяние их шепота. — Ты обещал! — голос матери сорвался на визг, пробиваясь сквозь щели. — Ты клялся, что в этой дыре нас не найдут! Что это за машина под окнами?! — Откуда я мог знать, как они вышли на след?! — рявкнул отец в ответ. — Я всё подчистил! Видимо, кто-то сдал... Антон стоял посреди коридора, чувствуя, как ярость Зайчика внутри него продолжает вибрировать, требуя действия. «Слышишь? Они боятся. Они слабые, — подначивал голос в голове. — Нам не нужны их оправдания. Нам нужна голова того, кто стоит за забором...» Он сделал шаг в сторону детской и замер. Оля сидела на своей кровати, сжавшись в комок. В руках она сжимала свою любимую куклу, но та почти выскользнула из её пальцев. Глаза сестры были красными от слез, а лицо — мертвенно-бледным. Она слышала всё: и крики родителей, и тот зловещий шум мотора у ворот. Она всё понимала своей детской, обостренной интуицией. «О нет... Сестра...» — голос Зайчика в голове внезапно изменился. Исчезла издевка, осталась лишь странная, почти человеческая горечь. На мгновение хищный туман в глазах Антона рассеялся. Вид заплаканной Оли подействовал на него как ушат ледяной воды. Гнев, который только что сжигал его изнутри, превратился в тяжелый, защитный кокон. Он медленно подошел к ней и сел на край кровати. — Всё нормально, Оль... — Антон обнял её за плечи, чувствуя, как она мелко дрожит. — Всё хорошо. — Тош... папа боится, — прошептала она, уткнувшись ему в плечо. — И мама плачет. Там за окном кто-то черный... я видела тень. — Это просто прохожий, Оля. Машина заглохла, вот и всё. Папа просто нервничает из-за работы, — ложь давалась легко, но голос его звучал твердо. — Я рядом. Я никуда не уйду. Он гладил её по волосам, а сам смотрел в окно, за которым начинали сгущаться ранние зимние сумерки. В голове медленно, как в замедленной съемке, формировался план. Вова Матюхин. Заячья губа. Лес. Он должен выйти. Не ради мести, не ради крови, а чтобы эта дрожь в плечах Оли прекратилась навсегда. Антон сидел неподвижно, боясь нарушить хрупкий покой сестры. В приглушенном крике родителей за стеной слышался звон разбитого бокала — страх перерастал в истерику. — Оль, всё будет хорошо... — шептал он, и его голос казался ему самому чужим, вибрирующим. — Отец справится. Он герой, он всё сможет преодолеть... Ложь была тяжелой, как мокрая земля. Но Оля, истощенная страхом, обмякла. Ритмичный шепот брата и тепло его куртки убаюкали её. Она уснула прямо у него на руках, судорожно вздохнув во сне. Антон аккуратно переложил её на подушку и накрыл одеялом, задержав взгляд на её бледном лице. Антон сидел неподвижно, боясь нарушить хрупкий покой сестры. В приглушенном крике родителей за стеной слышался звон разбитого бокала — страх перерастал в истерику. — Оль, всё будет хорошо... — шептал он, и его голос казался ему самому чужим, вибрирующим. — Отец справится. Он герой, он всё сможет преодолеть... Ложь была тяжелой, как мокрая земля. Но Оля, истощенная страхом, обмякла. Ритмичный шепот брата и тепло его куртки убаюкали её. Она уснула прямо у него на руках, судорожно вздохнув во сне. Антон аккуратно переложил её на подушку и накрыл одеялом, задержав взгляд на её бледном лице. «Ладно, пора мне вернуть моё лицо», — раздался в голове не голос, а скорее скрежет когтей по льду. В этот момент что-то внутри Антона окончательно надломилось. Его собственная личность, мягкая и сострадательная, словно отступила в глубокую, темную комнату, уступая место чему-то более древнему и дикому. Черты лица Антона заострились, взгляд стал немигающим, хищным. Он больше не чувствовал усталости — только холодную, пульсирующую силу. Зайчик не просто нашептывал — он теперь направлял каждое движение его мышц. Пока на кухне гремел скандал и мать обвиняла отца во всех смертных грехах, Антон бесшумно, как тень, проскользнул в прихожую. Он не стал надевать громоздкие ботинки, натянув лишь легкие валенки, и выскользнул за дверь. На часах не было и 13:30. Воздух на улице стоял колом, мороз кусал за щеки, но Антон этого почти не чувствовал. Его тянуло к Лесу. Он шел по хрустящему снегу, не оборачиваясь на дом. Деревья впереди казались огромными черными ребрами какого-то допотопного чудовища. Чем ближе он подходил к опушке, тем громче становился зов кулона на груди. Алиса была где-то здесь. Она всегда была рядом, когда пахло переменами и кровью. Антон остановился у самой кромки, где заканчивались человеческие заборы и начиналось царство Хозяина. Он замер, прислушиваясь к тишине, которая на самом деле была полна шорохов. — Я здесь, — произнес он. Голос прозвучал хрипло, с той самой заячьей издевкой. — Выходи, рыжая. У меня есть сделка, от которой твой Хозяин не откажется. «Ладно, пора мне вернуть моё лицо», — раздался в голове не голос, а скорее скрежет когтей по льду. В этот момент что-то внутри Антона окончательно надломилось. Его собственная личность, мягкая и сострадательная, словно отступила в глубокую, темную комнату, уступая место чему-то более древнему и дикому. Черты лица Антона заострились, взгляд стал немигающим, хищным. Он больше не чувствовал усталости — только холодную, пульсирующую силу. Зайчик не просто нашептывал — он теперь направлял каждое движение его мышц. Пока на кухне гремел скандал и мать обвиняла отца во всех смертных грехах, Антон бесшумно, как тень, проскользнул в прихожую. Он не стал надевать громоздкие ботинки, натянув лишь легкие валенки, и выскользнул за дверь. На часах не было и 13:30. Воздух на улице стоял колом, мороз кусал за щеки, но Антон этого почти не чувствовал. Его тянуло к Лесу. Он шел по хрустящему снегу, не оборачиваясь на дом. Деревья впереди казались огромными черными ребрами какого-то допотопного чудовища. Чем ближе он подходил к опушке, тем громче становился зов кулона на груди. Алиса была где-то здесь. Она всегда была рядом, когда пахло переменами и кровью. Антон остановился у самой кромки, где заканчивались человеческие заборы и начиналось царство Хозяина. Он замер, прислушиваясь к тишине, которая на самом деле была полна шорохов. — Я здесь, — произнес он. Голос прозвучал хрипло, с той самой заячьей издевкой. — Выходи, рыжая. У меня есть сделка, от которой твой Хозяин не откажется. Из густой тени еловых лап, бесшумно, словно сотканная из самого зимнего воздуха, выскользнула тонкая фигурка. Алиса замерла в паре шагов, склонив голову набок. На ней была всё та же шубка, а лисья маска в сумерках леса казалась живым лицом. Она сделала плавный, почти танцующий шаг навстречу, обходя Антона по кругу, словно принюхиваясь. — Ой, кто это у нас тут такой смелый? — пропела она, и в её голосе зазвучали медовые нотки. — Пришел к лесу пораньше? Соскучился по своей лисичке, Антоша? Она приблизилась вплотную, обдав его запахом морозной хвои и чем-то неуловимо сладким. Её тонкие пальцы в меховых варежках коснулись воротника его куртки, поправляя его с напускной заботливостью. Она заглянула ему в глаза, и в её желтых зрачках отразилось что-то первобытное. — А ты изменился... — прошептала она, почти касаясь его щеки краем маски. — Стал... острее. Вкуснее. Хочешь поиграть со мной, пока Хозяин спит? Антон резко перехватил её руку. Его хватка была не по-детски жесткой, пальцы сжались на её запястье, как стальной капкан. Он посмотрел на неё тяжелым, немигающим взглядом, в котором не осталось ничего от того робкого мальчика из Москвы. — Мне нужно моё лицо, Алиса. Верни мне его, — произнес он, и это был голос Зайчика — хриплый, надтреснутый, с отчетливым звериным рычанием в глубине гортани. Алиса на мгновение замерла. Её игривая улыбка застыла, а зрачки расширились. Она отпрянула на полшага, внимательно вглядываясь в черты его лица, которые в тусклом свете дня казались теперь чужими, хищными. — Зайчик?.. — в её голосе прозвучало искреннее изумление, смешанное с восторгом. — О-о-о, ты вернулся! Неужели ты наконец-то прогрыз дыру в этой скучной человеческой оболочке? Настоящий Зайчик, не подделка! Она звонко рассмеялась, захлопав в ладоши, и закружилась вокруг него, взметая снег подолом шубки. — Я знала! Знала, что ты там сидишь и точишь зубки! Личико само вернется, когда напьется теплого... — она резко замолчала и приставила палец к губам маски. — Зачем звал, длинноухий? Неужели решил принести нам угощение раньше срока? Хозяин будет доволен, если ты привел кого-то жирного... Алиса так и замерла, припав к заснеженной ветке, словно большая рыжая кошка. Её глаза под маской сверкнули золотом, а хвост нервно дернулся, выбивая снежную пыль. Она не ожидала такой злобы — чистой, концентрированной, пахнущей горелым мясом и старой кровью. — Сначала я хочу увидеть свое лицо. Я знаю, что ты носишь мою маску у себя, — отчеканил Зайчик, и каждое его слово падало в тишину леса тяжелым булыжником. Алиса медленно выпрямилась, её движения стали тягучими, почти гипнотическими. Она подошла вплотную, обходя его кругом, едва касаясь кончиками пальцев его плеч. — Неужто ты хочешь вернуться в стаю снова? — промурлыкала она прямо ему в ухо, обдавая жаром. — Я думала, ты никогда этого не сделаешь! Неужели тебе надоело быть «хорошим мальчиком»? Там, в лесу, холоднее, но зато честнее... Хочешь, я сама надену её на тебя? Твои глазки в ней смотрятся так... голодно. Она провела ладонью по его щеке, задерживая пальцы у уголков губ, словно проверяя, не прорезались ли клыки. — Я никогда не вернусь к вам после того, что вы сделали... после того, что я сам сотворил! — Зайчик перехватил её ладонь и с силой отшвырнул. Его голос сорвался на утробный рык. — И я клянусь: если с сестрой что-то случится, я лично вырежу клюв той курице и засуну его ему в клоаку! Вы все сдохнете, если посмотрите на мой дом! А теперь... гони мне мое лицо. Алиса на мгновение опешила от такой ярости, но тут же расплылась в восторженной, безумной улыбке. Угроза в адрес Совы её, кажется, только позабавила. — Какой грубый кролик... Какой дикий! — она залезла под свою пушистую шубку и выудила оттуда её. Белая маска Зайчика. С длинными ушами, пустыми глазницами и застывшим оскалом. Она казалась живой в её руках, словно пульсировала в такт сердцу леса. — На, бери, — она протянула её Антону, склонив голову. — Надень её, и ты снова увидишь мир таким, какой он есть на самом деле. Но помни, Зайчик: когда ты её наденешь, пути назад к «бухгалтерскому сынку» может уже не быть. Антон выхватил маску. Холод пластика обжег пальцы. Антон медленно поднес маску к лицу. Как только холодный пластик коснулся кожи, мир вокруг вздрогнул и преобразился. Краски стали ярче, звуки — острее, а мороз перестал кусать, превратившись в приятную прохладу, родную и привычную. — Ох... — Зайчик шумно выдохнул сквозь прорези маски, и его голос теперь звучал чисто, без человеческой хрипоты. — Давно же я не был в родных краях. Лес перестал быть враждебным. Теперь каждое дерево, каждый куст казались старыми знакомыми, затаившими дыхание в ожидании начала большой охоты. Алиса, издав тихий, восторженный звук, рванулась к нему. Она крепко обняла его, уткнувшись маской в плечо, и Антон почувствовал, как она дрожит от возбуждения. — Зайчик... мой милый, дикий Зайчик... — прошептала она, и в её голосе не осталось и следа от привычного лукавства. — Как же я скучала. В лесу стало так скучно без твоих клыков. Я так хотела, чтобы ты вернулся... чтобы мы ушли вместе туда, где нет этих серых стен и плачущих людей. Где только мы, снег и вечный бег. Она отстранилась совсем немного, заглядывая в пустые глазницы его маски своими горящими желтыми глазами. — Алиса, — Зайчик мягко, но властно отстранил её, — у меня есть угощение для Хозяина леса. Такое, от которого у него за ушами затрещит. Налакомиться смогут все. Лиса замерла, её ушки на маске смешно дернулись. Она облизнулась, обнажив мелкие, острые зубы. — Угощение? — она склонила голову, и в её взгляде блеснул голодный интерес. — Неужто тот бандит на черной машине? Ты разделишь трапезу с нами? Она прищурилась, пытаясь разгадать его мысли. — Ведь ты же помнишь вкус... Вкус того, что еще недавно бегало и кричало. Ты снова присядешь к нашему костру, Зайчик? Или ты хочешь просто откупиться от нас этим куском мяса? айчик резко выпрямился, и в его осанке появилось что-то по-настоящему пугающее — холодная, непоколебимая воля, перед которой пасовал даже дикий азарт Алисы. Он схватил её за плечи, и маска Зайчика оказалась в сантиметрах от маски Лисы. — НЕТ. Я не буду, — отрезал он, и его голос прозвучал как удар топора по замерзшему дереву. — И ни ты, ни твой Хозяин леса, ни сам Господь Бог не заставите меня изменить решение. Алиса вздрогнула, её хвост нервно метнулся из стороны в сторону. Она привыкла к играм, к флирту и хитрости, но сейчас перед ней стоял не просто лесной зверь, а некто, обладающий человеческой яростью и звериным хладнокровием одновременно. — Я принесу угощение для Хозяина, — продолжал Зайчик, чеканя каждое слово. — В лесу станет сытно. Но я не буду есть мясо. Взамен вы навсегда забудете вкус детей. Вы больше не будете их жрать. Ни Вовку, ни кого-то другого. Никогда. Алиса медленно отстранилась, её взгляд стал серьезным, почти тоскливым. Она обвела рукой заснеженную чащу, где в тенях уже начали загораться другие пары глаз — голодные, выжидающие. — Ох, Зайчик... — прошептала она, и в её голосе послышался горький смешок. — Ты хочешь изменить законы Леса? Хочешь накормить волка сеном? Хозяин любит, когда жертву приносят с радостью, когда охотник пробует кровь вместе с ним... Это связывает нас. Это делает нас стаей. Она сделала паузу, прислушиваясь к скрипу старых сосен. — Но бандит... — она облизнулась, и её глаза хищно блеснули. — В нем столько черной желчи, столько злобы и силы. Это будет пир, какого Лес не видел десятилетиями. Ладно. Я передам твои слова Хозяину. Но ты сам должен привести его к оврагу. Сам должен заманить его в наши объятия. Она грациозно поклонилась, коснувшись кончиками пальцев снега. — Если ты отдашь нам этого убийцу, Вовка Матюхин сегодня вернется домой. И никто из наших не посмотрит в сторону твоей Снежинки. Но помни: если ты обманешь... если угощение ускользнет... Хозяин придет за тобой лично. Алиса растворилась в тенях, оставив Антона одного на опушке. На часах было 13:50. У него оставалось совсем мало времени, чтобы вернуться к дороге и стать приманкой для черного хищника из металла и стали.