Мертвый романтик

Антон зашел на кухню, где воздух был пропитан запахом яичницы и тяжелым, липким беспокойством. Мама стояла у плиты, но почти не двигалась, прижав ладонь к щеке. Отец, хмурый и непривычно сутулый, сидел у телефона-вертушки, дожидаясь ответа от дежурного. На стене висел старый отрывной календарь. Антон подошел к нему и, зацепив пальцами тонкий листок с крупной цифрой «6», резко дернул вниз. Бумага сухо хрустнула. Под шестым числом открылось новое — 7 января. Рождество. Но праздником в доме Петровых даже не пахло. — Может, он всё-таки к своим ушел? — с надеждой, в которой самой было горько, спросила мама. — Ну, к родителям... к матери? — К этим пропойцам? — отец наконец отложил трубку и посмотрел на неё тяжелым взглядом. — Да он их боится пуще огня. Ты же сама видела, в каком виде он к нам пришел в первый раз. Нет, Карина, Игорь не из тех, кто вернется в ту помойку по своей воле. Что-то случилось. Он перевел взгляд на Антона. — Ты точно ничего не помнишь? После школы он ни слова не говорил? Может, собирался куда? Антон замер с куском хлеба в руке. В голове всплывали обрывки вчерашнего дня: Катя, лес, черная машина, Полина... и Бяша, который всё время был где-то на периферии, испуганно заикающийся и верный. — Нет, пап, — тихо ответил Антон, глядя в тарелку. — Мы разошлись у школы. Я думал, он с Ромой... — Ромке я звонил, — отрезал отец. — Тот говорит, что Бяша вообще вчера после уроков как сквозь землю провалился. Даже курить за гаражи не пошел. — Слышишь, как пахнет? — Зайчик сидел на холодильнике, свесив ноги и разглядывая оторванный листок календаря. — Это пахнет жареным, Тоха. Седьмое января. Снег чистый, а делишки у нас грязные. Бяша пропал, машина в ангаре, а ты в окно к скрипачкам лазаешь. Если мент придет — что скажешь? Про ключики-то в кармане не забудь. Антон не ответил. Ему было страшно. Не за себя — за Игоря. Тот не мог просто уйти. Не в этот мороз. Не в эту ночь. — Антон, 7:29 на часах! — Мама всплеснула руками, указывая на старый циферблат над дверью. — Быстрее завтракай, отец тебя подбросит. Вместе поедете, он сегодня пораньше должен быть в бухгалтерии. Борис, уже накинувший тяжелую дубленку, кивнул сыну, застегивая пуговицы на ходу. Лицо его после звонка участковому стало серым и жестким, как подмерзшая колея. — Давай, сын, ешь быстрее, — бросил он, поправляя шапку. — А я пока «Ниву» разогрею. Мороз прижал, может не сразу схватить. Жду в машине через пять минут. Если опоздаешь — пойдешь пешком и замерзнешь как собака. Дверь в сени захлопнулась, пустив в дом облако морозного пара. Антон остался на кухне один на один с мамой и остывающей яичницей. Кусок не лез в горло. Каждое движение казалось замедленным, как в густом киселе. В кармане джинсов тяжело давил на бедро металлический брелок от «БМВ» — чужой, холодный, пахнущий опасностью. — Ну что, маменькин сынок? — Зайчик спрыгнул с холодильника прямо на стол, бесшумно пройдясь между тарелок. — Поедешь с папкой в школу? Бухгалтер и его примерный сынишка. Главное, чтобы он не учуял, как от тебя за версту несет лесом, бензином и... девичьими духами. Хе-хе. Антон быстро запил еду обжигающим чаем, почти не чувствуя вкуса. Ему нужно было сосредоточиться. Исчезновение Бяши теперь не просто его личная тайна, это дело, в которое впуталась милиция. — Тошенька, ты шарф завяжи поплотнее, — суетилась мама, подавая ему ранец. — И если Игоря в школе увидишь — сразу, слышишь, сразу звони домой! Или к отцу в кабинет беги. — Хорошо, мам, — буркнул Антон, выходя на крыльцо. На улице «Нива» уже натужно ворчала, выпуская густые клубы дыма. Отец сидел за рулем, постукивая пальцами по рулю в такт какой-то своей тревожной мысли. Антон забрался на переднее сиденье. В салоне было еще холодно, пахло старой обивкой и бензином. Совсем не так, как в той, другой машине, спрятанной в ангаре. Машина тронулась, подпрыгивая на ухабах заснеженной дороги. «Нива» натужно ревела, пробиваясь сквозь рыхлый снег, который за ночь успел основательно присыпать колею. В салоне было зябко; печка работала на полную мощность, обдавая ноги горячим воздухом, но от дверных щелей всё равно тянуло ледяным сквозняком. Борис сидел, вцепившись в руль побелевшими пальцами. Его взгляд, обычно внимательный к цифрам и отчетам, теперь лихорадочно метался по сторонам, ощупывая каждую заснеженную ель, каждое тёмное пятно в глубине леса. Для бухгалтера, привыкшего к опасности, исходящей от людей в кожаных куртках в Москве, эта первобытная, дремучая угроза тайги была чем-то совершенно иным — необъяснимым и потому вдвойне пугающим. — Посмотри на это, — глухо произнес отец, кивнув в сторону мелькающих за окном покосившихся заборов окраины. — Посёлок словно вымер. Антон промолчал, прижавшись лбом к холодному стеклу. Он видел, как на одном из столбов болтается на ветру обрывок старого объявления о пропаже ребенка. Бумага пожелтела и обледенела, превратившись в нечитаемый серый лоскут. Но Антону не нужно было читать текст. Он чувствовал это кожей. Время утекало сквозь пальцы, как ледяная вода. Внутри него, под ребрами, тикал невидимый счетчик: четырнадцать дней. Две недели до того момента, когда его собственная история может оборваться так же внезапно, как и жизни тех, кого сейчас ищет милиция. Исчезновение Игоря — Бяши — стало последней каплей. Заячья губа, этот вечно шмыгающий носом и заикающийся пацан, ставший ему ближе многих, теперь растворился в этой синей мгле. Отец резко затормозил перед глубокой ямой, и машину тряхнуло. Он повернул голову к сыну, и Антон увидел в его глазах не просто усталость, а настоящий, живой нерв. — Антон, — голос Бориса зазвучал твердо, с той самой интонацией, которой он обычно отдавал распоряжения, когда в дверь московской квартиры стучали «кредиторы». — Помнишь, что я тебе говорил вчера? Я не шучу. Сейчас не то время и не то место, чтобы проявлять характер. Он сделал паузу, переключая передачу. Коробка отозвалась коротким скрежетом. — После школы — сразу домой. Никаких «зайти к друзьям», никаких прогулок по лесу. Иди прямо к калитке, закройся и жди меня или мать. В поселке черт знает что творится. Дети пропадают, теперь еще и Игорь этот... Если я узнаю, что ты опять ввязался в какие-то приключения, пеняй на себя. Ты меня понял? Антон посмотрел на руки отца — они едва заметно дрожали на руле. Он понимал, что за этой суровостью скрывается отчаяние человека, который привез свою семью в «тихое место», оказавшееся филиалом ада. — Понял, пап, — тихо ответил он, чувствуя, как в кармане куртки что-то тяжело перекатывается, напоминая о грузе, который он несет в одиночку. Машина медленно приближалась к зданию школы — серой, неприветливой громаде, которая в этот утренний час казалась скорее крепостью, чем местом для учебы. Тяжелая дверь «Нивы» захлопнулась с глухим металлическим стуком, оставив Антона один на один с пронзительным утренним холодом. Отец не стал дожидаться, пока сын дойдет до крыльца; он лишь коротко кивнул через стекло и медленно поехал в сторону служебной парковки, оставляя за собой сизый шлейф выхлопных газов. Школьный двор выглядел неуютно. Снег, истоптанный сотнями ног, превратился в грязную серую корку. У самого входа, привалившись плечом к обледенелой колонне, стоял Ромка Пятифан. Без своей привычной свиты, без вечной ухмылки на лице, он казался каким-то непривычно маленьким в своей кожаной куртке, из-под которой выбивался воротник олимпийки. Ромка нервно теребил в кармане складной нож — привычка, которая всегда выдавала его крайнюю степень волнения. Антон подошел ближе, чувствуя, как хрустит под подошвами лед. — Здорова, Ром, — голос Антона прозвучал негромко, почти растворившись в морозном воздухе. — Мысли есть, куда он мог запропаститься? Пятифан вскинул голову. Глаза у него были красными, словно он всю ночь не спал или вглядывался в темноту до боли. Он сплюнул в серый сугроб и нахмурился, глядя на Антона так, будто тот мог знать ответ, но почему-то медлил. — Нет, — отрезал Ромка, и голос его слегка дрогнул, чего он тут же устыдился, придав тону грубости. — Вчера как уроки закончились, мы с Полиной домой пошли, а Бяша... он как в воду канул. Я, блин, думал, он к тебе пошел. Ну, в смысле, домой. К Петровым. Ромка сделал шаг навстречу, сокращая дистанцию. От него пахло дешевым табаком и каким-то металлическим холодом. — Он же у вас прижился, на. Я думал, вы вместе побрели, пока я Полинку провожал. А сегодня утром прихожу — его нет. У гаражей нет, за школой нет... — Пятифан запнулся, и его взгляд на мгновение стал потерянным. — Я к его старым заскакивал. Мать его вторые сутки в отключке, отчим вообще не понимает, какой сейчас год. Говорят, не видели его. Антон почувствовал, как внутри всё сжалось. Слова Ромки подтверждали самое худшее: Бяша исчез не по своей воле. В поселке, где дети пропадали один за другим, это звучало как приговор. Антон невольно вспомнил тот самый взгляд «Зайчика» и холодный смех, который преследовал его в лесу. — У нас его не было, Ром, — тихо подтвердил Антон. — Отец уже участковому звонил. Дома все на ушах стоят. Ромка сжал кулаки так, что кожа на костяшках побелела. Он оглянулся на темнеющий вдали лес, чьи вершины в утренних сумерках казались острыми пиками. — Слышь, Тоха... — Ромка понизил голос до шепота. — Если он в лес ушел... Если этот... ну, про которого в поселке шепчутся... Если он его забрал, я из-под земли эту тварь достану. Понял? В этот момент пронзительно зазвенел школьный звонок, созывая учеников в чрево старого здания. Звук был резким, неприятным, словно предупреждение, которое все привыкли игнорировать. Они вошли в здание школы. Внутри пахло старой мастикой, хлоркой и сырой шерстью — тяжёлый, казённый запах, который в это утро казался особенно удушливым. В гардеробе было полумрак; тусклые лампочки под потолком едва разгоняли густые тени в углах. Слышно было, как где-то в глубине здания уборщица скребёт ведром по бетонному полу. Ромка молча сорвал с плеч кожанку, и она с глухим стуком повисла на металлическом крючке. Антон раздевался медленнее, чувствуя, как под пальцами дрожат пуговицы. Ему казалось, что, снимая куртку, он лишается последней брони, оставляя себя беззащитным перед этим серым, холодным местом. — Ром, — Антон понизил голос, оглядываясь на пустые пролёты вешалок. — Ты веришь в то, что у нас тут серийный похититель детей завёлся? Пятифан замер, наполовину вытащив из кармана пачку семечек. Он медленно повернулся к Антону. Его лицо в тени раздевалки казалось вырезанным из камня, и только живые, лихорадочно блестящие глаза выдавали внутреннее напряжение. — Ну а что, Антон? — Ромка прислонился спиной к вешалкам, и железная конструкция жалобно скрипнула. — Вова Матюхин пропал. Бяша... Ты знаешь, а ведь за месяц до Вовы исчезла мелкая девка. Я не могу вспомнить её имя... Полина тогда ещё говорила, что видела её у опушки. Посёлок тогда весь лес изрыскал, до самых болот дошли. Ромка замолчал, глядя куда-то сквозь Антона. Он вытащил одну семечку, но так и не поднёс её ко рту, просто катая между пальцами. — Нашли только её ботинок, — продолжил он тише. — Левый, сорванный вместе со шнурком. И часть шапки... Помню, такая розовая, с помпоном. Вся в клочья, будто её через шредер пропустили. И снег вокруг был... ну, ты понял. Будто ведро краски опрокинули. Антон почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он вспомнил свои видения, танцующих зверей и это липкое ощущение, что за ним всегда наблюдают тысячи немигающих глаз из-под еловых лап. — И что было дальше? — спросил он, поправляя очки. — Убийцу нашли? Ромка коротко и зло усмехнулся, бросив несъеденную семечку на пол. — Не-а. Никого не нашли. Менты приехали из района, походили, покурили у кромки леса. Поговорили с её мамашей, которая от горя рассудком тронулась... и всё. Списали на то, что зверьё утащило девчонку в лес и растерзало. Мол, волки обнаглели, жрать зимой нечего, вот и вышли к домам. Зверьё, Антон... Он сделал ударение на этом слове, и в его голосе прозвучало нечто большее, чем просто недоверие. Это был первобытный страх перед чем-то, что не вписывалось в официальные отчёты участкового. — Только волки так не делают, — добавил Ромка, делая шаг к выходу из гардероба. — Волки кости не прячут. И одежду в лоскуты не режут просто так. Сверху донеслись шаги — ученики начали заполнять коридоры второго этажа. Но здесь, внизу, в полумраке раздевалки, казалось, что время застыло, и холодный воздух из открытых дверей продолжал облизывать лодыжки, напоминая о том, что лес находится совсем рядом. — Пошли, — буркнул Ромка, поправляя воротник олимпийки. — Урок сейчас начнётся. Лидия Николаевна за опоздание голову откусит. Они вышли в коридор, где шум школьной жизни — крики, беготня и смех — казался теперь чем-то неестественным, декорацией, за которой скрывалась безмолвная пустота тайги. Антон шел следом за Ромкой, и в его голове набатом стучали слова: «ботинок», «шапка», «зверье». Он знал, что у него осталось мало времени, но эта новая деталь о пропавшей девочке добавила в его внутреннюю мозаику ещё один кровавый фрагмент. Тяжелая дверь класса поддалась с неохотным скрипом, впуская Антона и Ромку внутрь. Настенные часы, висевшие над классной доской, как раз замерли на отметке 8:00. Гул в кабинете стоял невообразимый: кто-то дописывал домашку на подоконнике, кто-то бурно обсуждал вчерашний фильм, а на задних партах уже затевалась какая-то возня. Жизнь здесь продолжала катиться по привычным рельсам, еще не зная о том, что один из них сегодня не придет. Ромка, не глядя ни на кого, прошел к своей парте и буквально рухнул на стул, уставившись в пустую доску. Его одиночество теперь бросалось в глаза — место Бяши рядом с ним зияло пустотой, как выбитый зуб. Антон направился к своему месту. Катя уже сидела там, аккуратно разложив учебники и тетради. Увидев его, она не стала, как обычно, язвить или подначивать. Напротив, заметив его бледность и отрешенный взгляд, она как-то по-особенному серьезно посмотрела на него. — Ты чего такой? — тихо спросила она, когда он опустился на стул. — На тебе лица нет, Петров. Опять кошмары снились? Антон молча начал доставать из ранца учебник истории. Руки все еще подрагивали. Катя, поколебавшись секунду, вдруг подалась вперед и мягко приобняла его за плечи, прислонившись на мгновение щекой к его колючей школьной форме. От нее пахло яблочным шампунем и чем-то домашним, уютным. — Да брось ты, — прошептала она ему на ухо, решив, что он переживает из-за вчерашней ссоры или давления отца. — Всё наладится. Ты просто слишком всё принимаешь близко к сердцу. Она не знала. Ни она, ни остальные ребята в классе еще не слышали утренних новостей. Для них Бяша просто прогуливал первый урок — дело обычное для Игоря, который мог застрять в сугробе или просто проспать после очередной потасовки с отчимом. Поселок еще спал в неведении, а милицейская машина только-только разогревалась у участка. Антон замер, не решаясь ни отстраниться, ни обнять её в ответ. Это тепло Кати казалось ему сейчас чем-то инородным, пришедшим из того мира, где самой большой проблемой была двойка по алгебре или порванные колготки. — Кать... — начал он, но голос подвел, сорвавшись на сип. — Тише, — пресекла она его попытку заговорить, чуть крепче сжав пальцы на его плече. — Историчка идет. Давай, собирайся с мыслями. В коридоре послышался сухой стук каблуков Лидии Николаевны. Класс начал стремительно затихать. Антон посмотрел через плечо на Ромку. Тот сидел неподвижно, сложив руки на парте, и в его взгляде, устремленном в спину Антона, читалось нечто такое, что заставило Петрова быстро отвернуться. Ромка знал правду, и эта общая тайна жгла сильнее, чем любые объятия. Антон почувствовал, как рука Кати, всё ещё лежавшая на его плече, заметно дрогнула. Её пальцы впились в ткань его формы, и он ощутил, как тепло её присутствия мгновенно сменилось холодом страха. В классе нарастало гулкое, тревожное перешёптывание, но для Антона весь мир сузился до бледного лица Кати и тяжёлой тени лейтенанта Тихонова в дверном проёме. — Вчера Игорь не вернулся к нам домой, — выдохнул Антон, едва шевеля губами, чтобы слышала только она. — Отец и мать всю ночь на телефоне... обзвонили всю милицию. Ромка с утра тоже на ногах, ходил к его родным... к матери и отцу. Но те так насинячились, что ничего дельного не сказали. У них Игоря не было. Катя медленно прикрыла рот ладонью. Её глаза, ещё минуту назад лучившиеся заботой, наполнились ужасом. Она посмотрела на пустую парту Бяши, потом на Тихонова, и её лицо исказилось в немой гримасе осознания. Пропажа ребёнка в их посёлке больше не была абстрактной новостью из газет — она вошла в их класс, села за соседнюю парту и теперь дышала им в затылок. — Господи... — едва слышно прошептала она. — Но он же... он же не мог... В этот момент дверь в коридор снова приоткрылась. Ромка не вошёл назад — он остался стоять там, в полумраке, и Антон видел лишь его сжатые кулаки. — Петров, на выход, — коротко бросил Тихонов. Антон поднялся. Ноги казались ватными, словно он заново учился ходить. Катя не отпускала его руку до последнего момента, и когда его пальцы выскользнули из её ладони, он почувствовал себя окончательно брошенным в эту ледяную бездну. Он вышел в пустой коридор. Здесь пахло пылью и застарелым холодом. Лейтенант стоял, прислонившись к подоконнику, и что-то записывал в потрёпанный блокнот. Ромка стоял чуть поодаль, глядя в окно на серую стену леса. — Итак, Антон, — Тихонов поднял глаза. — Твой отец сказал, что Игорь жил у вас последние дни. Рассказывай подробно: были ли у него какие-то планы? Собирался ли он куда-то заглянуть по дороге из школы? Может, упоминал кого-то странного или... — лейтенант сделал паузу, внимательно вглядываясь в глаза мальчика, — видел что-то в лесу, о чём побоялся рассказать взрослым? Антон сглотнул. Ключ от «БМВ» в кармане вдруг показался раскалённым докрасна. Перед глазами вспыхнула наледь на чёрном капоте и заиндевевшие стёкла, сквозь которые ничего не было видно. Антон почувствовал, как на лбу выступает холодная испарина. Лейтенант Тихонов смотрел прямо, не мигая, его взгляд напоминал два серых камня, которыми придавливают жука к земле. Нужно было говорить — уверенно, четко, так, чтобы ни одна деталь не выбивалась из общей картины. — Он рассказывал про байку с черным гаражом, — голос Антона слегка дрожал, но он старался придать ему скептический оттенок. — Помните, ту самую, про гараж-призрак, который появляется в лесу? Но я не думаю, что это связано с его исчезновением. Это же просто страшилка... Тихонов медленно кивнул, что-то черкнув в блокноте. Кончик карандаша неприятно скрипнул по бумаге. — Чёрный гараж, — повторил лейтенант. — Слышал я про эти глупости. Все пацаны об этом шепчутся, когда боятся темноты. А по факту? — А по факту, — Антон сглотнул, стараясь не смотреть на Ромку, который всё так же неподвижно сверлил взглядом лес за окном, — вчера после уроков я ушел с Катей к ней домой. Был у неё до полудня, потом отец заехал за мной и забрал домой. В последний раз я видел Игоря здесь, в классе. На последнем уроке. Тихонов оторвал взгляд от блокнота и посмотрел на Антона поверх очков. В этом взгляде читалось некое разочарование, смешанное с подозрением. — До полудня, значит, — медленно проговорил лейтенант. — И всё это время вы с Катериной делали уроки? Никуда не выходили? Антон кивнул, чувствуя, как ключ от «БМВ» в кармане словно стал в десять раз тяжелее. Ложь давалась нелегко — она нарастала на правде, как та самая наледь на машине, скрывая то, что на самом деле произошло в лесу. Он не мог рассказать про машину. Не мог рассказать про Полину. И уж тем более не мог рассказать про то, как завел двигатель чужого авто в глухой чаще. — Ладно, Петров, — Тихонов захлопнул блокнот с сухим хлопком. — Если что-то вспомнишь... если он хоть словом обмолвился, куда хотел пойти на самом деле — сразу ко мне или к отцу. Мы сейчас каждый овраг прочесывать будем. Лейтенант повернулся к Ромке. — Пятифан, свободен. Идите в класс. И смотрите у меня — если узнаю, что вы решили в «детективов» поиграть и сами в лес поперлись... закрою в обезьянник до выяснения. Там сейчас опасно. Ромка даже не шелохнулся, лишь челюсть на лице обозначилась резче. Антон коснулся его плеча, и они медленно побрели обратно к двери кабинета. — Слышь, Антоша, — в ушах снова возник шелестящий шепот Зайчика, который, казалось, сидел прямо на плече у Тихонова. — Хорошо врешь. Складно. Только лейтенант-то не дурак. Он про гараж записал, а про глаза твои бегающие — запомнил. Думаешь, Рождество тебе всё спишет? Тихонов тяжело вздохнул и, вместо того чтобы отпустить ребят в класс, сам шагнул внутрь кабинета. Ромка и Антон замерли в дверях, не решаясь пройти на свои места. Гул в классе мгновенно стих, едва лейтенант поднял руку. — Минутку внимания, — голос Тихонова теперь звучал официально и жестко, не оставляя места для пересудов. — Ввиду сложившихся обстоятельств, по распоряжению районного управления, в поселке вводится комендантский час для всех несовершеннолетних. По классу пробежал испуганный шепот. Лидия Николаевна медленно опустила журнал на стол. — После шести вечера на улице быть никого не должно, — продолжал лейтенант, обводя класс тяжелым взглядом. — Передайте это всем своим знакомым, друзьям и младшим братьям. Если патруль встретит кого-то из вас после установленного времени — пеняйте на себя, будем доставлять в отделение и вызывать родителей для серьезного разбирательства. Это не прихоть, это ваша безопасность. Он сделал паузу, поправив портупею, и добавил чуть тише, но так, что каждое слово отчетливо впечаталось в тишину кабинета: — Из районного центра нам в помощь уже выдвинулись четыре наряда. Итого восемь человек усиления. Вместе с нашими силами мы начинаем полномасштабное прочесывание окрестностей и лесных массивов. Антон почувствовал, как по спине пробежал холод. Восемь человек из района — это были уже не просто деревенские патрули. Это значило, что дело приняло оборот, которого поселок не видел десятилетиями. — Будут проверяться все заброшенные постройки, сараи и... — Тихонов на секунду запнулся, глядя в окно на серую стену тайги, — и лесные просеки. Убедительная просьба: не мешать работе следствия и не строить из себя героев. Лейтенант кивнул учителю и вышел, чеканя шаг. В классе повисла такая тишина, что было слышно, как бьется о стекло шальная муха, неведомо как выжившая в такие холода. Ромка, стоявший рядом с Антоном, едва заметно скрипнул зубами. Его взгляд был прикован к доске, но мысли явно были далеко от Смутного времени. Для него комендантский час и наряды из района были лишь помехой на пути к тому, что он задумал. Катя придвинулась к Антону почти вплотную, игнорируя неодобрительный взгляд Лидии Николаевны, которая пыталась вернуться к теме Лжедмитрия. Голос девочки дрожал, а в глазах застыли слёзы, которые она изо всех сил старалась не выпустить наружу. — Антон... — шепнула она, и её холодные пальцы снова нашли его ладонь под партой. — Мне страшно. Мама вчера весь вечер плакала, когда про Вову Матюхина по телевизору ничего не сказали. А теперь ещё и Бяша... Наш дом на самом краю, ты же знаешь. Там за забором сразу эти ели, черные, огромные. Мне кажется, по ночам кто-то ходит под окнами. Скребется. Она замолчала, судорожно сглотнув. — Я тут подумала... — Катя подняла на него умоляющий взгляд. — Может, это глупо, но... Что, если тебе с отцом поговорить? Ну, чтобы мы с мамой, Лилией Павловной, к вам переехали на время? У вас дом крепкий, забор высокий, да и твой папа... он всё-таки с милицией на связи. Нам вдвоём в той развалюхе просто не выжить, если этот... если похититель решит прийти за нами. Антон представил их небольшой дом. Теперь, когда Игорь исчез, его кровать пустовала. Мысль о том, что Катя будет рядом, в безопасности, под присмотром его отца, принесла странное, болезненное облегчение. Но вместе с тем он вспомнил о «Зайчике», который теперь чувствовал себя в их доме как хозяин. Будет ли Катя в безопасности там, где по углам шепчутся тени? — Я поговорю с папой, Кать, — серьезно ответил он, стараясь придать голосу уверенности. — Он сейчас в бухгалтерии, я зайду к нему на перемене. Мама тоже будет рада, она Лилию Павловну уважает. Вместе спокойнее. Как на новый год. — Правда? — в глазах Кати вспыхнул лучик надежды. — Спасибо, Тош. Антон кивнул, но краем глаза заметил Ромку. Тот сидел через проход, небрежно развалившись на стуле, и хотя он смотрел в окно, его уши были буквально навострились. Пятифан явно слышал их разговор, и на его лице промелькнула тень — не то презрения, не то горькой зависти от того, что Антон может так просто спрятаться в семейном уюте, пока Бяша где-то там, в ледяных объятиях тайги. — Смотри, — пропел голос Зайчика где-то под партой, — гнездышко вьет. Катеньку под крылышко, матушку её — в кладовку. А про Игоря-то забыл? Про машину забыл? Думаешь, стены из бревен тебя спасут от того, кто ходит без ног? Антон зажмурился на секунду, прогоняя наваждение. Громкий, дребезжащий звонок возвестил об окончании урока, но класс не взорвался привычным шумом. Ученики собирались медленно, переговариваясь вполголоса. Антон чувствовал на себе тяжелый, колючий взгляд Ромки, который уже накинул на плечо лямку потертого рюкзака, но Пятифан не двинулся с места, выжидая. — Пойдем, — Антон коснулся локтя Кати. — Давай сразу к твоей маме. Они вышли в коридор, лавируя между стайками напуганных старшеклассников. Возле учительской было людно: учителя обсуждали визит Тихонова, испуганно поправляя очки и прижимая к груди классные журналы. Лилия Павловна стояла у окна, отрешенно глядя на заснеженный школьный двор. Она казалась еще более хрупкой, чем обычно, а ее бледное лицо подчеркивало темные круги под глазами — следы бессонных ночей. — Мама! — Катя подбежала к ней, и Лилия Павловна вздрогнула, будто очнувшись от тяжелого сна. — Катенька... Антон... — она слабо улыбнулась, но взгляд ее оставался тревожным. — Вы слышали, что сказал лейтенант? Это же уму непостижимо. Комендантский час... в нашем-то поселке. — Мам, мы как раз об этом, — Катя заговорила быстро, глотая слова. — Антон предложил... вернее, мы подумали... В общем, переедем к ним. — Хотя бы на неделю, пока милиция прочесывает лес. У нас дом большой, забор высокий. Вам вдвоем у леса просто опасно сейчас... — Сказал Антон Лилия Павловна на мгновение замерла. Ее брови поползли вверх, а на щеках выступил нервный румянец. — Катя, ну что ты такое говоришь? — она всплеснула руками, оглядываясь на коллег. — Как мы можем стеснять людей? У Карины и Бориса и так забот полон рот, еще и этот мальчик, Игорь, пропал... Это неудобно, совершенно неуместно! Мы просто будем запираться крепче, я... я попрошу соседа приглядывать. — Соседа? — Антон сделал шаг вперед, стараясь говорить максимально рассудительно, как взрослый. — Вспомните, как на Новый год было хорошо. Вместе спокойнее. Лилия Павловна поджала губы, собираясь возразить снова. Она открыла рот, глядя на серьезное лицо Антона, потом на умоляющие глаза дочери. Где-то в глубине коридора громко хлопнула дверь, и женщина вздрогнула, прижав руку к груди. Страх, копившийся в ней днями, наконец перевесил врожденную интеллигентную скромность. — Ну хорошо... — сдалась она, и плечи ее бессильно опустились. — Если Борис действительно не будет против... Наверное, это действительно разумно. В такую пору... нельзя оставаться одним. Я поговорю с твоей мамой после уроков, Антон. Катя с облегчением выдохнула и крепко сжала руку Антона. Но радость ее была недолгой. Из тени за углом учительской медленно вышел Ромка Пятифан. Он не сказал ни слова, просто стоял, засунув руки в карманы олимпийки, и смотрел на Антона. В его глазах читался немой вопрос: «Ты закончил со своими семейными делами, Петров? Пора возвращаться в реальность». Антон почувствовал, как перед глазами поплыли серые пятна. Усталость накатывала тяжелыми, холодными волнами, и рука Ромки на плече казалась сейчас единственной опорой, не дающей окончательно сползти на грязный пол лестничной клетки. Он медленно поднял взгляд на Пятифана, стараясь вложить в него всю серьезность своего положения. — Ты лучше иди Полинку проводи, — голос Антона был сухим и надтреснутым, как старая древесина. — За себя побеспокойся... и за неё. Ей сейчас поддержка нужна, Ром. Ты же видел Харитона. Старик совсем плох, а Полина... она боится. В поселке черт знает что творится, комендантский час ввели не просто так. Ромка на мгновение ослабил хватку. В его взгляде промелькнуло замешательство. Имя Полины подействовало на него как холодный душ, на секунду усмирив ярость. Он всё еще тяжело дышал, но в глазах вместо жажды расправы появилось что-то похожее на горькое раздумье. — Полинка... — повторил Ромка, словно пробовал слово на вкус. Он неохотно убрал руку с плеча Антона и отступил на шаг, поправляя воротник олимпийки. — Думаешь, я не знаю? Знаю, на. Только Бяша... Бяша мой брат, Тоха. Понимаешь? А ты его будто уже похоронил в своих мыслях. Антон прислонился затылком к холодной стене, прикрыв глаза. — Никого я не хоронил, — выдохнул он. — Просто если мы сейчас оба в лес рванем, наплевав на всё, то искать будут уже троих. Иди к ней, Ром. Побудь рядом. А завтра... завтра видно будет. Пятифан еще несколько секунд сверлил его взглядом, будто пытаясь прочитать то, что скрыто за стеклами очков. Потом он резко развернулся и, не прощаясь, зашагал вниз по лестнице. Его тяжелые ботинки гулко ухали по ступеням, пока звук не скрылся за дверью первого этажа. Антон остался один в полумраке черного хода. В голове звенело. — Благородный какой, на... — Зайчик сидел на перилах, болтая ногами в воздухе. — Одного отправил девку караулить, вторую под бок к мамке тащишь. Всем соломку подстелил. А про себя-то подумал, Антоша? До смерти две недели, а ты как дед Харитон — всех поучаешь. Шел бы уже к своей Катеньке, она там у двери все сапожки истоптала. Антон, шатаясь, побрел в сторону вестибюля. Возле входных дверей действительно стояла Катя. Она уже надела свою меховую шапку и куртку, нервно оглядываясь на каждого выходящего. Увидев бледного, едва переставляющего ноги Антона, она тут же бросилась к нему. — Наконец-то! — воскликнула она, подхватывая его под руку. — Ты серый весь, Тош. Пойдем скорее к твоему папе, а потом — домой. Антон шел по коридору, тяжело опираясь на Катю. Каждый шаг отдавался гулким эхом в пустых пролетах школы, а запах школьной пыли казался невыносимо плотным. Дверь с табличкой «Бухгалтерия» была закрыта, но из-за нее доносился стрекот калькулятора и тяжелые вздохи. Антон коротко постучал и, не дожидаясь ответа, толкнул дверь. Борис сидел за столом, заваленным ведомостями, но работа явно не спорилась. Он тер виски, а рядом стояла остывшая кружка чая. — Пап, — тихо позвал Антон. Борис поднял голову. Увидев сына и бледную, притихшую Катю, он тут же выпрямился, и в его взгляде мелькнула привычная настороженность. — Мы договорились, — Антон с трудом сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. — Катя и Лилия Павловна переезжают к нам. На время, пока всё это... пока Игоря не найдут. Лилия Павловна уже согласилась, она поговорит с мамой. Мы сейчас пойдем к ним, Катя соберет вещи, и мы будем ждать тебя. Борис на мгновение нахмурился, обдумывая услышанное. Его взгляд смягчился, когда он посмотрел на испуганную Катю. В мире, где дети пропадали средь бела дня, лишние стены и замки казались единственным верным решением. — Хорошо, — Борис тяжело поднялся со стула, потянувшись к ключам от машины на столе. — Правильно решили. В тесноте, да не в обиде. Только... — он строго посмотрел на сына. — По дорогам не шастать. Идите кратчайшим путем, забирайте сумки и запритесь изнутри. Я закончу с отчетом для района и сразу к вам. Ружье я переложил поближе, напомни матери. — Помню, пап, — Антон кивнул. — Идите. И смотрите в оба. Тихонов сказал, наряды уже выехали, но пока они здесь всё оцепят... — он не закончил фразу, просто махнул рукой, отпуская их. Они вышли на крыльцо. Морозный воздух ударил в лицо, немного проясняя затуманенный разум Антона. Катя покрепче перехватила его под руку, словно боясь, что он упадет прямо в сугроб. — Ну, пошли, хозяйственник, — Зайчик спрыгнул с козырька школы прямо перед ними, оставив на свежем снегу едва заметные отпечатки, которые тут же начало заметать поземкой. — Вещички собирать, узлы вязать... Главное — не забудь проверить, что у Катеньки под кроватью живет. Вдруг там места для тебя уже и не осталось? Антон не ответил. Они с Катей двинулись в сторону её дома, утопая в глубоком снегу и постоянно оглядываясь на черную стену леса, которая, казалось, стала еще ближе, чем утром. Небо над посёлком затянуло тяжёлыми, свинцовыми тучами, которые, казалось, цеплялись брюхом за острые верхушки елей. В 10:12 утра свет был тусклым и безжизненным, превращая сугробы в грязновато-серые кучи. Ветер усилился, он гнал колючую позёмку по пустым улицам, заметая следы тех немногих, кто ещё решался выходить из дома. Дом Кати встретил их зловещей тишиной. Расположенный почти у самого края леса, он всегда казался Антону неуютным, но сегодня от него веяло настоящим холодом. Старые доски обшивки стонали под порывами ветра, а забор, местами покосившийся, выглядел как челюсть с выбитыми зубами. — Быстрее, — прошептала Катя, дрожащими руками вставляя ключ в замочную скважину. — Мама придет позже, она сказала, что ей нужно еще в учительской закончить с бумагами, а потом она соберет свои сумки и сразу к вам. Дверь открылась с натужным вздохом. Внутри пахло сухими травами, старыми книгами и тем самым специфическим ароматом одиночества, который бывает в домах, где живут только женщины. Антон зашел следом, чувствуя, как тепло дома едва касается его замерзших щек. Катя бросилась в свою комнату. Было слышно, как она выдвигает ящики комода, как хлопают дверцы шкафа. Она собиралась основательно: теплые свитеры, сменная одежда, любимые книги. Антон остался в коридоре, прислонившись к косяку. Его веки тяжелели, сознание то тонуло в черном тумане, то снова выныривало на поверхность. — Тик-так, Антоша... — Зайчик сидел на вешалке для пальто, раскачиваясь на пустом крючке. — Вещички пакуем? А про запасной выход подумал? Если Лилия Павловна задержится в школе, а тучи станут совсем черными... кто пойдет её встречать? Ты в своём состоянии даже топор не поднимешь. — Антон! Помоги закрыть чемодан! — крикнула Катя из комнаты. Он заставил себя сделать несколько шагов. В комнате Кати царил хаос: на кровати лежала огромная сумка, доверху набитая вещами. Девочка пыталась навалиться на нее всем телом, чтобы застегнуть молнию. — Я возьму всё самое необходимое, — говорила она, и в её голосе сквозила нервная лихорадка. — Мама принесет остальное. Главное — поскорее уйти отсюда. Мне кажется, стены на меня давят. Антон навалился на чемодан вместе с ней. Ткань натянулась до предела, но молния поддалась. В этот момент за окном что-то хрустнуло. Резкий, отчетливый звук сломавшейся ветки. В лесу, который начинался всего в десяти метрах от дома, это было обычным делом, но в мертвой тишине комнаты звук показался оглушительным. Катя замерла, её глаза расширились. — Ты слышал? — прошептала она, не отрывая взгляда от зашторенного окна. Антон замер, прислушиваясь к каждому шороху. Его взгляд был прикован к окну, за которым только что хрустнула ветка. Сердце билось где-то в горле, отбивая тревожный ритм. Катя цеплялась за его руку, её пальцы были холодными и влажными. — Что там? — прошептала она, пытаясь заглянуть ему через плечо. — Ты видел? Антон отрицательно покачал головой. Он чувствовал, как остатки адреналина, которые держали его на ногах, стремительно иссякают, оставляя после себя лишь дрожь во всем теле. Вдруг, в просвете между тяжёлыми шторами, на фоне свинцового неба мелькнула рыжая тень. Потом показалась острая мордочка и любопытные, тёмные глаза. Прямо у самого окна стояла лиса. Она пришла так близко, что было видно каждую шерстинку на её пушистом воротнике, каждое движение тонкого, чёрного носа. Зверёк поднял голову и уставился прямо на Катю и Антона. Лиса была поразительно красивой, но её появление здесь, так близко к дому, в середине дня, казалось неправильным. Хищники обычно осторожны, избегают человеческого жилья, особенно когда в посёлке шумит милиция. — Ой! — Катя ахнула, и в её голосе смешались удивление и детский восторг. — Какая красивая! Смотри, Антон, какая пушистая! Она сделала шаг к окну, почти забыв о страхе. Но Антон не разделял её умиления. Он чувствовал, что что-то в этой лисе не так. Её взгляд был слишком осмысленным, слишком долгим. Не было в нем обычной животной настороженности. Казалось, она не просто смотрит в окно, а изучает их. — Ух ты, рыжая плутовка! — Зайчик, который, казалось, теперь сидел на оконной раме, захихикал, чуть не свалившись. — Зашла в гости. Может, она тоже хочет переехать к Петровым? Места-то хватит всем. Только она не умеет чемоданы паковать. Антон напрягся. В его памяти всплыли образы зверей из леса — тех, что танцевали. Неужели это она? Или она — просто вестник? — Не подходи, Кать, — тихо сказал Антон, инстинктивно притягивая её назад. Его голос был хриплым. — Дикое животное. Неизвестно, что у неё на уме. Лиса еще мгновение смотрела на них, затем, словно наскучив этим зрелищем, медленно повернула голову. Она окинула взглядом заснеженный лес, потом ещё раз — дом, и, бесшумно спрыгнув с сугроба, растворилась среди елей, так же внезапно, как и появилась. За ней остался лишь легкий след на снегу, который тут же начал заметать ветер. — Ну чего ты? — Катя отдернула руку, обиженно надув губы. — Я же просто посмотреть хотела! Она такая милая! — Не бывает такого, Кать, — Антон покачал головой. — Лисы так близко к домам не подходят, если только... если только что-то не заставило их это сделать. Он взял собранный Катей чемодан. В его руке он показался необычайно тяжелым. Но тяжелее чемодана был груз предчувствий, которые давили на Антона. Антон тащил тяжелый чемодан, который то и дело зарывался дном в рыхлый снег. Катя шла рядом, вцепившись в его свободную руку. Поселок казался вымершим: редкие дымки из труб поднимались в пасмурное небо, а ветер швырял в лица колючую ледяную крупу. Утренняя тишина была обманчивой, давящей. — Слышь, Антон... — Катя поплотнее закуталась в воротник куртки, оглядываясь на темную полосу леса, мимо которой пролегал их путь. — У нас в классе с утра шептались, ну, те, кто из дальних домов, у просеки... Антон лишь глухо угукнул, стараясь не сбиться с дыхания. Каждое слово давалось ему с трудом, силы были на исходе. — Говорят, ночью на лесопилке и дальше, в глубине, кто-то на тракторе гонял, — продолжала она, понизив голос до шепота. — Мужики курили у магазина, баба Нюра слышала. Грохот такой стоял, будто мотор надрывается. Но какой дурак в такую метель в лес на тракторе сунется? Там же заносы по пояс. Антон замер на секунду, перехватывая ручку чемодана. Его сердце пропустило удар. Он вспомнил тяжелый рев двигателя «БМВ», который он сам завел в ту роковую ночь. Для местных жителей, привыкших к звукам советской техники, породистый рык немецкого мотора вполне мог показаться шумом трактора или какой-то строительной машины. — А еще... — Катя запнулась, ее голос задрожал. — Другие слышали скрежет. Металл о металл. Будто кто-то огромную консервную банку вскрывает прямо посреди чащи. Скрежет такой долгий, визгливый... Говорят, аж собаки во всей округе выть начали. Антон почувствовал, как ключ от машины в кармане обжег ему бедро. Скрежет металла. Он представил, как лесные тени, те самые звери в масках, когтями обдирают черную краску с капота, или как холодный мороз коробит кузов брошенного авто. Или, что еще хуже — кто-то пытался вытащить машину из ангара. — Это просто эхо, Кать, — выдавил он из себя, хотя сам не верил ни одному своему слову. — В мороз звуки по лесу далеко разлетаются. Может, на старой делянке что-то обвалилось. — Не знаю, — она покачала головой, прижимаясь к нему сильнее. — Только лиса эта... и скрежет... Мне кажется, лес чем-то недоволен, Антон. Будто мы там что-то потревожили, чего трогать не стоило. Они подошли к калитке дома Петровых. Знакомый забор теперь казался не просто оградой, а единственной защитой от того лязгающего, рычащего нечто, что затаилось в тайге. Антон остановился у самой калитки, тяжело привалившись плечом к обледенелому столбу. Чемодан со стуком опустился в снег, и его ручка, обмотанная какой-то серой изолентой, жалобно скрипнула. Мир перед глазами Антона на мгновение подернулся рябью, как старый неисправный телевизор, но он заставил себя сфокусировать взгляд на Кате. Она выглядела совсем потерянной. Её меховая шапка чуть сползла набок, а на длинных ресницах застыли крохотные снежинки. Она всё ещё оглядывалась назад, туда, где за изгибом дороги начинались первые ряды угрюмых, заваленных снегом елей. — Кать, послушай, — Антон протянул руку и мягко коснулся её затянутого в варежку плеча. — Не слушай ты этих бабок у магазина. У страха глаза велики. Трактор, скрежет... Мало ли что там в лесу шумит? Может, лесорубы технику перегоняют, или на старой базе что-то обвалилось под тяжестью снега. Он заставил себя улыбнуться, хотя губы были сухими и едва слушались. — Дома сейчас хорошо. Мама, наверное, уже пирог поставила. А Оля... Оля вообще все уши прожужжала, когда ты в следующий раз придешь. Она по тебе соскучилась, Кать. Будете в куклы играть или рисовать, как в прошлый раз. Там тепло, там стены толстые. Никакой лес туда не дотянется. Катя медленно перевела взгляд на окна дома Петровых. Сквозь морозные узоры на стеклах пробивался мягкий, желтоватый свет ламп, обещающий уют и спасение. Она шмыгнула носом и чуть заметно кивнула, делая шаг ближе к Антону. — Ты правда так думаешь? — тихо спросила она. — Я знаю это, — Антон сделал шаг вперед и, преодолевая свинцовую тяжесть в руках, обнял её. Это было странное объятие — неумелое, пронизанное холодом их курток и общим, липким страхом, но в нем была та отчаянная честность, которая рождается только перед лицом настоящей беды. От Кати пахло морозом и капелькой маминых духов, и этот запах на секунду перебил вонь бензина и гнили, которая преследовала Антона с лесопилки. — Я тебя защищу, Кать, — прошептал он ей в самое ухо, чувствуя, как его собственное сердце колотится о ребра, как пойманная птица. — Обещаю. Что бы там ни ползало в лесу, к дому я это не подпущу. Он понимал, насколько жалко звучит это обещание из уст мальчика, который едва держится на ногах и знает, что его собственные дни сочтены. Но в этот момент ему было жизненно важно, чтобы она поверила. Чтобы он сам поверил. — Ох, герой! Прямо рыцарь в очках и с чемоданом! — Зайчик сидел верхом на калитке, покачивая одной ногой. Его заячьи уши подрагивали от беззвучного смеха. — Защитник нашелся. Ты сначала свои коленки удержи, чтоб не подогнулись, рыцарь. А то защищать-то придется из горизонтального положения. Смотри, как она к тебе прижалась... Чует, бедняжка, что защитник-то липовый. Антон крепче сжал Катю, игнорируя гадкий голос в голове. Он чувствовал, как её дыхание постепенно выравнивается. — Пойдем в дом, — сказал он, отстраняясь и снова хватаясь за ручку чемодана. — Нужно занести вещи, пока пальцы совсем не отвалились. Они толкнули тяжелую калитку и пошли по расчищенной тропинке к крыльцу. Сзади, со стороны леса, донесся едва слышный, тоскливый вой ветра, запутавшегося в кронах, но Антон даже не обернулся. Тяжелая входная дверь, обитая старым дерматином, поддалась с трудом, впуская подростков внутрь вместе с клубами морозного пара. Тепло дома мгновенно ударило в лицо, заставляя замерзшие щеки гореть, а очки Антона — моментально покрыться густой белой пеленой. Он стоял в прихожей, ослепший и тяжело дышащий, ощущая, как чемодан Кати тянет руку к самому полу. — Катя! Катя пришла! — звонкий, колокольчиком рассыпавшийся голосок Оли прорезал тишину дома. Послышался быстрый топот маленьких ножек по деревянным половицам. Оля вылетела из глубины коридора, сияя так, будто наступило второе Рождество. Она затормозила перед гостями, её хвостики забавно подпрыгнули. Увидев Катю, она всплеснула руками и тут же бросилась к ней, обхватывая её за талию. — Ты насовсем? Надолго? Мама сказала, что вы у нас будете жить! Мы теперь каждый вечер будем книжки читать, да? — Оля заглядывала Кате в лицо, не замечая ни её бледности, ни того, как дрожат руки старшей девочки. Катя невольно улыбнулась, и эта улыбка была первым живым и теплым чувством на её лице за всё утро. Она присела, обнимая Олю в ответ. — Почти насовсем, Оленька. Пока... пока в лесу не станет спокойнее. Из кухни вышла мама. Карина была в фартуке, её волосы были прибраны, но в уголках губ залегла глубокая складка тревоги, которую не могла скрыть даже обычная домашняя суета. Она вытирала руки полотенцем, глядя на вошедших. — Проходите, дети, не стойте на пороге, тепло выстудите, — голос матери был ровным, лишенным удивления. — Борис звонил из школы. Сказал, что Лилия Павловна согласилась. Это правильно. В такие времена нужно держаться вместе. Она подошла к Антону и, заметив, как он пошатывается, быстро забрала у него чемодан, хотя тот был для неё тяжеловат. — Господи, Тоша, на тебе лица нет. Иди, снимай куртку. Катя, раздевайся, располагайся. Я в гостиной уже приготовила место для Лилии Павловны, а ты, Катенька, пока у Оли в комнате побудешь, она там уже полдня порядок наводит, гостью ждет. Антон медленно стянул с себя пальто. Пальцы почти не слушались, пуговицы казались огромными и скользкими камнями. Когда он потянулся, чтобы повесить куртку на крючок, брелок от «БМВ» в кармане глухо звякнул. Звук показался Антону оглушительным, как удар колокола. Он испуганно покосился на мать, но та уже уводила Катю и Олю вглубь дома, что-то негромко приговаривая о горячем обеде. — Смотри-ка, идиллия, — Зайчик сидел на верхней полке для шляп, свесив мохнатые ноги прямо над головой Антона. — Мамка пироги печет, сестренка скачет... Прямо пряничный домик. Только помнишь, Антоша, что случилось с детьми в пряничном домике? Их там сначала откормили, а потом... в печку. Тик-так. Четырнадцать дней. Празднуй, пока можешь. Антон прислонился лбом к холодной стене прихожей. В доме пахло жареным луком и хвоей от новогодней елки, которая всё еще стояла в углу, но этот уют теперь казался ему хрупкой яичной скорлупой. Снаружи, за тонкими стенами, остался затаившийся лес, пропавший Бяша и черная машина, которая, возможно, прямо сейчас скрежетала металлом в чьих-то нечеловеческих руках. — Антон? Ты идешь? — позвала мама из кухни. — Садитесь за стол, я суп разлила. За столом в кухне воцарилась та редкая атмосфера тепла, которая бывает только тогда, когда снаружи бушует непогода, а внутри горит свет и пахнет домашней едой. Карина разлила по тарелкам наваристый суп, и густой пар поднялся к потолку, окончательно отогревая застывшие лица подростков. Катя, поначалу сидевшая скованно, постепенно расслабилась под мягким взглядом Карины. Мама Антона умела расположить к себе, особенно когда дело касалось заботы о ком-то. — Ну, рассказывайте, — улыбнулась Карина, подкладывая Кате свежий хлеб. — Как дошли? Тоша-то наш небось всю дорогу ворчал, что чемодан тяжелый? Он у нас парень серьезный, но к физическому труду относится... с большим уважением издалека. Катя хихикнула, бросив на Антона быстрый взгляд. Тот сидел, уткнувшись в тарелку, чувствуя, как горячий суп медленно возвращает его к жизни. — Ой, тетя Карина, вы бы видели! — подхватила Катя, её глаза заблестели озорством. — Он его тащил с таким видом, будто там не мои свитера, а как минимум золотые слитки партии. И при этом каждые пять минут так сурово на лес оглядывался, словно ждал, что оттуда сейчас выскочит медведь, и ему придется биться с ним этим самым чемоданом. — Рыцарь печального образа, — рассмеялась Карина, легонько потрепав сына по загривку, когда проходила мимо с чайником. — Наш Антон всегда такой: сначала придумает себе подвиг, а потом с честью его изнемогает. Ты кушай, кушай, защитник. А то от тебя одни очки скоро останутся, как ты Катю охранять будешь? — Мам, ну хватит, — пробурчал Антон, чувствуя, как уши начинают гореть. — Да ладно тебе, Антош, — Катя прищурилась, явно наслаждаясь моментом. — Ты так трогательно обещал меня «не подпустить никого к дому». Я прямо почувствовала себя принцессой в башне. Только вот замок у башни скрипит, и рыцарь после первой же мили чемодана чуть в обморок не упал. Оля, сидевшая рядом, захлопала в ладоши. — А Антон у нас сильный! Он меня на закорках катал! — На закорках — это одно, Оленька, — подмигнула ей Карина. — А вот Катин гардероб дотащить — тут уже стратегическое мышление нужно. Ну ничего, теперь Катя у нас, подкормим её, а заодно и Антона заставим почаще за дровами ходить — тренироваться. В кухне стало совсем уютно. Смех мамы и Кати на мгновение заглушил тревожные мысли о лесе, о пропаже Бяши и о странном скрежете металла. На какой-то миг показалось, что всё это — просто страшная сказка, рассказанная на ночь, а настоящая жизнь — вот она: в горячем супе, подколках и свете лампы под оранжевым абажуром. — Смотри, как поют, — прошелестел голос Зайчика. Он устроился на подоконнике за занавеской, прижавшись носом к холодному стеклу. — Смеются... А ты-то знаешь, рыцарь, что железо в лесу не просто так скрежетало. Оно звало тебя. Ты думаешь, суп тебя спасет? Или Катенькины шутки? Смейся, Антоша. Пока есть чем дышать. Антон невольно сжал ложку крепче. Ключ в кармане всё еще напоминал о себе холодом, но сейчас, глядя на улыбающуюся Катю, он почувствовал, что ради этого момента готов терпеть любой шепот в голове. На часах было 12:02. Из гостиной доносились приглушенные звуки телевизора — Оля и Катя устроились на диване, и яркие краски мультфильмов на мгновение вытеснили серую мглу за окном. В кухне стало тихо, только мерно тикали настенные часы да поскрипывал старый холодильник. Антон сидел, неподвижно уставившись на морозные узоры на стекле. В переплетениях ледяных игл ему мерещились то острые заячьи уши, то очертания высоких елей, обступивших их дом невидимым кольцом. Мама медленно собирала со стола тарелки, но её взгляд постоянно возвращался к сыну. Она видела его бледность и ту странную, застывшую тревогу, которую не мог смыть даже горячий суп. Карина присела напротив Антона, накрыв его ладонь своей — теплой и сухой. — Тош, посмотри на меня, — тихо сказала она. Когда он нехотя перевел взгляд с окна на неё, она продолжила: — Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Пропажа Игоря... всё это безумие в поселке. Отец сказал, что в лес теперь никого не пустят, даже взрослых. Она сжала его пальцы чуть крепче, и её голос стал жестче, серьезнее: «Пообещай мне, что не будешь делать глупостей. Никаких ночных прогулок, никаких поисков или чего бы там ни было. Если ты выйдешь за калитку без нас с отцом... Антон, я этого просто не переживу. Пожалуйста, побудь дома, с нами. С Катей и Олей». Антон почувствовал, как ключ от «БМВ» в кармане словно стал ледяным осколком, прожигающим ткань. Он хотел сказать, что уже поздно, что он уже сделал самую большую глупость в своей жизни, но лишь тяжело кивнул. — Я никуда не пойду, мам. Я просто... я обещаю. Антон механически принимал из рук матери влажные тарелки, ощущая ладонями их скользкое, обманчивое тепло. Он вытирал их старым полотенцем, двигаясь ритмично и бездумно, словно заведенная кукла. Мысли его, вопреки стараниям, всё равно соскальзывали к окну, где на стекле расцветали ледяные папоротники. Ему казалось, что если всмотреться в них достаточно долго, можно увидеть, как между кристалликов инея мелькают крохотные, внимательные глаза лесных обитателей. Карина работала молча, лишь изредка бросая на сына встревоженные взгляды. В тишине кухни звон фарфора казался оглушительным, как удары молота. Из гостиной доносился приглушенный смех Оли и бодрая музыка из мультфильмов — этот звук из другого, мирного мира, подчеркивал тяжесть тишины, повисшей между матерью и сыном. — Ты совсем витаешь где-то, Тоша, — негромко произнесла Карина, забирая у него последнюю чистую тарелку. — Посмотри на свои руки, ты их до красна натер. Антон опустил взгляд. Он и не заметил, как с остервенением сжимал полотенце. Ключ от «БМВ» в кармане брюк при каждом движении напоминал о себе, впиваясь в бедро, словно хотел прорасти сквозь ткань и соединиться с его телом. Этот кусок металла был тяжелее всего чемодана Кати. Он был якорем, который тянул его на дно ледяного оврага, из которого не было выхода. — Мам, я просто думаю... про Игоря, — соврал он, и эта ложь привычно и горько осела на языке. — Трудно просто сидеть и ничего не делать. Карина вздохнула, вытирая руки о фартук. Она подошла ближе и поправила ему очки, как делала это в детстве, когда он разбивал коленки. — Иногда самое трудное и самое правильное — это именно сидеть и ждать, — отрезала она, и в её голосе проступила сталь. — Милиция сделает свою работу. А ты... ты теперь старший в доме, пока отца нет. У нас гостья. Будь мужчиной, Антон. Обещай мне ещё раз, что даже не посмотришь в сторону калитки, пока Борис не вернется. Антон посмотрел в её глаза и увидел там не только строгость, но и чистый, незамутненный страх. Такой страх бывает только у матерей, которые чувствуют, что их ребенок стоит на краю невидимой пропасти. — Обещаю, — выдохнул он, и в этот момент Зайчик на подоконнике прикрыл рот лапкой, содрогаясь в беззвучном хохоте. Закончив с посудой, Карина кивнула в сторону комнаты: «Иди, приляг. Ты бледный как полотно. Поспи хоть часок, пока девчонки заняты». Антон кивнул и медленно побрел к лестнице, чувствуя, как каждый шаг дается ему с трудом, будто он идет по глубокой, вязкой смоле. Антон рухнул на покрывало, даже не снимая ботинок. Сил не осталось даже на то, чтобы стянуть промокшие штаны. Потолок его комнаты, исчерченный трещинами и тенями от заиндевевшего окна, казался сейчас единственной реальностью. Он закрыл глаза, но темнота не принесла покоя — в ней, как на проявленной фотопленке, начали всплывать образы последних дней. — Ну что, герой-любовник, отдыхаешь? — раздался тонкий, дребезжащий голосок. Зайчик сидел на краю стола, небрежно перелистывая страницы школьного дневника Антона. Его длинные уши подрагивали в такт какому-то внутреннему ритму, а пустые глаза-пуговицы отражали серый свет зимнего полдня. — Давай, Антоша, подведем дебет с кредитом, как твой папаша-бухгалтер, — хихикнул зверь. — Что мы имеем в сухом остатке? Антон тяжело вздохнул, не открывая глаз. Голос его звучал глухо, будто из глубокого колодца. — Мы имеем Волчью Губу... вернее то, что от него осталось. Мы скормили его зверям, Зайчик. Это был наш первый «взнос». Не сегодня-завтра волонтеры или менты наткнутся на обглоданные кости в лесу. Тихонов же сказал — восемь человек из района. Они землю носом рыть будут. — Верно, — Зайчик спрыгнул на кровать, и Антон почувствовал, как матрас прогнулся под весом, который не должен был принадлежать силуэту. — Косточки найдут. Скажут: «Ой, волки задрали, бедненький Вовчик». А про нас с тобой и не вспомнят. Что там дальше в твоем списке грехов? — Машина, — Антон невольно сжал кулак, чувствуя через ткань брюк холодные грани ключей. — «Бэха» на лесопилке. Вряд ли они будут искать её целенаправленно на старом складе, им сейчас не до угонов. Но если прочесывание будет масштабным... её найдут. И тогда возникнет вопрос: кто её завел? Кто грел мотор? — И кто оставил на сиденье запах страха, — добавил Зайчик, придвигаясь ближе к лицу мальчика. Его мех пах старым чердаком и сырым мясом. — А детишки? Про них что скажешь? Антон сглотнул горький ком в горле. — Вова Матюхин... как в воду канул. Про него вообще ничего. Словно и не было никогда такого мальчика. А теперь еще и Бяша. Игорь... — голос Антона дрогнул. — Он ведь был здесь, в этом доме. Спал на соседней кровати. А теперь его место пустое, и я даже не знаю, жив ли он. — Тик-так, — прошептал Зайчик прямо в ухо Антону. — Информация — это сила, Антоша. Но пока у тебя только гора трупов и пара железных ключей в кармане. Ты притащил в дом Катьку, думаешь, спрячешь её за маминой юбкой? Лес помнит всех, кто в него заходил. И он не любит, когда у него забирают игрушки. Антон перевернулся на бок, сворачиваясь калачиком. Холод от окна пробирался под свитер, а шепот Зайчика становился всё тише, превращаясь в шум ветра за стенами дома. — Мы ничего не знаем, — пробормотал Антон, проваливаясь в тяжелый, липкий сон. — Мы просто ждем, когда лес придет за остальными. Сон навалился на Антона тяжелым бархатным пологом, мгновенно унося его прочь из душной комнаты. Реальность поселка, пропитанная страхом и запахом дешевого табака, растворилась, уступив место лесу — но не тому мрачному склепу, что стоял за окном, а иному. Этот лес был залит невозможным, призрачным светом огромной луны, которая висела в зените, превращая снег в россыпь искрящихся бриллиантов. Воздух здесь был сладким и чистым, а тишина — торжественной, как в пустом соборе. На поляне, окруженной серебристыми елями, сидела Алиса. Её рыжая шубка в лунном свете казалась почти золотой, а глаза светились хитрым, теплым огнем. Перед ней на снегу, словно на скатерти-самобранке, стояла плетеная корзинка, доверху набитая лакомствами, которые никак не могли существовать в голодной зиме девяностых: румяные яблоки, свежий хлеб и что-то, завернутое в золотистую фольгу. — Ну что же ты застрял на опушке, Тоша? — Алиса звонко рассмеялась, и этот звук рассыпался по поляне колокольчиками. — Не бойся, луна сегодня добрая, она не выдаст. Антон сделал шаг вперед, чувствуя непривычную легкость в ногах. Алиса вдруг помрачнела, её лисья мордочка на мгновение стала грустной. — Жадина ты, Петров, — она прищурилась, и в её голосе послышалась легкая обида. — Выбросил мой оберег. А ведь он тебя хранил, глупенький. Думаешь, без него в лесу легче? Антон хотел было оправдаться, вспомнить про страх и маски, но Алиса тут же сменила гнев на милость. Она махнула лапкой, приглашая его сесть рядом. — Ладно, забудь! — она снова улыбнулась своей обезоруживающей лисьей улыбкой. — Сегодня праздник. Давай разделим пикник? Смотри, сколько всего вкусного. Бери, не стесняйся, это всё для тебя. Антон уже потянулся к корзинке, как вдруг почувствовал за спиной чье-то присутствие. Он медленно обернулся. В нескольких шагах от них, прямо в тени вековой ели, стоял второй Антон. На нем была та же куртка, те же стоптанные ботинки, но лицо скрывала маска Зайчика — белая, безжизненная, с провалами вместо глаз. Копия Антона стояла неподвижно, сложив руки на груди. — Ой, — Зайчик картинно прижал ладони к маске, и из-под пластика донесся знакомый издевательский голос. — Какая милая сцена! Настоящий рыцарь и его лесная дама. А я тут, получается, третий лишний? Зайчик сделал шутливый реверанс в сторону Алисы и Антона, едва не потеряв равновесие. — Неужели ты хочешь, чтобы я подслушивал ваш разговор, Антоша? — Зайчик хохотнул, и в этом смехе послышался скрежет того самого металла из леса. — Я могу и отойти. Буду стоять за тем деревом и считать звезды. Или считать дни до того, как этот сон закончится. Кушайте, кушайте, не обращайте на меня внимания. Я — просто тень твоих мыслей, а тени, как известно, не едят яблок. Алиса даже не взглянула на двойника в маске, она продолжала протягивать Антону сочное, багровое яблоко, но тень Зайчика, застывшая на снегу, теперь казалась длиннее и чернее самой глубокой ямы. — Бери, Антон, — прошептала Алиса, и её голос стал глубоким, как омут. — Бери, пока он просто шутит. Зайчик не стал дожидаться приглашения. Он бесцеремонно уселся на расшитую скатерть прямо рядом с Антоном, едва не опрокинув кувшин с чем-то подозрительно алым. В лунном свете его белая маска казалась высеченной из кости, а пустые провалы глазниц были наполнены первобытной тьмой. — Нет, ты мне лучше объясни, Алиса, — голос Зайчика прозвучал настойчиво, с долей обиды. — С чего это вдруг такая щедрость? Почему ты дала мне голос? Раньше ты шипела, стоило мне рот открыть. Часто вообще не хотела, чтобы я вмешивался в ваши сладкие диалоги... не то чтобы я шибко хотел навязываться, но всё же. Алиса замерла с яблоком в руках. Она медленно повернула голову к двойнику в маске, и на её лице расцвела улыбка — не добрая, а скорее снисходительная, какую дарят неразумному щенку, который внезапно заговорил на человечьем языке. Она запрокинула голову и расхохоталась. Этот смех был похож на звон разбитого хрусталя или хруст тонкого льда под ногами. Она смеялась долго, до слез в уголках глаз, указывая на Зайчика изящным пальчиком. — Ой, посмотрите на него! — сквозь смех выдохнула она, вытирая глаза пушистой лапкой. — Наш кукольный мальчик заговорил о правах! Наш верный пёсик хочет знать, почему ему разрешили погавкать! Она резко оборвала смех и подалась вперед, так что её лисья мордочка оказалась в сантиметре от маски Зайчика. Её глаза вспыхнули потусторонним изумрудным огнем. — Голос тебе дала не я, глупенький, — прошептала она, и от её дыхания на маске Зайчика выступил иней. — Его тебе дал он. Чем меньше в Антоне остается Антона, тем громче звучишь ты. Ты — это его страх, его вина, его желание выжить любой ценой. Раньше ты был просто тенью, потому что он верил в «правильно» и «неправильно». А теперь? Теперь он прячет краденые ключи, кормит нас своими врагами и врет матери. Алиса снова откинулась назад и взяла с подноса гроздь винограда, который в этом лунном лесу светился изнутри, как россыпь маленьких лун. — Ты стал громким, потому что стена между вами рушится, — она бросила одну ягоду Зайчику, и тот поймал её на лету, хотя у маски не было рта. — Наслаждайся своим голосом, пока можешь. Скоро вы станете одним целым, и тогда спрашивать будет уже не у кого. Зайчик промолчал, лишь едва заметно вздрогнул. Антон чувствовал, как холод от его двойника просачивается сквозь куртку, смешиваясь с теплом, исходящим от Алисы. — Ну, хватит о грустном! — Алиса снова стала беззаботной, подталкивая корзинку к Антону. — Кушай, Тоша. Это лучше, чем мамин суп. Это вкус того, что ждет тебя в конце пути. Помнишь? Четырнадцать дней. Антон подозрительно прищурился, глядя то на белоснежную маску Зайчика, то на лукавую мордочку Алисы. Усталость, которая в реальности сбивала его с ног, здесь, во сне, трансформировалась в холодную, колючую злость. Он сел прямо, не обращая внимания на аппетитные яства в корзинке. — Ой, да заладили вы про эти 14 дней... — Антон раздраженно махнул рукой. — Да, я умер, и чё? Думаете, я испугался? Алиса, я не дам Хозяину Леса околдовать мать во второй раз. Я уже видел, к чему это приводит. И у меня есть вопрос. Важный. Он набрал в грудь холодного лунного воздуха, но не успел произнести ни слова. Зайчик, сидевший рядом, вдруг резко подался вперед. Его голос, обычно издевательский, сейчас прозвучал хрипло и срывался на рычание. — Вову Матюхина вы, черти, сожрали?! — выкрикнул Зайчик, и в его голосе Антон узнал свои собственные сокровенные мысли. — Мы же сделку совершили! Вы обещали, что не будете тянуть свои лапы к детям поселка, если я... если мы... Алиса медленно отложила виноград. Веселье мгновенно испарилось из её глаз, оставив лишь пустую, древнюю желтизну. Она посмотрела на Зайчика, затем на Антона, и в лесу стало так тихо, что было слышно, как падает иней с ветвей. — Ох, какие мы грозные, — прошептала она, и её хвост нервно дернулся. — Сделка... Обещания... Ты думаешь, Лес — это только мы? Ты думаешь, Хозяин — единственный, кто здесь гуляет? Она поднялась на ноги, и её фигура начала двоиться, таять в тумане, который внезапно пополз по поляне. — Мы берем своё, Антон. Мы берем то, что уже потерялось. Но Вова... — Алиса горько усмехнулась, оглядываясь на черную чащу. — Кровь на снегу не всегда пахнет зверем. Иногда она пахнет табаком, старой кожей и человеческой злостью. Есть монстры, которым не нужны маски зверей, потому что их собственная кожа — самая страшная маска. Тот, кто ходит в маске человека, страшнее любого из нас. Он не танцует под луной, он просто... берет. И он сейчас очень близко к твоему дому. Туман стал настолько густым, что Антон перестал видеть свои руки. Голос Алисы доносился уже откуда-то сверху: — Ищи не того, у кого когти, а того, у кого в кармане такие же ключи, как у тебя, Тоша... Резкий, металлический стук прорезал сон. Тук-тук-тук! Антон распахнул глаза. Он лежал в своей комнате, на часах было 13:45. Внизу, в дверь дома Петровых, кто-то настойчиво и тяжело стучал. Это не мог быть отец — у него были ключи. Это не могла быть Оля — она была внутри. — Лилия Павловна пришла, — пробормотал Антон, чувствуя, как сердце колотится о ребра. Антон нащупал на тумбочке очки и нацепил их на переносицу. Мир обрел резкость, но не стал от этого приятнее. Стук внизу повторился — на этот раз более требовательно. — Вот стерва, херню несет! — Зайчик, который теперь обретался где-то в районе книжной полки, возмущенно всплеснул лапами. — «Ищи человека с ключами в кармане»... Лишний раз только жути нагнетает! Прямо загадками заговорила, рыжая морда. — Эмм... ты сам так постоянно со мной поступаешь, — буркнул Антон, поднимаясь с кровати. Ноги были ватными, а во рту остался привкус того самого лунного яблока — горький и металлический. — Но я-то просто шучу! — Зайчик спрыгнул на пол и засеменил за Антоном к двери, смешно подергивая ушами. — У меня юмор такой, специфический. А она... Короче, Антон, ты не понимаешь, это другое! Она тебя за нос водит, как последнего лоха. Ключи, люди... Да у каждого второго в поселке ключи в кармане! Антон не стал спорить. Он вышел в коридор, чувствуя, как по дому гуляет сквозняк. Снизу доносились голоса — мама уже шла открывать. — Иду, иду! — послышался голос Карины из прихожей. Антон замер у перил лестницы. Слова Алисы про «запах табака» и «маску человека» противной занозой сидели в голове. Он вспомнил Ромку Пятифана, который курил за школой, вспомнил Тихонова с его тяжелым взглядом... Да и отец его тоже иногда курил на крыльце, когда думал, что никто не видит. Дверь внизу со скрипом отворилась, впустив в дом новую порцию морозного воздуха. — Ох, Лилия Павловна, заходите скорее! — воскликнула мама. — Мы вас уже заждались. Ну и метель там разыгралась, лица не видать. На пороге стояла Катина мама. Она была закутана в тяжелое пальто, вся облепленная снегом, из-за чего казалась каким-то белым привидением. В руках она сжимала две туго набитые сумки. — Извините, Карина, — голос Лилии Павловны дрожал, то ли от холода, то ли от пережитого страха. — Я пока из дому шла, мне всё казалось, что за мной кто-то едет. Машина какая-то... черная. Фары не включает, просто ползет следом по обочине. Я как во двор к вам юркнула, она мимо проехала. Антон почувствовал, как по спине пробежал холодок. Ключ в его кармане словно стал еще тяжелее. — Ну всё, всё, вы в безопасности, — успокаивала её мама, помогая раздеться. — Антон! Спускайся, помоги Лилии Павловне с сумками! — Здравствуйте, Лилия Павловна! — Оля, маленьким вихрем просочившись между взрослыми, обхватила женщину за ноги. — А мы с Катей уже и порисовали, и в куклы поиграли, и секретики смотрели! Мы теперь в одной комнате будем, представляете? Как в лагере! Лилия Павловна слабо улыбнулась, погладив Олю по голове. Её руки всё ещё заметно дрожали, а взгляд постоянно метался к запертой двери. Антон молча подошел и подхватил сумки. Они оказались неожиданно тяжелыми — внутри что-то звякало и шуршало. Механически переставляя ноги, он потащил их в зал, стараясь держаться в тени коридора. Сумки он поставил у дивана, но уходить не спешил — замер за косяком, прислушиваясь к разговору в прихожей. — Карина, вы не представляете, — шептала Лилия Павловна, пока мама помогала ей стянуть промокшие сапоги. — Я пока шла, такая тишина стояла... мертвая. И эта машина. Она ведь не просто ехала, она будто выжидала. Я на свет ваших окон бежала, как на маяк. Мне всё кажется, что это тот самый... который детей забирает. — Ну что вы, Лилия, — мягко перебила её Карина, хотя Антон заметил, как мама сама украдкой проверила засов. — Это, может, патруль был. Тихонов же обещал, что будут объезжать поселок. — Патруль без огней не ездит, Карина, — Лилия Павловна тяжело вздохнула. — А у этого... у него даже мотора почти слышно не было. Только снег под колесами хрустел. Словно тень по дороге ползла. Антон сжал кулаки. В голове зазвучал голос Алисы из сна: «Кровь на снегу не всегда пахнет зверем... иногда она пахнет табаком и старой кожей». — Слыхал? — прошептал Зайчик, усевшись прямо на одну из принесенных сумок. — «Тень по дороге ползла». Твоя «бэха» так умеет? Или у нас в поселке завелся еще один любитель ночных покатушек? Что-то мне подсказывает, Антоша, что твои ключи в кармане скоро могут... подойти к чужому замку. Антон почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Он стоял в темном зале, окруженный смехом Оли и причитаниями взрослых, но чувствовал себя так, будто всё еще находится на той залитой лунным светом поляне, и маска человека вот-вот повернется к нему лицом. Антон вздрогнул, когда голос Кати вырвал его из оцепенения. — Антон, пошли к тебе! — бросила она, уже взбегая по лестнице. Оля, увлеченная рассказом о своих новых рисунках, осталась на кухне под присмотром Карины и Лилии Павловны. Снизу доносился уютный звон чайных ложек и негромкий ропот женских голосов — там, в тепле кухни, взрослые пытались утопить свой страх в крепком чае. Антон поднялся следом. В его комнате было прохладно, а сумерки уже начали облизывать углы, превращая знакомые предметы в причудливые тени. Катя зашла первой и сразу плюхнулась на край его кровати, кутаясь в свой объемный свитер. Она выглядела здесь удивительно уместно, словно была частью этого маленького мира, защищенного от лесного безмолвия. Она посмотрела на Антона, который застыл у двери, и на её губах заиграла та самая, знакомая «смирновская» улыбка — капелька лукавства, капелька вызова и много-много тепла. — Тош, — протянула она, прищурившись. — А как думаешь... позволят мне в этот раз остаться здесь, у тебя? Ну, на раскладушке. Помнишь, как на новогодних каникулах? Тогда мама меня заставила спать с ней в зале на диване, мол, «неприлично». А сейчас-то времена другие, опасные... Она склонила голову набок, продолжая улыбаться. Антон почувствовал, как жар прилил к щекам. Он замялся, поправляя очки, которые снова начали сползать на кончик носа. В кармане всё еще лежал тот самый проклятый ключ, но присутствие Кати делало его чуть менее весомым. — Ну... — Антон прочистил горло, пытаясь вернуть себе самообладание. — Если ты планируешь храпеть так же громко, как в прошлый раз за стеной, то я, пожалуй, наложу на комнату вето. Он сделал шаг ближе и, набравшись смелости, добавил с легкой усмешкой: — А если серьезно, то я только «за». Вдвоем отбиваться от ночных чудовищ сподручнее. К тому же, если ты будешь спать здесь, мне не придется бегать в зал каждые пять минут проверять, не утащила ли тебя какая-нибудь рыжая лисица. Будешь под моим личным надзором, Смирнова. Катя тихо рассмеялась, и этот звук был самым чистым и правильным из всего, что случалось с Антоном за последние сутки. — Личный надзор? — переспросила она. — Звучит почти как угроза, Петров. Но я, пожалуй, соглашусь. С тобой мне... спокойнее. — Ох, смотрите-ка, Ромео проснулся! — Зайчик, невесть откуда взявшийся, уже сидел на шкафу, свесив ноги. — «Личный надзор», «вдвоем сподручнее»... А ты ей расскажешь, Антоша, от каких именно чудовищ ты её защищать собрался? От тех, что в лесу, или от того, что сейчас краснеет перед ней в очках? Антон проигнорировал шепот в голове, глядя только на Катю. В этот момент ему действительно хотелось верить, что стены этого дома — крепость, а он — настоящий защитник. Антон медленно подошел к Кате со спины. Осторожно, словно боясь спугнуть это хрупкое мгновение, он сел на кровать, обхватывая её своими ногами и притягивая к себе. Его руки сомкнулись у неё на животе, а голову он положил ей на плечо, ощущая щекой мягкость её свитера. — Эй, — прошептал он ей прямо в ушко, отчего Катя невольно вздрогнула, а по её шее пробежали мурашки. — Если ты правда хочешь здесь спать, то я, так и быть, переберусь на раскладушку. А тебе свою кровать уступлю. Негоже принцессе на жестком спать, даже если она... ну, ты понимаешь, подхрапывает. Катя вспыхнула. Румянец залил её щеки, и, несмотря на то что она буквально таяла в его объятиях, её боевой дух никуда не исчез. — Ах, принцесса, значит? — она резко развернулась в его руках, не давая ему опомниться. — И про храп ты мне еще припомнишь, Петров! Одним ловким и неожиданно сильным движением она повалила Антона спиной на кровать. Прежде чем он успел вскрикнуть от неожиданности, Катя прижала его ноги своими, а запястья намертво припечатала к покрывалу, нависая сверху. Её волосы рассыпались по его лицу, скрывая их от всего мира. — Принцесса желает, — прошептала она, склоняясь к самому его лицу так близко, что их очки едва не столкнулись, — чтобы рыцарь замолчал и... Её губы были в считанных сантиметрах от его губ. Антон затаил дыхание, чувствуя, как бешено колотится сердце. Скрип. Дверь в комнату, которую они забыли закрыть на защелку, медленно, со зловещим стоном начала отворяться. Она приоткрылась лишь на ладонь и замерла. В этот миг время в комнате остановилось. Антон и Катя замерли, боясь даже вздохнуть. Из коридора не донеслось ни звука, кроме едва слышных, торопливо удаляющихся шагов Оли. Видимо, сестра хотела вбежать к ним с очередным рисунком, но увиденное заставило её смущенно ретироваться. — Ой-ой-ой! — Зайчик, свесившись вниз головой с люстры, восторженно зааплодировал. — Какая драма! Какая экспрессия! Маленький свидетель большого позора! Ты слышал, Антоша? Шаги-то легкие, а стыд-то будет тяжелый! Катя быстро отпрянула от Антона, поправляя растрепанные волосы и судорожно выдыхая. Она отвела взгляд, пытаясь скрыть пылающее лицо. — Оля... — выдохнул Антон, садясь на кровати и чувствуя, как адреналин сменяется неловкостью. — Надеюсь, она ничего не расскажет маме. — Тош, — негромко позвала она, чуть сильнее сжав его ладонь. — Я видела, как ты дергаешься каждый раз, когда кто-то упоминает лес или Бяшу. Перестань изводить себя. Игоря найдут, вот увидишь. Милиция, волонтеры... в таких сугробах далеко не уйдешь. Он просто где-то прячется, ждет, когда шум утихнет. Всё будет хорошо. Она сделала паузу, и в её глазах снова зажглись знакомые хитрые искорки. Катя придвинулась чуть ближе, обдавая его теплом. — И вообще, Петров, кончай грустить. Посмотри по сторонам: рядом с тобой красавица лежит, целая и невредимая. Наслаждайся моментом, пока мама не позвала нас на очередную порцию чая с нравоучениями. — Красавица, — повторил Антон, и на душе у него впервые за весь этот бесконечный день стало по-настоящему спокойно. — Это точно. Только вредная очень. — Зато твоя, — парировала она, закрывая глаза и прижимаясь плечом к его плечу. — Твоя-твоя, — прошептал Зайчик, который теперь устроился на подоконнике, рисуя когтем на инее узоры. — Только вот надолго ли? Пока ключи в кармане гремят, тишина в этом доме — всего лишь затишье перед бурей. Наслаждайся, Антоша. Принцессы — они ведь тоже любят сказки со счастливым концом, только вот в этой сказке страницы уже начали чернеть по краям. Антон закрыл глаза, стараясь не слушать зайчика. Он просто чувствовал тепло Катиной руки и верил — всего на несколько мгновений — что Алиса ошиблась, и никакой монстр в человеческой маске не сможет переступить порог этого дома.