Мертвый романтик

Антон почувствовал, как пальцы Кати дрожат, когда он сжал её ладонь. Тяжесть ключа в другом кармане обжигала бедро — этот кусок металла был единственным доказательством того, что пережитый кошмар не был просто обмороком. Но сейчас нужно было играть роль «обычного Петрова». — Да всё нормально... — Антон с трудом заставил себя улыбнуться, хотя губы были сухими. — Просто перенервничал, видимо. Слишком много истории за один раз. Он медленно встал, чувствуя, как пол под ногами всё еще слегка покачивается, словно палуба корабля. Весь класс продолжал смотреть на него: кто-то с насмешкой, кто-то с искренним испугом. Ромка хмурился, явно пытаясь понять, не притворство ли это. — Лилия Павловна, могу я отойти умыться? — обратился он к учительнице, стараясь, чтобы голос не дрожал. Лилия Павловна, всё еще бледная от испуга, кивнула, поправляя очки. В её взгляде читалось сомнение — она явно хотела отправить его в медпункт, но присутствие дочери и нежелание раздувать скандал перевесили. — Да, иди, Антон. Катя, иди с ним, пригляди за ним. Мало ли что, — распорядилась она, возвращаясь к своему столу, чтобы унять дрожь в руках. Катя тут же подхватила Антона под локоть, почти собственнически прижимаясь к нему. Они вышли из класса под тихий шепот одноклассников. В коридоре было пусто и непривычно светло после той серой мглы, в которой он только что находился. — Ну ты и актер, на, — раздался в голове усталый голос Зайчика. — «Перенервничал». Скажи еще, что на завтрак кашу недоел. Но ключики-то припрятал... Молодец, Петров. Начинаешь соображать. Только Катька от тебя теперь ни на шаг не отойдет, она почуяла, что ты чуть не «соскочил». Они дошли до туалета. Антон открыл кран, и звук бегущей воды на мгновение напомнил ему тот хруст снега под колесами «БМВ». Он плеснул ледяной водой в лицо, пытаясь смыть липкий страх. — Антон, — Катя стояла у него за спиной, отражаясь в треснувшем зеркале. Она смотрела на него пристально, её глаза сузились. — Ты ведь не просто упал. Ты... ты закричал во сне. Звал кого-то. Она сделала шаг ближе, понизив голос до шепота. — Ты звал Олю. Но не так, как сестру. И... у тебя кулон светился под рубашкой. Что это за штука? Антон выпрямился, стряхивая капли воды с ресниц. Он посмотрел на Катю через зеркало — она выглядела встревоженной, но в её взгляде всё равно сквозило желание всё контролировать. — Честно говоря, я сам не знаю, — он выдавил из себя кривую усмешку и, сделав нарочито дурацкую рожу, ткнул пальцем себе в висок. — Я же говорил: сломанные мозги. Глюки, вспышки... Наверное, из-за таблеток, которые я перестал пить. Катя на мгновение замерла, изучая его лицо, словно пытаясь найти там подвох. Но вид бледного, едва стоящего на ногах Антона смягчил её. Она вздохнула, и её колючий взгляд потеплел. — Ладно, сумасшедший ты мой... — тихо сказала она, подходя вплотную. — Ничего, всё будет хорошо. Я рядом. Она крепко обняла его, уткнувшись носом в плечо. От неё пахло дорогим мылом и уверенностью. Антон закрыл глаза, пытаясь почувствовать это тепло, но в голове всё ещё стоял образ бандита в гараже и ледяной ветер Изнанки. Кулон на груди остыл, но ключи в кармане всё ещё казались неестественно тяжелыми. Дзы-ы-ы-ынь! Резкий, дребезжащий звонок с урока истории заставил их обоих вздрогнуть. Коридор тут же наполнился шумом открывающихся дверей и топотом десятков ног. Уединение закончилось. — Ну всё, идиллия прервана, — проворчал Зайчик, который теперь сидел на подоконнике, болтая ногами. — Пора возвращаться в строй, герой. Лилия Павловна сейчас выйдет из класса и будет искать свою «золотую парочку». Катя отстранилась, поправила Антону воротничок и взяла его за руку, переплетая их пальцы. — Пошли. Сейчас биология, а потом я провожу тебя домой. Никаких прогулок по лесу, Петров. Ты сегодня под домашним арестом у меня в мыслях. Они вышли из туалета. Навстречу им из кабинета истории уже вываливалась толпа. Антон заметил Полину — она шла одна, прижимая к груди папку с нотами. Проходя мимо, она на секунду замедлила шаг и посмотрела прямо на его карман, где лежали ключи. Она явно что-то чувствовала. Антон поспешно выудил кулон из-под рубашки, пока Катя не напридумывала лишнего. На свету тусклых школьных ламп вещица выглядела почти жалко: обычный шнурок, какой-то мутный камень или кусочек кости, обточенный ветром. Никакого свечения, никакой пульсации — просто странный сувенир, который мог купить любой неформал на рынке. — Кать, ну посмотри, — Антон поднес кулон поближе к её лицу. — Обычная побрякушка. Видимо, когда я падал, свет от окна так упал или у тебя в глазах бликануло. Ты просто за меня испугалась, вот и привиделось. Катя прищурилась, даже потрогала холодный край подвески своими ухоженными пальцами. Она явно искала подвох, но кулон упорно прикидывался безделушкой. — Странная тыква... — пробормотала она, наконец отпуская его руку. — Ладно, может и правда блик. Но выглядело жутко. Она тряхнула головой, отгоняя наваждение, и снова приняла свой уверенный вид «королевы школы». — Пошли в класс, скоро следующий урок. Не хочу, чтобы нас обсуждали в коридоре как какую-то мелодраму. Они вошли в кабинет биологии вместе, рука об руку. Катя шла с гордо поднятой головой, всем своим видом показывая: инцидент исчерпан, Петров в порядке и он под её защитой. Антон же старался дышать ровнее, ощущая в кармане ключи, которые он подобрал утром у лесопилки — теперь они казались просто холодными кусками металла, но напоминали о том, что реальность гораздо тоньше, чем кажется Кате. — Ну, технично слился, на, — пробормотал Зайчик, усаживаясь на спинку свободного стула. — Кулон — побрякушка, ключи — просто ключи, а ты — просто больной на голову мальчик. Идеальное прикрытие. Только вот Полина на тебя так смотрит, будто видит сквозь твою куртку и твой череп прямиком в тот заснеженный гараж. Садись давай, биолог, сейчас будем клетки рассматривать. Надеюсь, они не начнут с тобой разговаривать. Антон сел за парту, чувствуя, как силы понемногу возвращаются, хотя руки всё ещё слегка подрагивали. Под монотонный голос Лилии Павловны, рассказывающей о строении растительной клетки, Антон окончательно ушел в себя. Карандаш в его руке двигался почти лихорадочно. Он не просто рисовал — он выплескивал на бумагу остатки того кошмара, чтобы они не разорвали его изнутри. На полях тетради по биологии, прямо рядом со схемами вакуолей, вырос черный гараж. Антон штриховал его так густо, что бумага в этом месте стала глянцевой от графита. Гараж стоял посреди мертвого леса, и тонкий серп луны над ним казался не источником света, а острым лезвием. Катя, старательно записывающая термины, то и дело скашивала глаза на его тетрадь. Она видела, как из-под грифеля появляется «БМВ» — она не просто ехала, она буквально летела, взрывая снежные вихри, уходя от погони невидимых теней. — Красиво... — шепнула Катя, когда Лилия Павловна отвернулась к доске. — Но почему так мрачно, Тош? И зачем ты рисуешь свои очки отдельно? Антон замер. На краю листа он действительно нарисовал свои очки, но они лежали на земле, треснувшие, и из оправ вытекала та самая густая черная жижа. Он быстро прикрыл этот фрагмент ладонью. — Просто... наброски. Мысли про ту историю, которую мы сегодня рассказывали, — соврал он, чувствуя, как вспотели ладони. — Ну, пещеры, тени, всё такое. Катя подозрительно прищурилась, глядя на реалистичный блеск фар нарисованной машины. — У тебя странная фантазия сегодня. Сначала обморок, теперь эти «ужастики». Больше похоже на кадры из какого-то триллера. — А она догадливая, на, — Зайчик свесился с люстры, раскачиваясь над головой Лилии Павловны. — Смотри, как рассматривает. Ещё немного, и она спросит, откуда ты знаешь, как выглядит салон «бэхи» изнутри в лунном свете. Слишком много деталей, Антоша. Слишком много правды в твоих картинках. В этот момент на парту перед Антоном упал сложенный вчетверо листок бумаги. Его передал Семён Бабурин, который тут же уткнулся в учебник, делая вид, что он здесь ни при чём. Записка пришла со стороны Полины. Катя мгновенно замерла. Её рука, державшая ручку, напряглась. Она медленно перевела взгляд с записки на Антона, а затем на Полину, которая сидела, не оборачиваясь, но напряженно выпрямив спину. Антон лишь безразлично махнул рукой, даже не глядя на листок. Он продолжал выводить тонкие линии инея на лобовом стекле нарисованной машины, всем видом показывая, что его больше заботит точность штриха, чем школьные интриги. Катя, не теряя ни секунды, подтянула записку к себе. Она развернула её под партой, стараясь не привлекать внимания мамы, и впилась глазами в аккуратный, каллиграфический почерк Полины. Антон краем глаза видел, как лицо Кати меняется. Её губы сжались в тонкую линию, а пальцы, сжимавшие край бумаги, побелели. Читая про «древнюю флейту» и «странную мелодию», она лишь пренебрежительно фыркнула, но когда её взгляд дошел до фразы о поцелуе, Катя резко дернулась, будто её ударили током. — «Поцелуй, который ты мне подарил»? — прошипела она так тихо, что услышал только Антон. — Подарил, значит? Она скомкала записку в кулаке с таким хрустом, что Семён Бабурин на передней парте втянул голову в плечи. Катя медленно повернула голову к Антону. В её глазах плескалась смесь ярости и холодного торжества. — Значит, у Морозовой сеансы психотерапии открылись? «Приходи, я выслушаю»... — Катя зло усмехнулась. — Мелодичная она наша. Она наклонилась к самому уху Антона, обжигая его дыханием. — Если я еще раз увижу, что она кидает тебе свои «ноты», Антон, я сделаю так, что её скрипка случайно встретится с бетонным полом. И её «мелодия» станет очень короткой. Ты меня понял? Антон молча кивнул, продолжая рисовать, хотя его рука дрогнула, и на крыше гаража появилась лишняя кривая линия. — У-у-у, кошки выпустили когти, на! — Зайчик в восторге запрыгал на подоконнике. — Слышишь, как Катька шипит? Прямо как змея в кустах. А Полинка-то молодец, в самое больное место ударила. «Древняя флейта»... Красиво сказано. Только вот флейтист сейчас рискует остаться без инструмента, если Катя всерьез возьмется за дело. Лилия Павловна постучала указкой по доске. — Смирнова, Петров! Хватит шептаться. Катя, я не посмотрю, что ты моя дочь, поставлю «два» за поведение. Катя мгновенно выпрямилась, надев маску идеальной ученицы, но скомканный шарик бумаги так и остался зажат в её кулаке. Она не собиралась его выбрасывать. Антон медленно складывал карандаши в пенал, нарочно затягивая процесс. Он слышал, как в коридоре, прямо за дверью класса, затихли шаги. Ромка и Бяша уже унеслись в столовую, и в классе, кроме него и Лилии Павловны, никого не осталось. Учительница была занята какими-то отчетами, и Антон чувствовал, как воздух в коридоре буквально наэлектризовался. Снаружи, прислонившись к холодной стене, Катя крутила в руках скомканную записку. Полина стояла напротив, бледная, но удивительно спокойная, с чехлом от скрипки за плечом. — Ну и что это? — Катя ледяным жестом развернула измятый листок перед лицом Полины. — Ты решила, что раз он один раз в обморок упал, то стал легкой добычей для твоих меланхоличных бредней? Полина даже не вздрогнула. Она посмотрела на записку, потом на закрытую дверь класса, за которой был Антон. — Это было адресовано Антону, — тихо, но твердо ответила она. — Он хотя бы прочел его? Катя издала короткий, злой смешок. Она сделала шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Полины. — Нет, не успел. И, поверь мне, не очень-то и хотел. Он сейчас рисует машины и гаражи, а не флейты. Ему не до твоих «мелодий», Морозова. Полина опустила глаза, и на секунду показалось, что она сейчас сдастся, но она лишь крепче перехватила ремень чехла. Катя же продолжала, и её голос стал вкрадчивым, почти ядовитым: — Слушай, скрипачка... Антон хотел, чтобы мы снова сдружились, наивный мальчик. Но лично я так не считаю. Нам с тобой не по пути. Ты тянешь его в свои подвалы и страхи, а я — даю ему будущее. Оставь его в покое. Твои «поцелуи» — это история, которая закончилась, так и не начавшись. Полина подняла взгляд. В её глазах не было слез, там была странная печаль, смешанная с жалостью. — Ты думаешь, что владеешь им, Катя, — произнесла Полина почти шепотом. — Но это не так. Антон вышел из класса как раз в этот момент. Он замер в дверном проеме, глядя на двух девушек, которые замолчали при его появлении. Полина еще раз посмотрела на Антона — в её взгляде не было обиды, только какая-то тихая, щемящая обреченность. Она поправила ремень футляра на плече и, не сказав больше ни слова, повернулась и пошла вглубь коридора. Звук её шагов медленно затихал, пока она не скрылась за поворотом, ведущим к музыкальному классу. Катя тут же выдохнула, словно сбросила лишнее напряжение, и еще крепче вцепилась в локоть Антона. — Вот и молодец. Пусть идет пиликать на своих струнах, — отрезала она, уже не скрывая торжества в голосе. — Пошли, Тош. Тебе нужно нормально поесть и прийти в себя. Мама задержится на педсовете, так что нам никто не помешает. Они вышли из школы. Свежий морозный воздух немного протрезвил голову Антона, но тяжесть в груди никуда не делась. Пока они шли к дому Смирновых, Катя болтала о каких-то пустяках, нарочно заполняя тишину, чтобы у Антона не было времени думать о записке или о том, что он видел в обмороке. Дом Кати встретил их теплом и запахом чистоты. Здесь всё было идеально: накрахмаленные скатерти, расставленные по линеечке книги, тиканье тяжелых настенных часов. — Раздевайся, — скомандовала Катя, скидывая сапожки. — Куртку вешай сюда. Я сейчас соображу нам чай и что-нибудь существенное. И никаких «я не голоден», Петров. После таких фокусов, как в классе, тебе нужны калории. Антон прошел на кухню и сел за стол. Окна здесь выходили на поселок, и отсюда было видно, как сумерки постепенно глотают серые крыши домов. Он непроизвольно сунул руку в карман и коснулся ключей. Они были холодными. Настоящими. Катя загремела посудой, поставив перед ним тарелку и большую кружку с крепким чаем. Она села напротив, подперев подбородок ладонями, и внимательно посмотрела ему в глаза. — Ну, — тихо сказала она. — Теперь мы дома. Рассказывай. Только без этих твоих шуточек про «сломанные мозги». Что с тобой происходит на самом деле? Антон обхватил горячую кружку ладонями, пытаясь согреться. Пар от чая приятно щекотал лицо, но внутри всё равно сидел ледяной ком, который не таял. Катя смотрела на него не мигая, ожидая каждого слова. — Честно говоря, сам не знаю, — начал он, глядя на темную поверхность чая. — Мне резко стало плохо, а потом... пока был в отключке, мне кое-что привидилось. Слишком четко для обычного сна. Он сделал паузу, подбирая слова, чтобы не звучать совсем уж безумно. — Я видел наш класс, Кать. Но он был другим. Совсем заброшенным. Как будто в нем никто не появлялся лет пятьдесят. Стены в трещинах, кругом паутина, растения какие-то серые прямо из пола лезут... — Антон сглотнул. — И тишина такая, что в ушах звенело. Он замолчал, решив опустить часть про Зайчика, мастерскую в гараже и изувеченного бандита. Слишком опасно было вываливать всё сразу на её правильный, аккуратный мир. Катя слушала, не перебивая. Её пальцы медленно выстукивали по скатерти какой-то рваный ритм. — Постапокалипсис какой-то, — наконец произнесла она, и её голос прозвучал на удивление спокойно. — Наверное, это из-за того рисунка про пещеры. Ты так погрузился в свои мысли о прошлом и вымирании, что мозг выдал тебе такую картинку. Переутомление, Тош. Плюс этот кулон... может, в нем какой-то сплав дешевый, на который у тебя аллергия? Дай-ка его сюда. Она протянула руку, жестом приказывая снять подарок Алисы. — Я его выброшу, — добавила она тоном, не терпящим возражений. — Купим тебе нормальный крестик или что-то приличное. Эта дрянь тебе только кошмары навевает. Антон непроизвольно прижал руку к груди через рубашку, защищая кулон. Антон расстегнул шнурок и протянул кулон Кате. Тот скользнул из рук на скатерть — маленькая, невзрачная костяшка, которая еще час назад казалась центром мироздания. В ту же секунду в груди стало непривычно легко, словно он действительно сбросил с себя тяжелый, давящий камень, который мешал дышать. Катя тут же подхватила подарок Алисы. Она брезгливо осмотрела его, а затем, не говоря ни слова, подошла к мусорному ведру и решительно отправила его на дно, прикрыв сверху какой-то бумажкой. — Вот и всё, — она удовлетворенно отряхнула ладони, будто испачкалась. — Меньше всякого мусора в доме — меньше дурных снов в голове. Увидишь, тебе сразу станет лучше. Она повернулась к нему. На её щеках появился легкий румянец, а взгляд стал теплым и немного лукавым. Страх и напряжение, которые висели в воздухе весь день, начали рассеиваться, уступая место уютной тишине квартиры. Антон откинулся на спинку стула и, прищурившись, ухмыльнулся. — Ну так что теперь поделаем? — спросил он, и в его голосе впервые за долгое время промелькнула искра прежнего озорства. Катя медленно подошла к нему, положив руки на плечи. Она наклонилась так близко, что Антон почувствовал запах её шампуня и домашнего уюта. — Хм... — она сделала вид, что задумалась. — Уроков нам сегодня не задали, мама будет поздно. Можем досмотреть тот фильм, на котором ты в прошлый раз уснул. Или... — она хитро улыбнулась, — ты можешь нарисовать меня. Только по-настоящему. Без всяких гаражей, монстров и треснувших очков. Просто меня. Она провела пальцем по его щеке. — А потом я приготовлю нам еще какао. Идет? За окном темнело. Поселок погружался в тени, но здесь, на кухне у Смирновых, мир казался правильным, надежным и совсем не страшным. Где-то далеко, за сотни метров леса, стояла заброшенная лесопилка, а в кармане куртки в прихожей всё еще лежали ключи... но сейчас об этом хотелось забыть. Антон кивнул, чувствуя, как напряжение в плечах окончательно тает. Идея просто рисовать что-то красивое, осязаемое и живое казалась сейчас лучшим лекарством. — Идёт, — улыбнулся он. — Только не вертись, а то вместо Кати Смирновой получится кто-нибудь другой. Они перебрались в комнату. Катя устроилась в кресле, поправив воротник домашней кофты и приняв позу, которую сама считала наиболее удачной — взгляд чуть в сторону, легкая, едва заметная полуулыбка. В свете настольной лампы её волосы отливали золотом, а черты лица казались мягче, чем в школьных коридорах. Антон достал чистый лист из альбома и новый карандаш. Сначала линии шли несмело, но постепенно рука вспомнила привычный ритм. Он начал с овала лица, аккуратно выводя линию подбородка. Это было странное ощущение. После того как он рисовал жуткий гараж и разбитые очки в Изнанке, рисовать Катю было почти... святотатством, но в хорошем смысле. Каждый штрих возвращал его в реальность. Вот изгиб бровей, вот её прямой, чуть вздернутый нос. — Ну как там? — не выдержала Катя через десять минут. — Я уже похожа на шедевр или пока только на эскиз из учебника биологии? — Пока только на вредную девчонку, которая не может усидеть на месте, — отшутился Антон, не отрываясь от бумаги. Он сосредоточился на её глазах. В них не было той пугающей глубины, что он видел у Полины в школе, зато было что-то земное, понятное и очень родное. Он тщательно растушевывал тени под скулами, стараясь передать тот самый теплый свет, который падал на неё от лампы. Катя сидела тихо, и в этой тишине Антон на мгновение забыл про Алису и про холодные леса. Казалось, если он закончит этот портрет, он окончательно «приклеит» себя к этой жизни, где есть чай, теплая комната и Катя. Прошло около получаса. Антон нанес последние штрихи на пряди волос и отложил карандаш. — Готово. Принимай работу, заказчик. Катя мгновенно вскочила и подбежала к нему, заглядывая через плечо. Она долго молчала, рассматривая рисунок. — Ого... — наконец выдохнула она, и в её голосе прозвучало искреннее удивление. — Тош, это... это правда я? Я здесь такая... спокойная. Она осторожно коснулась пальцем края листа, словно боясь смазать графит. Тишину уютного дома разрезал резкий, настойчивый звонок в дверь. Катя вздрогнула и инстинктивно прижала рисунок к груди, будто защищая его. — Странно, мама говорила, что задержится, — прошептала она, направляясь в прихожую. Антон встал вслед за ней, чувствуя, как внутри снова зашевелилось забытое за рисованием беспокойство. Из коридора послышались приглушенные голоса Лилии Павловны и густой, знакомый бас. В прихожую вошли двое: Лилия Павловна, всё ещё в пальто, и отец Антона. Борис Петров выглядел как всегда собранным — тяжелая куртка, пропахшая морозом и табаком, внимательный, чуть усталый взгляд. Несмотря на спокойствие, которое он излучал, Антон заметил, как отец быстро окинул комнату взглядом, проверяя углы и окна. Где-то в глубине сознания всплыла мысль о том самом «киллере» на черной машине, и хотя отец никогда не показывал страха, его внезапное появление говорило само за себя. — Добрый день Катя, — Борис кивнул маленькой хозяйке дома, а затем перевел взгляд на сына. — Антон, собирайся. Пора домой. Мать наверное уже место себе не находит, да и мне спокойнее будет, если ты будешь на глазах. Лилия Павловна всплеснула руками: — Борис, да что вы, они как раз чай попили, Антон в норму пришел после того случая в классе... Отец Антона лишь слегка сжал губы. Он подошел к сыну и положил тяжелую ладонь ему на плечо. Рука была холодной с улицы, но твердой. — Я слышал про «случай». Именно поэтому нам пора. Спасибо, Катенька, что присмотрела за ним. Катя стояла в дверях комнаты, всё еще сжимая в руках свой портрет. На её лице отразилось разочарование, смешанное с легкой обидой на то, что их вечер так резко прервали. — До свидания, дядя Боря, — тихо сказала она. Затем посмотрела на Антона и, подойдя ближе, прошептала так, чтобы взрослые не слышали: — Рисунок я оставлю у себя. Завтра увидимся. Будь осторожен, ладно? Антон кивнул, натягивая куртку. В кармане он снова ощутил тяжесть ключей, которые теперь казались лишними в этом мире строгих отцов и школьных учителей. — Пошли, сын, — отец открыл дверь в темный подъезд. — Машина заведена. На часах было всего 15:54, зимнее солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая сугробы в тревожный оранжевый цвет. В салоне «Нивы» было шумно от работающей печки, но этот гул не мог заглушить тяжелые мысли. — Антон, ты бы не ходил по поселку после школы, — глухо сказал отец, не отрывая взгляда от дороги. — И к Смирновым... давай пока повременим. Лилия Павловна говорит, тебе плохо стало. Мало ли что. Сейчас время неспокойное, лишние прогулки ни к чему. Он снова глянул в зеркало заднего вида, проверяя пустую заснеженную трассу. — Походу он всё еще переживает из-за той «бэхи», — раздался издевательский шепот Зайчика. Он сидел на заднем сиденье, закинув ногу на ногу, и болтал ушами прямо за головой отца. — Он-то ведь не знает, что «киллера» мы скормили духам леса, хе-хе. Знал бы папаша, что ты сейчас на заднице сидишь, а в кармане у тебя ключи от тачки мертвеца... Антон сжал кулак в кармане, чувствуя холодные зубцы ключа. — Да, пап, я понял, — ответил он, стараясь не смотреть на отражение Зайчика в стекле. — Просто голова закружилась в классе, душно было. — Душно, — буркнул отец, резко выворачивая руль на повороте к их дому. — В этой школе всегда чем-то фонит. То плесенью, то сплетнями. Ты главное дома сиди. Я на ночь засов проверю. Слышал, в лесу опять волки выли средь бела дня? Отец замолчал, крепче вцепившись в руль. Он явно что-то недоговаривал, или просто его интуиция старого охотника вопила об опасности, которую он не мог объяснить логически. Машина затормозила у их калитки. Окна дома светились уютным желтым светом — мама, наверное, уже жарила оладьи, пытаясь создать иллюзию нормальной жизни. — Иди в дом, — скомандовал отец. — Я сейчас дрова занесу и закроюсь. Зайчик выскочил из машины вслед за тобой и теперь крутится у сарая: — Слышь, Тоха, а ключики-то... Мы их так и будем в кармане греть? Может, проверим, на месте ли тачка на лесопилке, когда все уснут? Или ну её нафиг? — Можно, — вполголоса ответил Антон, глядя на тонущую в сумерках калитку. — Заодно и к Полинке бы сходить, узнать, как она там. После того разговора с Катей она сама не своя была... Зайчик, припавший к заснеженному бревну у сарая, замер и комично вытаращил глаза. Его уши встали торчком. — К Полинке он собрался — хмыкнул он, спрыгивая в сугроб и не оставляя на нем следов. — Ты слышал, что батя сказал? Засов, волки, сиди дома. А ты хочешь через весь поселок к скрипачке пилить? Катька узнает — она тебе этот портрет на голову наденет, честное слово. Антон проигнорировал ворчание «друга». После странного дня, обморока и этого липкого ощущения, что мир вокруг медленно сходит с ума, ему отчаянно хотелось услышать что-то настоящее. Музыку или просто тихий голос Полины, который не давил и не требовал «быть нормальным». — Антон! Ты чего застыл? — крикнул отец, выгружая из багажника тяжелый пакет с продуктами. — Заходи в дом, выстудишь всё. Антон зашел в сени, чувствуя, как тепло дома обволакивает его. Мама выбежала навстречу, засуетилась, проверяя, нет ли у него жара. Вечер потянулся по привычному сценарию: ужин, шум телевизора из гостиной, Оля, рисующая своих принцесс на ковре. — О, Антоша! — Оля с разбегу врезалась в него, обхватив руками за пояс. Она пахла карандашной стружкой и мандаринами. — Ты чего так долго? Я тут принцессу нарисовала, а у неё корона не получается, всё время на бок съезжает! Антон невольно улыбнулся, погладив сестру по светлым волосам. После колючего лесного ветра и тяжелых взглядов в школе, этот маленький вихрь детской радости был как глоток теплого молока. — Привет, кнопка. Давай посмотрим твою корону, — он стянул куртку, стараясь, чтобы ключи в кармане не звякнули слишком громко. На кухне суетилась мама. Она обернулась на звук их голосов, вытирая руки о фартук. Лицо её сразу разгладилось, стоило ей увидеть, что сын дома и на вид вполне здоров. — Мойте руки и за стол, — скомандовала она, но в голосе слышалось облегчение. — Борис, ну что ты там застрял в сенях? Всё, заходи, закрывайся. Отец вошел, тяжело топая сапогами, и задвинул массивный засов. Звук железа о железо прозвучал в тишине дома как точка в конце предложения. Вечер начался. За ужином всё было удивительно мирно. Оля увлеченно рассказывала про то, что видела в окно «огромную синицу», мама подкладывала Антону добавку, а отец, хоть и поглядывал иногда на телефон, выглядел расслабленным. Антон старался поддерживать беседу, смеялся над Олиными шутками и послушно ел, хотя мысли то и дело уплывали к Полине. «Как она там одна в пустом доме со своим дедом? — думал он, ковыряя вилкой картошку. — Катя была с ней слишком резкой. Надо было заступиться... или хотя бы проводить». Зайчик, на удивление, молчал. Он забился куда-то в угол за старый комод или вообще исчез на время, не желая мешать этому хрупкому семейному уюту. — Тош, а почему ты такой тихий? — Оля вдруг замерла с ложкой в руке, внимательно глядя на брата. — Ты как будто не здесь. У тебя опять глазки за стеклышками прячутся. Мама и папа синхронно подняли головы, глядя на Антона. — Мам, мне, наверное, нужно выпить то лекарство... — тихо сказал Антон, мягко намекая на прописанные таблетки. — Мне кажется, днём это было оно самое. Ну, приступ. Мама тут же отложила полотенце, и в её глазах мелькнула тень тревоги, смешанная с материнской нежностью. Она подошла к Антону, приложила ладонь к его лбу, проверяя температуру. — Господи, Тошенька, конечно... Я сейчас принесу. Ты приляг, не сиди так прямо, — она засуетилась у аптечки, доставая заветный пузырёк и стакан воды. — Правильно, что сказал. Нельзя это запускать, особенно когда такие нагрузки в школе. Оля, внимательно наблюдавшая за этой сценой, вдруг посерьёзнела. Она отложила карандаш и подпёрла щеку кулачком. — А ко мне сегодня ночью никто не прилетал, — вдруг выпалила она. — Тихо было. Только снег в стекло стучался, как будто пальчиками... Она помолчала секунду, оглядывая пустой стул рядом с Антоном. — А где Бяша? — спросила Оля, захлопав ресницами. — Почему он не пришёл ужинать? Я ему хотела показать, как я научилась букву «Р» выговаривать. Мама, подавая Антону таблетку, тоже обернулась. — Да, Антон, а где Игорь? — спросила она, имея в виду Бяшу. С тех пор как Петровы приютили его, чтобы спасти от побоев родителей-алкашей, он стал в этом доме почти своим. — Я думала, вы вместе вернётесь. Антон запил лекарство прохладной водой, чувствуя, как внутри разливается привычная горечь. — Я не знаю, — он пожал плечами. — В школу вместе пошли, а потом... потом я к Кате зашёл. Мы даже как-то и не попрощались толком, когда я со Смирновой ушёл. Может, с Ромой гуляет, они в последнее время часто о чём-то своём шепчутся. Отец, сидевший до этого молча, нахмурился. — С Ромой? Пятый час уже, темно на улице. Игорь парень понятливый, знает, что я не люблю, когда в такое время по лесу бродят. Погуляет и придёт, — Борис Петров постарался сказать это твёрдо, но по тому, как он снова глянул на засов, было ясно: он не в восторге от того, что одного из «его» парней нет дома. — Ну да, — вдруг едва слышно пискнуло из-за шторы (Зайчик не выдержал долгого молчания). — Бяша-то небось у Ромки сейчас курит или за гаражами ошивается. А может... он тоже что-то видел? Антон прикрыл глаза. Таблетка начала действовать, мягко окутывая сознание ватой. Антон прикрыл глаза, делая вид, что лекарство его размаривает, а сам мысленно обратился к тени, притаившейся за шторой: «В плане — тоже что-то видел? О чем ты?» Зайчик не заставил себя долго ждать. Он материализовался на краю подоконника, подтянув колени к подбородку и глядя в темное окно, где за стеклом бесновалась метель. — Ну а сам подумай... — прошелестел его голос в голове Антона. — Бяша — он же как локатор. Чует палево за версту. Ты сегодня в школе «отлетел», ключи у лесопилки подобрал... А он всё это время рядом терся. Видел бы ты его глаза, когда ты с Катькой уходил. Он не просто за тебя боялся, он будто прощался. Зайчик замолчал, и тиканье настенных часов в тишине кухни вдруг стало оглушительным, как удары молота. — Может, он тоже слышал шепот? — вкрадчиво продолжил Зайчик. — Может, тени в лесу звали не только Антона, но и Игоря? У него-то защиты нет кулонов. Лес таких любит — испуганных, верных... Антон почувствовал, как по спине пробежал холодок, а таблетка в желудке будто превратилась в кусок льда. Но тут Зайчик резко вскинул голову и заливисто, беззвучно расхохотался, хлопнув себя по коленям. — Да расслабься ты, Петров! Совсем закис со своими таблетками! Хе-хе! Да гоняет он балду с Ромкой, сто пудов! Небось сидят сейчас в тепле, Ромка ему байки травит, а Бяша уши развесил и заикается от страха. Придет твой Игорь, куда он денется? В этом доме кормят лучше, чем у Ромки на чердаке. Антон выдохнул, чувствуя, как напряжение немного отпускает. — Антон, ты чего замер? Иди в комнату, — мягко подтолкнула его мама. Антон дополз до кровати, чувствуя, как тело наливается свинцом. Лекарство работало быстро: углы комнаты начали расплываться, а привычные звуки дома — скрип половиц под шагами отца, негромкий смех Оли в соседней комнате — стали казаться далекими, будто доносились с другого берега реки. Он поглубже зарылся в одеяло, кутаясь в его тепло. — Знаешь... а я думаю, какой была бы жизнь без всего этого? — пробормотал он, уже не понимая, вслух или только в мыслях. Его вопрос повис в воздухе, зацепившись за ворс тяжелых штор. — Обычной она бы была, — донесся до него сонный, почти ласковый голос Зайчика. — Скучной. Ел бы кашу, получал пятерки, женился бы на своей Катьке... Но ты бы всегда смотрел в окно и чувствовал, что чего-то не хватает. Какой-то... искры. А теперь у тебя внутри не искра, Петров. У тебя там целый лесной пожар. Спи давай. Антон не успел ответить. Сон накрыл его тяжелой, непроницаемой волной. Это был не тот зыбкий обморок, что в школе, а глубокое, беспросветное забытье, в котором не было ни черных гаражей, ни скрипичных мелодий. Прошло несколько часов. Дом Петровых погрузился в полную темноту. Снег на улице перестал падать, и в наступившей тишине было слышно только, как трещит мороз. Вдруг где-то внизу, со стороны кухни, послышался едва уловимый звук. Щелчок засова. Тихий скрип двери. В дом кто-то вошел. Сон отпустил Антона резко, как будто его выдернули из ледяной воды. В комнате стояла давящая тишина, нарушаемая только тиканьем часов. Взгляд упал на кровать Бяши — она была пуста и идеально заправлена. Игорь так и не вернулся. Чувство тревоги, которое не смогли задушить даже таблетки, заставило Антона подняться. Он босиком, стараясь не скрипеть половицами, вышел на лестницу. Внизу, в густой тени прихожей, кто-то был. Тёмный силуэт замер у самой двери. Антон затаил дыхание, вглядываясь в темноту, но стоило ему сделать шаг, как фигура метнулась к выходу. Щелчок, короткий порыв морозного воздуха — и дверь захлопнулась. Антон кубарем скатился вниз, протирая глаза и поправляя очки. Он подбежал к двери, ожидая увидеть её распахнутой, но... засов был на месте. Дверь была закрыта так, будто её и не касались. — Померещилось? — прошептал он, чувствуя, как на затылке шевелятся волосы. — Или это был Игорь? Оставаться в доме стало невыносимо. Стены давили, а неизвестность пугала сильнее, чем ночной лес. Антон быстро, стараясь не шуметь, натянул штаны, свитер и набросил куртку. Ключи от «БМВ» привычно легли в ладонь, принося странное успокоение. Он осторожно отодвинул засов — в этот раз по-настоящему — и выскользнул на крыльцо. Ночь была ослепительно синей. Снег искрился под луной, а воздух был таким холодным, что перехватывало дыхание. На свежем пухляке у самого крыльца виднелись следы. Одинокая цепочка шагов тянулась от дома в сторону леса, туда, где за деревьями чернела старая дорога на лесопилку. — Ну что, лунатик, всё-таки не утерпел? — Зайчик сидел на заборе, его маска в лунном свете казалась мертвенно-белой. — Следы видишь? Не похожи они на походку Бяши. Слишком легкие, почти невесомые. Пойдешь по ним или сразу к Полине рванешь, пока батя не проснулся и не вставил нам обоим пистонов? Антон постоял секунду, глядя на уходящие в лес следы, но потом решительно тряхнул головой. Призрачные силуэты могли подождать, а вот улика в виде брошенной немецкой иномарки, принадлежавшей человеку, который больше не вернется, жгла карман. — Не, я думаю, лучше давай ту беху получше перепрячем, — прошептал он, кутаясь в воротник. — Так, на всякий. Мало ли кто ее там найдет. Он двинулся в сторону старой лесопилки. Лес ночью был другим: деревья казались гигантскими костлявыми руками, застывшими в попытке схватить луну. Хруст снега под ногами в морозной тишине звучал как выстрелы. Вскоре впереди показался знакомый силуэт. Черная «БМВ» стояла на самой окраине просеки, полускрытая ветками елей. За те часы, что она пробыла здесь, машина успела покрыться тонким слоем наледи. Кристаллики инея на черном лаке блестели, как россыпь мелких алмазов, а стекла заиндевели так, что ничего не было видно внутри. Она казалась мертвой — куском холодного железа, затерянным в сибирской тайге. Антон подошел к водительской двери. Замок поддался с тихим щелчком. В салоне пахло дорогой кожей, холодным табаком и чем-то еще — резким, чужим. Он сел в кресло, которое еще хранило форму тела предыдущего владельца. Вставил ключ. Повернул. Машина недовольно крякнула, стартер провернулся тяжело, натужно, борясь с застывшим маслом. Антон затаил дыхание. «Ну же, давай...» — пронеслось в голове. И вдруг, после короткого сопротивления, двигатель замурчал. Глухое, породистое рычание восьми цилиндров разорвало лесную тишину. Фары вспыхнули двумя яркими мечами, разрезая мрак и высвечивая на стволах деревьев причудливые тени. На приборной панели загорелись янтарные огни. Стрелка тахометра замерла на прогревочных оборотах. Машина была живой. И теперь она принадлежала ему. — Ух, зверюга! — Зайчик вскочил на капот, заглядывая через лобовое стекло. Его глаза азартно блестели в свете фар. — Слышишь, как поет? Это тебе не отцовская «Нива», Антон. Это хищник. Куда погоним? В глубь леса, где волки не достанут, или рискнем проскочить мимо дома Полины на этом черном демоне? Антон осторожно переключил рычаг коробки передач. Машина едва заметно вздрогнула, готовая сорваться с места, но он придержал педаль, вспоминая, как это делал отец. «Бэха» плавно тронулась, подминая под себя девственно чистый снег. — Тише, тише, девочка... — шептал Антон, вцепившись в кожаный руль. Езда по ночному лесу на мощном заднеприводном седане была совсем не похожа на редкие уроки вождения на отцовской «Ниве». Машину то и дело пыталось «повести» в сторону, зад заносило на скользких участках, и Антону приходилось ловить руль, чувствуя, как внутри всё сжимается от смеси страха и восторга. Он ехал медленно, почти крадучись, гася свет фар, когда просека становилась слишком открытой, и оставляя только тусклые габариты. Деревья медленно проплывали мимо, словно безмолвные зрители. Снег под колесами хрустел так, что казалось, его слышно на весь поселок. Антон постепенно привыкал к габаритам, к отзывчивости педали газа, к тому, как послушно эта тяжелая махина слушается малейшего движения его рук. — Смотри-ка, — Зайчик распластался на задней полке, глядя в заднее стекло. — Водила от бога, на! Еще немного, и будем дрифтить вокруг школы. Полинка точно оценит такой подкат. Главное, в кювет её не посади, а то батя нас по запчастям соберет. Дорога плавно вывела его к окраине поселка, туда, где за густыми зарослями ивы стоял дом Морозовых. Антон заглушил мотор метрах в пятидесяти, не доезжая до калитки, чтобы звук двигателя не разбудил деда Полины. Он вышел из машины. Тишина здесь была еще более звонкой. Окна дома Полины были темными, кроме одного — на втором этаже, где едва заметно дрожал свет свечи или слабой настольной лампы. — Приехали, — выдохнул Антон, потирая замерзшие ладони. Он стоял в тени забора, глядя на темный силуэт дома. «БМВ» за его спиной тихо остывала, пощелкивая металлом, как живое существо, переводящее дух после пробежки. Антон пробрался через сугробы к стене дома. Снег здесь был глубоким и рыхлым, он засыпался в ботинки, обжигая холодом лодыжки. Поднявшись на цыпочки, он осторожно потянулся к стеклу. Тук... тук-тук. Звук получился глухим, едва слышным, но в ночной тишине он показался Антону грохотом барабана. Он замер, прижавшись спиной к бревенчатой стене и стараясь даже не дышать. Изнутри не доносилось ни звука. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно сейчас выпрыгнет из груди и упадет в снег. Прошла минута, показавшаяся вечностью. Антон уже решил, что Полина уснула, оставив свет, как вдруг за стеклом что-то шевельнулось. Тонкая занавеска отодвинулась, и в узком проёме показалось лицо Полины. Она выглядела бледной, в наброшенной на плечи шали, с огромными от удивления и испуга глазами. Увидев Антона, она вскрикнула, но тут же прижала ладонь к губам. Она быстро справилась с замком и приоткрыла створку. В лицо Антону пахнуло теплом жилого дома, ароматом сушеных трав и канифоли. — Антон?! — прошептала она, подавшись вперед. — Ты с ума сошел? Почти два часа ночи! Что ты тут делаешь? Дедушка спит очень чутко, если он проснется... Она замолчала, вглядываясь в его лицо, а потом перевела взгляд на темную дорогу, где в тенях деревьев едва угадывался силуэт припаркованной машины. — Ты как добрался? Пешком через лес в такой мороз? — Полина протянула руку и коснулась его плеча, проверяя, не превратился ли он в ледяную статую. — Заходи скорее, ты же весь дрожишь. Только тихо, умоляю. Антон ловко перемахнул через подоконник и бесшумно приземлился на дощатый пол, застеленный ковром. Полина тут же прикрыла створку, отсекая ночной холод. В комнате царил мягкий полумрак, разбавляемый лишь светом единственной свечи. — Антон, чёт не нравится мне кое-что... я отойду на пару мгновений, — раздался в голове внезапный, непривычно серьёзный голос Зайчика. Силуэт в маске, только что маячивший за окном, растворился в ночи. «Мы как ни придём в дом Харитона, так ты сразу куда-то уходишь...» — мысленно огрызнулся Антон, но спорить не стал. Сейчас было не до галлюцинаций. Он повернулся к Полине. Она стояла совсем близко, кутаясь в шаль, и в её глазах отражался трепетный огонек свечи. — Да я пешком заглянул... — соврал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Сама-то почему ещё не уснула? Полина отвела взгляд на стол, где среди исписанных нотных листов лежала её скрипка. Она выглядела усталой, под глазами залегли едва заметные тени. — Не спится, — тихо ответила она, садясь на край кровати и жестом приглашая Антона присесть на стул рядом. — После школы всё как-то... не на месте. Я всё думала о том, что написала тебе в записке. Боялась, что ты рассердишься или что Катя... ну, ты сам видел. Она грустно улыбнулась и поправила выбившуюся прядь волос. — А ещё дедушке сегодня нездоровилось, он долго ворчал, просил сыграть что-то спокойное. Я играла, пока он не уснул, а потом просто сидела в тишине. Знаешь, ночью этот дом будто оживает. Стены скрипят, вздыхают... Иногда кажется, что в соседней комнате кто-то ходит, хотя там никого нет. Она внимательно посмотрела на Антона, заметив на его куртке мелкие осколки льда. — Ты ведь не просто так пришел, Тош? Случилось что-то? У тебя вид такой, будто ты привидение увидел. Антон аккуратно сложил куртку на спинку стула и присел на край дивана. В комнате было тепло, и после морозного воздуха его щеки начало покалывать. Полина, в своей светлой ночной сорочке и наброшенной поверх шали, казалась в этом мягком свете свечи совсем хрупкой, почти прозрачной. Она села на кровать напротив, поджав под себя ноги. — Слушай, я же не хотел тебя обижать, — мягко начал Антон, глядя ей в глаза. — Давай на мгновение забудем, что я дурак, окей? Просто... день выдался сумасшедший. Полина едва заметно кивнула, уголок её губ дрогнул в слабой улыбке. — Так вот, — продолжил он, — я же так и не прочел то письмо. Катя... ну, в общем, она его перехватила. Что ты хотела сказать мне? Полина на мгновение замерла, разглаживая складки на одеяле. Она глубоко вздохнула, и в тишине комнаты этот вздох прозвучал очень отчетливо. — Я хотела сказать, что чувствую, как тебе тяжело, Антон, — тихо произнесла она, глядя на свои руки. — Что ты сейчас как будто заперт в клетке, и дело не только в твоем отце или в Кате. Ты сам себя в нее запер. В той записке я написала, что у каждого человека есть своя мелодия... Твоя — она сейчас звучит очень тревожно. Как струна, которую перетянули, и она вот-вот лопнет. Она подняла на него взгляд — серьезный и пронзительный. — Я хотела, чтобы ты знал: я не собираюсь заставлять тебя выбирать. И я не обижаюсь на Катю, ей просто страшно тебя потерять. Но если тебе станет совсем нечем дышать... если тени, о которых ты говорил, станут слишком громкими — ты можешь прийти ко мне. Я просто буду рядом. Без расспросов и нотаций. Полина замолчала, и в этот момент где-то в глубине дома, со стороны лестницы, раздался отчетливый, тяжелый скрип половицы. Как будто кто-то грузный медленно переступил с ноги на ногу прямо за дверью комнаты. Полина среагировала мгновенно. Скрип в коридоре был слишком тяжелым для случайного сквозняка. Она побледнела, вскинула руку, призывая к тишине, и лихорадочно зашептала: — Быстрее! Под одеяло! Антон, не раздумывая, нырнул на кровать. Полина накрыла его тяжелым ватным одеялом, набросив сверху еще и свою шаль, чтобы сгладить очертания тела. Сама она в ту же секунду плюхнулась рядом, уткнувшись лицом в подушку и сделав вид, что только что проснулась от скрипа двери. Дверь медленно отворилась с противным, затяжным стоном. В комнату въехал Харитон на своем инвалидном кресле. В полумраке его фигура казалась гротескной тенью: всклокоченные седые волосы, костлявые руки на колесах и этот взгляд, который, казалось, видел сквозь стены. Антон замер, чувствуя, как под одеялом становится невыносимо жарко. Сердце колотилось так, что, казалось, подбрасывает кровать вместе с Полиной. Он чувствовал локтем тепло её тела и слышал её прерывистое дыхание. — Полина... — голос деда прозвучал глухо и надтреснуто. — Ты почему не спишь? Свеча коптит... Слышу же, что ворочаешься. Полина приподнялась на локте, стараясь не шевелить той частью одеяла, где лежал Антон. — Я уже ложусь, дедушка, — сонным голосом пробормотала она. — Просто сон плохой приснился, вот и зажгла свет на минутку. Харитон молчал несколько секунд, обводя комнату подозрительным взглядом. Он задержал взор на кровати — в тусклом свете застеленная постель выглядела комковатой и странной, но старик, видимо, списал это на ворочанья внучки. — Уже два часа ночи, — проворчал он, разворачивая кресло. — Иди спать. Утром заниматься надо, скрипка отдыхать должна... Поздно уже. Совсем поздно. Он выехал из комнаты, так и не заметив «второго пассажира», и плотно закрыл за собой дверь. Скрип колес медленно удалился вглубь коридора, пока не стих за дверью его спальни. Антон осторожно высунул нос из-под одеяла, жадно глотая прохладный воздух. Полина откинулась на подушки, тяжело выдохнув, и закрыла лицо руками. — Чуть не попались... — выдохнула она, и в её голосе послышалось нервное облегчение. — Если бы он увидел тебя здесь, Тош... я не знаю, что бы было. Антон не спешил выбираться из-под одеяла. Тишина, воцарившаяся в доме после ухода Харитона, была хрупкой, как первый лед на лужах. Они лежали на боку, лицом друг к другу, на расстоянии всего пары сантиметров. В полумраке комнаты глаза Полины казались огромными и глубокими, в них все еще дрожало отражение гаснущей свечи. — Спасибо, — прошептал Антон, чувствуя, как жар от одеяла сменяется каким-то другим, внутренним теплом. — Ты меня спасла. В очередной раз. Полина едва заметно улыбнулась, не отводя взгляда. Ее рука, лежавшая на подушке, коснулась его пальцев. — Ты часто попадаешь в беду, Антон Петров, — так же тихо ответила она. — Но знаешь... я поймала себя на мысли, что если бы ты не пришел сегодня, я бы, наверное, просидела так до самого рассвета, слушая пустоту. С тобой она не такая пугающая. Антон почувствовал, как честность этого момента смывает все защитные барьеры. Таблетки, лес, Катя — всё отошло на задний план. Осталась только эта маленькая комната. — Я ведь правда дурак, — признался он, осторожно сжав её ладонь. — Постоянно бегу куда-то. К Кате, в лес, к этим чертовым рисункам. Мне казалось, что если я буду «нормальным» для всех, то всё наладится. Но когда я рядом с тобой... мне не нужно притворяться. Мне кажется, ты единственная, кто видит меня настоящего. Не странного мальчика в очках, а просто Антона. Полина чуть придвинулась, ее дыхание коснулось его щеки. — Знаешь, что я на самом деле написала в том письме? — ее голос стал совсем сокровенным, почти невесомым. — Я написала, что боюсь. Боюсь, что ты исчезнешь в этой темноте, которую носишь с собой. И еще... что я никогда никого не ждала так, как жду твоего стука в окно. Это странно, да? Мы почти не знакомы по-настоящему, но мне кажется, что я знаю твою душу через твои глаза. Когда ты смотришь на меня, я чувствую себя... нужной. Не как скрипка для дедушки, а как человек. Антон замер. Слова Полины отозвались в нем странной, сладкой болью. Он коснулся ее щеки, убирая выбившуюся прядь. Кожа была нежной и прохладной. — Ты мне очень дорога, Полин, — выдохнул он, и это было самое честное, что он говорил за долгое время. — Больше, чем я готов был признать даже самому себе. Когда я там, в лесу... или когда мне плохо, я вспоминаю твою музыку. Она как ниточка, которая тянет меня обратно. К свету. К тебе. Они замолчали, просто смотря друг на друга. В этот момент не было ни прошлого, ни будущего, только мерный стук двух сердец и ощущение чего-то очень важного, что только что родилось между ними в этой зимней ночи. Момент абсолютной близости лопнул, как мыльный пузырь. В голове Антона, прямо в центре черепной коробки, раздался наглый, звонкий звук, имитирующий сигнал автомобиля. — Бип-бип! — Голос Зайчика так и сочился ехидством. — Антош, ты в изменники заделался? Я тебя на пять минут оставил, а ты вон уже в кровати с Полинкой куролесишь. А как же верность Катеньке? А как же наше лесное братство? Антон непроизвольно дернулся, едва не ударившись лбом о переносицу Полины. Магия момента развеялась, уступив место липкому чувству вины и осознанию того, что он всё ещё в чужом доме в два часа ночи. — Нам домой пора, романтик, — добавил Зайчик уже холоднее и серьезнее. — Батя скоро проснется воды попить, а Игоря всё еще нет. Хватит слюни распускать, по коням! Антон нехотя отстранился, чувствуя, как холод комнаты тут же занимает место тепла, которое они делили под одеялом. Полина вопросительно приподняла бровь, заметив, как изменилось его лицо. — Тебе пора? — тихо спросила она, и в её голосе не было обиды, только понимание. — Да... — Антон сел на кровати, нащупывая в темноте куртку. — Если отец увидит пустую постель, мне не поздоровиться. И Бяша... Игорь до сих пор не вернулся домой, я волнуюсь. Он натянул куртку, чувствуя в кармане холодный металл ключей от «БМВ». Теперь они казались тяжелее, чем раньше. — Полина, — он обернулся у окна, глядя на неё в последний раз перед тем, как прыгнуть в морозную ночь. — Всё, что я сказал... это правда. Береги себя. Завтра в школе увидимся. Она кивнула и, подойдя к нему, быстро коснулась губами его щеки. — И ты береги себя. Не потеряйся в лесу, Антон. Антон выскользнул в окно, бесшумно приземлившись в сугроб. Зайчик уже ждал его у калитки, лениво раскачиваясь на одной ноге и глядя в сторону, где в тенях застыл черный немецкий седан. Антон молча забрался в кожаное кресло «БМВ». В салоне всё ещё стоял тот самый чужой запах, но теперь к нему примешался тонкий аромат духов Полины, оставшийся на его одежде. — Ну что, шумахер, погнали? — Зайчик возник на переднем пассажирском сиденье, по-хозяйски положив лапы на переднюю панель. — Только давай без фар, а то нас из космоса видно будет на этом чёрном корыте. Антон завел мотор. Машина отозвалась низким, утробным рыком. Стараясь не шуметь, он медленно выехал с улицы Морозовых и взял курс обратно, к старой лесопилке. Теперь он действовал увереннее: мягко работал сцеплением, плавно переключал передачи. Машина слушалась его, как ручной зверь. На лесопилке царило запустение. Антон направил «БМВ» к самому дальнему ангару, чьи проржавевшие ворота были гостеприимно приоткрыты. Он заехал внутрь, в густую, пахнущую опилками и старым маслом темноту. Свет габаритов выхватил груды гнилых досок и остовы старых станков. Здесь, в глубине ангара, за штабелями леса, машина была надежно спрятана от случайных глаз. Он заглушил двигатель. Тишина обрушилась на него мгновенно. — Вот и всё, — выдохнул Антон, вынимая ключи из замка зажигания. — Спи, красавица. Выбравшись из ангара, он почувствовал, как на него навалилась дикая усталость. Ноги налились свинцом, ботинки хлюпали от подтаявшего снега. До дома было около двух километров по лесу и окраине поселка. — Ну что, ковыляй-потихонечку, на, — Зайчик уже прыгал впереди по сугробам, мелькая белым пятном. — Главное — до рассвета успеть. А то батя выйдет крыльцо чистить, а тут ты — весь в романтике и машинном масле. Антон шел, тяжело дыша и то и дело проваливаясь в снег. Лес вокруг казался бесконечным лабиринтом. Каждый скрип дерева заставлял его вздрагивать. Мысли путались: губы Полины, холодный взгляд Харитона, ключи в кармане и Бяша... Где же, черт возьми, Игорь? Когда он наконец добрался до своей калитки, небо на востоке начало едва заметно сереть. Дом стоял темным и молчаливым. Антон подошел к окну своей комнаты, молясь, чтобы засов на входной двери не стал непреодолимой преградой, если он решит идти через дверь, или чтобы хватило сил подтянуться на подоконник. Антон осторожно толкнул парадную дверь. К его невообразимому облегчению, засов поддался с тихим, едва слышным маслянистым скольжением — либо отец в спешке забыл задвинуть его до конца, либо кто-то другой оставил путь открытым. Дом встретил его густой тишиной и запахом остывшего ужина. Стараясь не дышать, Антон прокрался мимо комнаты родителей, где слышался мерный храп отца, и поднялся к себе. Каждое движение давалось с трудом, тело буквально умоляло о покое. Он сбросил промокшую одежду, не заботясь о том, куда она упадет, и рухнул в кровать, даже не накрывшись одеялом как следует. — Спи, изменщик, — донесся из угла сонный шепот Зайчика. — У тебя есть четыре часа, пока мир снова не начал требовать от тебя подвигов. Я посторожу, на... Антон провалился в сон мгновенно, без сновидений и тревог. Проснулся он от резкого звука — это мама на кухне гремела сковородкой. За окном стояло серое, хмурое утро. Часы показывали 7:45. Голова была тяжелой, во рту пересохло, но короткий сон всё же вернул ему подобие сил. Он сел на кровати и первым делом посмотрел на соседнее спальное место. Кровать Бяши была пуста. И, судя по идеально ровному покрывалу, на неё так никто и не ложился. — Антон, вставай! — крикнула мама снизу. — Завтрак на столе, в школу опоздаешь! Игорь так и не пришел, я уже не знаю, что и думать... Папа уже звонит участковому! Антон похолодел. Одно дело — ночные прогулки, и совсем другое — когда взрослые начинают поднимать шум.