Психопат

По телу проходит неприятный озноб. Даже не верится, что старый кошмар случится со мной вновь, но если на кону свобода моего ребенка, плевать я хотела на собственные принципы — не маленькая, как-нибудь переживу, а вот Алеше годы за решеткой никто потом не вернет… Мужчина не торопится, с недобрыми смешинками в глазах наблюдая за моим смятением, заставляя брать инициативу в свои руки. А как вообще начинается секс у нормальных людей? Злобный голос в глубине души зло шепчет — хотя бы со знакомства, а я даже имя не знаю того, к кому подхожу и, становясь на носочки, пряча глаза под ресницами, робко тянусь за поцелуем. — Ну нет, мало ли под кого ты с шестнадцати лет стелишься, — резко уворачивается от поцелуя, отталкивая меня за плечи. Оказывается, может быть еще унизительнее. Хотя все же жаль, что его брезгливость распространяется только на поцелуи. А меня впервые за долгое время настолько задевают такие издевки, к которым, казалось, давно привыкла. Каждый встречный-поперечный считал своим долгом ткнуть в меня пальцем, мол в подоле принесла. Внутри просыпается сумасшедшая злость, она нарастает, становясь нестерпимым желанием расцарапать уроду лицо. Сглатываю ком невысказанной обиды, раздирающий горло, но все же есть то, за что я ему благодарна: мужчина берет инициативу на себя, заводя руки за мою спину и ловким движением легко справляется с застежками бюстгальтера, который предательски обнажает мою грудь, пропуская по коже табун мелких мурашек. Проклинаю в очередной раз природу, которая совсем некстати наградила меня полной грудью, и даже скрывая ее за однотонными водолазками с горлом, я умудряюсь ловить на себе мерзкие сальные взгляды противоположного пола. — Свои, — шепчет хрипло, словно подтверждая какие-то собственные размышления, а я непонимающе хлопаю глазами, пытаясь понять, что он имеет ввиду. Зажмуриваюсь, так определенно будет легче, просто не видеть происходящего и тихо надеяться, что у Федорова проблемы с потенцией, и все закончится совсем скоро. Пытаюсь считать до ста, думать о котиках, представлять себя где угодно, только не здесь, абстрагироваться любым способом, но ничего ощущать, кроме его острого взгляда на себе, не могу. С каждым его движением невидимая петля замыкается на шее от осознания, что назад пути уже не будет, но я лишь кусаю губу до противного металлического привкуса во рту. Его рука ложится на шею, сдавливая с каждой секундой все сильнее, пока из моего рта невольно не вырывается хриплый, болезненный стон, еще секунда и, кажется, за ним последует кашель от удушья, но Федоров, будто добившись своего, ослабляет хватку, но не отпускает, тянет вниз, в немом приказе опуститься, и я повинуюсь, только понимание, чего он хочет, приходит лишь когда я в недоумении поднимаю взгляд снизу вверх, и мужчина, в чьих глазах горит недобрый огонек, согласно кивает, словно подтверждая мои запоздалые мысли. — Это не в моих принципах! — вскакиваю, не ожидая даже от себя самой подобной реакции. Наверное, выгляжу безумно глупо, как девки, набивающие себе цену скулежом про «я не такая». — Я не принуждаю тебя, Римма, — с напускным равнодушием пожимает плечами мужчина. Вот и вся суть этого ублюдка — дать мнимую свободу, несуществующий выбор, и по блеску в его глазах сложно не заметить, как его тешит эта беспощадная игра с одним, несменным победителем. Стараясь взять себя в руки, делаю глубокий вдох и все же опускаюсь на колени. Нервно облизываю пересохшие губы и тянусь трясущимися руками к ширинке Федорова, пытаясь расстегнуть чертов ремень. Раз за разом пальцы лишь неумело ударяются друг об друга, тогда мужчина, которому, видимо, осточертела моя возня, легко справляется с треклятым ремнем, одним движением обнажаясь. С потенцией у урода проблем, увы, нет. Реальность искажается. Все происходит будто не со мной, словно я зритель со стороны. Невольно провожу аналогию с самым страшным днем в моей жизни и не могу не отметить, что член Федорова гораздо больше, чем у того мужчины, который уже шестнадцать лет приходит ко мне в кошмарных снах. Мне непременно будет стыдно, когда это закончится — я, педагог с десятилетним стажем, стою на коленях перед мужчиной, которого знаю не больше часа, бесстыже рассматривая его член! Но тем не менее пересилить себя все же удается и я обхватываю упругую пульсирующую плоть руками, проводя ладонью вверх-вниз, нервно кусаю губы, мнусь, пытаясь решится на то, что всегда искренне считала своим табу, и тут терпение мужчины сходит на нет, его пальцы грубо сдавливают мне челюсти, вынуждая разомкнуть губы. Первый неглубокий толчок, тихий рык Федорова, его хватка на моем затылке уменьшается, давая возможность действовать самостоятельно. Далее принимаю позицию робота, монотонно повторяя одни и те же движения и продолжая тихо надеяться, что все скоро закончится, но ровно до момента, пока Федоров не стягивает мои волосы на затылке, резко толкаясь так глубоко, что достает до горла, и в груди многовенно распирает от кашля, но мужчина не прекращает фрикций, раз за разом совершая рваные толчки, совершенно не обращая внимание на слезы, которые стекают с щек по шее прямо к обнаженной груди. — Ты что, совсем ни хрена не умеешь? — зло шипит, хватая меня за локоть, резко тянет вверх, побуждая подняться с колен. Пропускаю его недовольство мимо ушей, может, меня бы его реплика и обидела, но сейчас я лишь жадно глотаю ртом долгожданный воздух. Не отпуская моих волос, тянет к столу, рывком сгребая с него бумаги, и даже несчастный ноутбук с треском ударяется о паркет. Давит на шею сзади, вынуждая прогнуться к дубовой столешнице, которая кажется просто ледяной, пробуждая дрожь во всем теле. Или дело не в холоде? И только в этот момент понимаю, насколько все же не готова к тому, что случится со мной через считанные секунды. Глубоко вдыхаю, стараясь прогнать воспоминания той страшной ночи. Сейчас же, вроде, все иначе, правда? Я ведь сама согласилась на происходящее… Шелест пакетика презирватива кажется просто нереально громким, а через пару секунд чувствую его возбуждение, упирающееся во внутреннюю сторону моего бедра. Громко вскрикиваю и инстинктивно подаюсь вперед вместе с первым резким толчком в глупой попытке сбежать, но мужские руки крепко удерживают за талию. Сомнений нет — отметины его пальцев на моей коже будут красоваться еще с неделю. Оказывается, больно может быть не только в первый раз. Неконтролируемо сжимаюсь, отчего Федоров болезненно шипит и рявкает недовольное «Расслабься», звонко шлепая меня по бедру. А я рада, если ему хоть на секундочку может быть так же больно как и мне. И, кажется, меня больше не волнуют амбалы, которые стоят за дверью. Мои стоны, наверное, сильнее федоровской звукоизоляции, но ровно до момента, пока ладонь, пахнущая дорогим табаком не сжимает мой рот. Мычу в руку, ломаю ногти, счесывая их о дерево стола и невольно провожу параллели с событиями, которые, как мне казалось, давно отпустила. Сейчас ощущения чувствуются трезвее. И будь проклят этот день, это чертов клуб и его владелец. Будто нарочно издеваясь, с каждым толчком наращивает темп. Еще несколько мучительных минут унижения и мужчина тихо шипит от удовольствия, наконец-то покидая мое измученное тело, на ходу стягивая с себя презерватив, бросает его в маленькое мусорное ведро под столом. А я судорожно собираю с пола вещи, стараясь игнорировать саднящую боль в промежности и не поднимать взгляда на мужчину. — Тебе такси вызвать? — спрашивает просто для приличия, между делом, застегивая ширинку. — Я сама. Ни черта мне от него не нужно! Быстро натягиваю на все еще дрожащее тело халат и тороплюсь скрыться за дверью, в надежде больше никогда даже не пересечься с этим гадом. — Тебе завтра позвонят из клиники. Резко оборачиваюсь. Это же он не мне? Но в руках у Федорова телефона нет. — Что? — голос я видимо все же сорвала — вместо него жуткий хрип. — Тебе подберут противозачаточное, я резинки не люблю, — совершенно безапелляционно заявляет ублюдок. — Но я думала… — пытаюсь собрать слова в кучу, но Федоров не дает этого сделать. — Что ты думала, Римма? Думала, что твое тельце одним разом покроет весь головняк из-за твоего пацана? — выплевывает с нескрываемым презрением. Интересно, он просто социопат и ненавидит всех людей в целом или мне просто так повезло бесить его любым жестом? — Я поняла. У меня просто нет сил на какие-либо эмоции. Тяну ручку двери, благо, она открыта. На меня с ехидной улыбочкой смотрит федоровский пес, который до этого все время стоял под дверью, без сомнений все слышал, да и сам еще недавно тянул ко мне свои мерзкие ручонки. Смотрит на меня, как на последнюю шлюху, хотя я и сама себя ощущаю соответствующе.

***

От холода не чувствую своих конечностей, но продолжаю, передвигая негнущиеся ноги, идти вдоль дороги. Мелкий дождь неприятно оседает на оголенных участках кожи, но он пустяк в сравнении с туманом, заметно снижающим видимость, радует хотя бы отсутствие ветра. Город весь словно вымер, лишь в нескольких квартирах каждой многоэтажки горит свет; жизнь, причем самая примитивная, близкая к маргинальной, процветает только около круглосуточных магазинов. Скорее бы просто оказаться дома и смыть с себя этот день. Очередная машина тормозит рядом со мной. Даже не оборачиваюсь, продолжая идти по расколотому временем и постоянными дождями асфальту, сейчас заверну за угол, пойду переулками и ненужное мне внимание со стороны проезжающих мимо машин прекратится. Жду очередного тупого флирта от водителя приостановившейся тачки, глупого присвистывания в тандеме с ехидными предложениями подвезти. — Ну и какого хера? Ты же сказала, что вызовешь такси. Снова ты, Федоров? Не оборачиваюсь, надеясь, что ублюдок сейчас просто даст по газам. — У меня телефона с собой нет, — стуча зубами, зачем-то тихо объясняюсь, но не решаюсь бросить даже мимолетного взгляда, продолжая упорно смотреть вперед. — Так попросила бы своего ребёнка, — акцентирует на последнем слове, намеренно передергивая мою манеру общения, — он бы тебе у кого-нибудь дёрнул. Игнорирую. Мотивации ускорить шаг прибавилось в разы. Ускоряюсь, обнимая себя за плечи. Как же холодно, и чертов дождь усиливается… — Ты за сегодня не натрахалась? Тогда сборища маргиналов и нариков по подворотням ждут только тебя. Надеюсь, групповухи в твоих принципах, принцесса? — храни Господь твою прекрасную память, Федоров! Сколько еще ты будешь выдергивать из контекста мои фразы? Игнорирую, хотя аргумент его достаточно убедителен, я и сама иду, проклиная городишко за то, что вся адекватная его составляющая после полуночи не рискует выйти за пределы своего теплого уютного жилья. Дорогущая машина, каких в нашем городе настолько мало, что по пальцам одной руки сосчитать можно, плавно скользит по битой дороге, словно по маслу. Едет до смешного медленно, держась вровень со мной, а мне, как последней истеричке, охота орать, чтобы он оставил меня в покое. — Все, молодец, показала, какая ты сильная и независимая, — закатывает глаза Федоров, начинает нервничать, постукивает татуированными пальцами по рулю. — А теперь садись в машину. Импульсивный, мужчина в секунду закипает, сталкиваясь с малейшим неповиновением. Привык командовать своими псами узколобыми! А я не из свиты его прислуги. И пусть единственное, в чем могу ему отказать — сущая мелочь, и неизвестно, как долго мне придется еще с ним трахаться, но сказать «нет» ему сейчас, даже в ущерб себе, чертовски приятно. — Сядь в машину, Римма, — буквально рычит Федоров, закипая до предела. Черта с два я сяду в твою машину. Скорее вены себе перегрызу, чем добровольно проведу с тобой хоть одну лишнюю минуту. Быстрее передвигаю окоченевшие ноги, и от минутного ликования даже ненадолго забываю о холоде, пока слуха не касается многострадальный хлопок двери машины, кой досталось просто от деспотичного характера своего владельца. За пару секунд догоняет меня, грубо хватает за плечо, резким движением тянет на себя, заставляя обернуться. Зло рявкает вполголоса риторическое «глухая?», нарочито близко, обжигая мою замерзшую кожу своим горячим дыханием. — Я в силах добраться сама! — откидываю растрепавшиеся волосы за спину, поджимаю губы, тщетно прикладывая все силы, чтобы вырвать руку из мужской хватки. — Самостоятельная какая. Тянет меня за руку, полный уверенности, что я пойду за ним. Хоть и понимаю, как глупо выгляжу, включаю режим упертого осла, застываю на месте, не прекращая попыток вырвать руку. — Да что ж ты тугая такая? — спрашивает раздраженно, но, кажется, мой ответ и здесь не предусмотрен. Легко подхватывает меня на руки, в очередной раз заставляя меня невольно пропустить мысль, что, казалось бы сухощавый мужчина неожиданно сильный. — …причем во всех смыслах, — добавляет шепотом, его горячее дыхание обжигает, тогда я отхожу от минутного шока и принимаю новые тщетные попытки вырваться. Небрежно толкает меня на пассажирское сидение, отчего я тихо шиплю — сидеть, оказывается, еще больнее, чем ходить. — Сама виновата, — заявляет строгим тоном, поворачивая ключ в замке зажигания. — Ты должна была предупредить, что у тебя давно не было секса. Сил что-либо отвечать во мне просто нет, в машине настолько приятно пахнет хвоей, что я не удерживаюсь от удовольствия глубоко вдохнуть древесный аромат, пусть это и просто ароматизатор; от контраста с холодом и такого необходимого организму тепла тело наливается свинцом и становится тяжелым, и я просто роняю голову на невероятно удобный подголовник. Машина резко срывается с места, и мы едем быстро. Федоров не спрашивает куда, а я уже даже не удивляюсь, только поворачиваю голову к окну — за ним город проносится смазанной серой линией. Погружаюсь в свои мысли, первая из них: это, определенно, самая комфортная поездка в моей жизни, а, может, свою роль играет усталость, но я даже забываю, что сижу в одной машине с человеком, которого, как только восстановятся мои моральные силы, обязательно вновь начну ненавидеть. — И вот все-таки я одного не понимаю: как мой Леша мог проходить без паспорта? В такого рода заведениях должен быть возрастной ценз. Гениально, Римма! Какого черта ты не пришла к этому вопросу раньше? Где было критическое мышление? Может быть получилось бы решить вопрос иначе, хотя глубоко сомневаюсь, что смогу запугать Федорова нарушением закона и всякими проверками. — Проходил по паспорту своего совершеннолетнего дружка, как его зовут уже не помню, — пожимает плечами мужчина, не сводя взгляда с дороги. — Они так похожи, создается впечатление, что ты в роддоме не всё забрала, — на мужских губах взыграла быстрая полуулыбка. — Да и на фото ему четырнадцать, вот мои ослы и не сообразили. Удерживаюсь от ответа, но внутри быстро закипаю — сразу поняла, о ком речь. Лешкин лучший друг, они дружат еще с садика. И схожесть действительно есть. Оба темноволосые, с мягкими чертами лица и похожими светлыми миндалевидными глазами. Ну ничего, ему мало тоже не покажется! Провожу пальцем по чуть запотевшему окну, оставляя незамысловатые узоры. Город за окном узнаю не сразу, но, судя по всему, ехать осталось недолго. К счастью. — Как долго ты одна, Римма? — спрашивает настолько резко и неожиданно, невольно заставляя вздрогнуть и испугаться от прерванной, такой приятной мне тишины. Поразительное умение портить момент. Я вряд ли когда-нибудь привыкну к тому, как он произносит мое имя. С надрывом и легким рычанием, раз за разом протягивая его у себя на губах, будто оно ему в новинку. А стерва внутри меня горит желанием фыркнуть Федорову, что это все оттого, что в его лексиконе имен одни знойные Снежаны и сладкие Анжелики, ну или как нынче стриптизерши себя величают? И вообще, с чего это он решил, что у меня никого нет? Женское самолюбие мгновенно неприятно колет. Неужели я настолько плохо выгляжу, что он даже теоретически не допускает мысли, что у меня может кто-то быть? — Глупости, — самодовольно вздернула подбородком, откидывая за спину волосы, которые сейчас, наверное, выглядят ненамного презентабельнее половой тряпки. — У меня есть мужчина. А во мне, оказывается, еще есть силы на эмоции. По крайней мере одну очень яркую — раздражение. И я мгновенно закипаю, когда на губах Федорова появляется настолько свойственная ему усмешка, что, готова биться об заклад, он с ней родился. — Врешь ты, училка, вообще неубедительно, — фирменным безразличным тоном оценивает мои способности. — Мужиков у тебя было немного, один или два, — продолжает, — и то, судя по всему, давно, следовательно, монашкой ты живешь уже не первый год, — заключает совершенно уверенно, выкручивая руль. А мне не остается ничего больше, как всплеснуть руками и тихо промямлить, что «вообще все не так». Тоже мне мистер Всезнайка! И оттого, наверное, обидно, что он прав. Но моя жизнь меня устраивает и в ней совершенно нет места для мужчин. Да и Федоров, наигравшись, совсем скоро исчезнет, в этом я тоже не сомневаюсь. — А ты всех после секса по домам развозишь? Или это мне так повезло? — пальцами рисую в воздухе кавычки. Никогда не ощущала в себе стервозности, но сейчас желание уколоть стало выше любого здравого смысла, хоть и наступаю себе на горло. А вдруг он все равно пойдет в полицию? Просто попользовавшись мной, пойдет и напишет заявление? Но я почему-то верю ему, даже не имея для этого вообще никаких оснований. — Клуб это так, для души, на самом деле я таксист, — незамедлительно выпаливает мужчина, ловко выкручиваясь. Не ожидая от себя подобной реакции, я чувствую, как из груди вырывается смешок, отчего почему-то глупо краснею, убирая прядь волос за ухо, и утыкаюсь в окно.

***

Улыбается училка красиво, обнажая ряд идеально ровных белоснежных зубов, но совсем мимолетно, а после погружается в свойственную ей задумчивость. Наверное, сотый раз за вечер натягивает до колен несчастный халат на стройные длинные ноги, все еще нервничает, но уже хотя бы не дрожит так, словно кто-то невидимый каждые пару минут пропускает через ее тело электрический разряд. Наблюдать за ней интересно. Необычная, а может просто потому что не из его мира. Впервые в жизни к нему пришла женщина, предлагая деньги, а не пытаясь продать свое тело, да сделать это с максимальной выгодой. Нет, ее копейки ему, естественно, и даром не нужны, как и вредить ее пацану, но ее такой стереотипный образ училки потешает и одновременно до боли в паху возбуждает. И все же что-то с ней не так, за призмой сдержанности и наигранной смелости скрывается непонятный страх, создавший у Мирона ощущение, что училку когда-то крепко обидели, только не его ума это дело. И плевать он хотел, что за тараканы живут в блондинистой головушке, хотя сначала решил, что Римма просто играет, набивая себе цену и стараясь поддерживать образ святой тихони до последнего, но нет, девушка действительно невероятно забитая, что с трудом укладывается в голове. Ведь не малолетка, взрослая женщина, знающая себе цену, раз столько лет тянет пацана своего одна. Невероятно красивая, словно лишенная изъянов, училка не может быть обделена вниманием мужчин, в этом сомнений тоже нет. Да и желания пересекаться с ней когда-либо в жизни после совершенно посредственного секса не было, пока училка не принялась судорожно одеваться, настолько быстро, что ей позавидовали бы даже солдаты в армии. Почему-то невероятно выбесила и кольнула мужское самолюбие, хотя когда его волновали ощущения партнерш? Вырываясь из омута собственных мыслей, тормозит около старенькой пятиэтажки состояния близкого к аварийному, поворачивается раздраженно к училке, которая какого-то черта сидит, будто ожидая, что Мирон галантно откроет ей дверь и за ручку доведет до квартиры. Но раздражение сходит на нет, когда мужчина бросает злой взгляд на девушку, которая, спрятав глаза пушистыми, чуть подрагивающими ресницами, мирно сопит, уперевшись лбом в стекло. И он почему-то не решается разбудить ее, еще раз проходя взглядом по правильному лицу, на котором теперь красуется небольшая алая гематома, спускается к длинной шее, на ней болтается маленький дешевый кулон-сердечко, выпирающие от худобы ключицы, скользит взглядом по женственной фигуре с точеными изгибами. Зачем-то, плохо отдавая отчет собственным действиям, осторожно касается светлой пряди-пружинки, упавшей на лицо девушки. Ее волосы пахнут чем-то бабским и сладким, наверное, какие-то цветы или черт его знает, что там эти производители добавляют в баночки, которые все представительницы женского пола скупают тоннами, но сейчас этот запах не вызывает привычного раздражения. Училка мигом открывает большие глаза, одаряя его вечно испуганным взглядом, хлопает ресницами, быстро осматриваясь по сторонам, будто пытаясь понять, где она. — Ваша остановка, дамочка, — тон привычно становится холодным. — Спасибо, — шепчет пересохшими губами и торопится выпорхнуть из машины.

***

В квартире горит свет, и это дает такое необходимое успокоение: Алеша дома. Дважды провернув ключ в замке, открываю дверь, вдыхая такой родной и любимый запах дома. На пороге в секунду появляется сын. Во все том же влажном спортивном костюме, в любой другой момент обязательно бы возмутилась тому, что он не переоделся с улицы, и напомнила бы о риске заболеть перед экзаменами, но желания хоть что-либо говорить нет. — Ма-а-ам? — тянет испуганно. — Что он с тобой сделал? Сын хмурит темные густые брови, а я понимаю — он рассматривает синяк на моем лице. — Все хорошо, я просто ударилась, — отмахиваюсь от сына, плетусь в ванную. — Любые проблемы нужно решать цивилизованно, диалогом, Алексей! Вопрос с твоим воровством закрыт, — спиной чувствую недоверчивый взгляд сына. Заверяю сына и сама удивляюсь своей уверенности. Но в одном я не сомневаюсь: сделаю все возможное, чтобы проступок моего ребенка никогда не стал для него ударом. Нужно выдохнуть и смыть с себя этот день. Стягиваю вещи, и несмотря на собственную бережливость, выбрасываю их в мусорное ведро. Вряд-ли когда-то решусь их надеть, и больше всего не хочу, чтобы хоть что-то напоминало мне о сегодняшнем дне. Струи горячей воды обжигают кожу, оставляя на ней красные следы, и я в очередной раз остервенело прохожусь по коже грубой мочалкой, щедро нанося на нее гель. Снова и снова, раз за разом. Не знаю, как долго я была в душе, но сын все это время сидел на кухне, терпеливо ожидая меня. — Мам, — Алеша так резко вскакивает со стула, отчего тот с грохотом ударяется об пол, — ты не должна была вмешиваться, я могу решать свои проблемы сам. Набираю полные легкие воздуха, пытаясь взять себя в руки, напоминая себе, что имею дело с подростком. Нужно быть сдержанной и продумывать каждое слово. — Сам? Сам ты уже натворил! — нет, взять себя в руки все же не удаётся, и я закипаю быстрее чайника на плите. — Как ты вообще мог, разве я так тебя воспитывала? Разве не учила тебя, что чужое брать нельзя? Что побудило тебя на воровство и куда девал деньги с этих телефонов — расскажешь завтра. Сын виновато тупит взгляд в пол, как делал это всегда, еще в детстве, когда приходил домой в рваных новых штанах или разбивал что-то из посуды, и я осекаюсь: он ведь еще просто ребенок и случившееся исключительно моя вина, я не доглядела, не была достаточно внимательна, ему, очевидно, не хватало моих скромных карманных. — Поговорим позже, а сейчас — спать, через час разбужу и идем в школу, — даю наставления, устало потирая переносицу. — И с этого момента мое доверие к тебе потеряно. После школы сразу домой, все свободное время готовишься к ЕГЭ, нам еще документы в институт подавать. Для тебя на смену веселой жизни приходит домашний арест. Взгляд сына молниеносно меняется: хмуро сдвигает широкие брови, кривит рот, будто выдвинутые мною условия — что-то невозможное. — Я не могу торчать дома, мама, — несмело, с примесью усталости, будто трудный подросток здесь я, тихо начинает сын, — да и институт мне этот не нужен, я работать сразу пойду. На этом моменте моя последняя нервная клетка, до этого стойко удерживавшая меня от убийства и каждую минуту тихо шептавшая, что Алешка еще ребенок, просто умирает. — Работать? Как работать, Алексей? Телефоны у людей воровать? — мой голос срывается на крик, которого никогда прежде не знали стены нашей квартиры. — Образование нужно! Это правильно, как все норма… Сын молчит, смотрит на меня, как на врага, столбенея и пряча руки, уверена, сейчас сложенные в дрожащие от ярости кулаки, в карманы своих дурацких серых спортивных штанов. — Правильно то, правильно сё, — Алеша строит недовольную гримасу. — Как ты меня достала уже со своей правильностью! Тебе надо — ты и учись. Ах точно, — театрально разводит руками, — у тебя же уже есть высшее образование, ну как, много зарабатываешь, учитель года? Да от твоего занудства уже тошнит! А я не такой, как ты, мама, не хочу всю жизнь просидеть за учебниками, я, в отличие от тебя, умею любить! Наверное, поэтому отец тебя и бросил! Не вытерпел твоего занудства! Ты же невыносимая! Сын продолжает кричать, а я от каждой его реплики отступаю назад, как от удара. Неужели наши отношения настолько плохи и он видит во мне лишь злого цербера, наседающего на него с тем, что вообще ему не интересно? Но я ведь хочу как лучше, у меня ведь ничего в жизни дороже него нет… — Ты даже сегодня не можешь пропустить свою ссаную работу, хоть и до будильника не больше часа, потому что неправильно хоть один день за десять лет попросить отгул. Ком в горле душит, ноги едва удерживают в миг ставшее ватным тело, и единственное чего я хочу — спрятаться от своего собственного ребенка, чтобы больше не слышать этих обвинений. Сейчас даже компания Федорова кажется свиданием с ангелочком. Кто бы мог подумать, что самый тяжелый разговор ждет меня дома… — …и по походке твоей вижу, как ты разговорами проблемы решаешь, — выплевывает с осуждением, глядя на меня так, будто я самое страшное зло в его жизни. И опомнилась я, лишь когда ощутила жжение в ладони, сын тихо шикнул, потирая щеку, на которой теперь красовалась красная отметина. Отлично, Римма, именно так нужно строить диалог с подростками! Шикарно! Просто браво! — Алеша! — окликаю сына, но дверь в его комнату с треском хлопает у меня перед носом.

***

Глеб Григорьевич, глава этого небольшого города, тихо пробрался через черный ход, меньше всего желая быть замеченным в подобного рода заведениях, и тем не менее нужда увидеть давнего друга, живущего отдельной жизнью с его мобильным телефоном, полностью лишает возможности увидеться в обстановке, соответствующей его статусу. — У тебя так штат вырос, столько девок прибавилось, — как бы невзначай говорит мужчина, оглядываясь по сторонам и потирая пальцами густую черную щетину на подбородке. Федоров по-доброму усмехается, не отрывая взгляда от экрана монитора уже нового ноутбука, быстро бьет пальцами по клавиатуре, набирая какой-то длинный текст, а Глеб ловит себя на мысли, что уже успел забыть, насколько «радушным» бывает мужчина. — Ты ко мне девок посмотреть приехал? — с хитрым прищуром глаз и неизменной усмешкой спрашивает Мирон, не первый год знающий приятеля и точно выучивший, что за долгим предисловием у того всегда следует просьба. — Я сейчас позвоню Элен, — с наигранной строгостью хмурясь, тянется к телефону. Мужчина в ответ лишь закатывает глаза, потирая золотую запонку на безупречно отглаженной рубашке, заранее понимая, что его просьба встретит бурю федоровского сопротивления. — Я что, не могу узнать, как поживает старый друг? — спрашивает брюнет, рассматривая три небольших картины на стене, и недовольно сдвигает густые черные брови, в очередной раз задаваясь вопросом: что нашел Мирон в этом стрит-арте? Пошлая мазня ведь. Теоретически, конечно, возможно, но последние лет так пять, Глеб этого не делал, объявляясь исключительно по рабочим моментам, может, виной тому появление уже третьего спиногрыза, а может, бесконечная политическая гонка, в которой не обходится без участия молодого чиновника. — Давай рожай, кокетка бородая, — пропуская короткую улыбку, Федоров закрывает крышку ноутбука, роняет подбородок на сцепленные пальцы, выразительно поднимает брови, — че те надо, чинуша? Мужчина стряхивает с соответствующих по идеальности рубашке брюк несуществующую пыль, набирает в массивную накачанную грудь побольше воздуха, прокашливается, мысленно проговаривая все аргументы «за». — У меня заканчивается через год депутатский срок, я хочу, чтобы в следующем году баллотировался ты, — постукивает длинными пальцами с большим обручальным кольцом по столу. — Не ссы, с тебя потребуется только своим носатым фейсом на публике светить время от времени, все вопросы решать буду я сам. Мужчина вновь прокашливается, готовясь к тираде для лысой головушки Фёдорова о том, как выгодно ему будет принять это предложение, но не успевает даже раскрыть рта. — Нет, — кратко отвечает Мирон, откидываясь на спинку кресла. — Да, — с нажимом цедит мужчина, одаривая приятеля тяжелым взором карих глаз. — Ладно, — со вздохом сдается Федоров, примирительно поднимая обе руки вверх. — Что ты от меня теперь хочешь? Гречку пойти бабкам раздавать? — Нужно было тебя тогда все-таки оставить подыхать в канаве с дыркой в башке, — устало качает головой мужчина. — И не поспоришь, — согласно кивает Мирон, говоря так спокойно, словно не о собственной потенциальной смерти. — Так и что делать-то сейчас? Мужчина, которого годы в политике настолько закалили продумывать каждый шаг много заранее, чем его совершить, впервые за долгое время теряется. Потому что от Федорова с его скверным характером никогда не предугадаешь, чего ожидать, и он мало верил в успех своей просьбы. — Можно сиротам кроватки в детский дом подарить, можно в какой-нибудь приют заявиться, — рассуждает мужчина, по-привычке потирая густую бороду. — Да это не так важно, главное хоть где покажись, а мои журналисты про тебя статью такую забацают, будешь просто героем. Помесь Бэтмена и Квазимоды, — с широкой улыбкой не удерживается от колкости молодой политик. Но Федоров не обращает ни малейшего внимания на стеб друга, лишь подносит ко рту сигарету, нажимает татуированным пальцем на кнопку новомодной электронной зажигалки, подаренной Кристиной на какой-то дурацкий праздник, о каких та вечно вычитывает в интернете. — А школа подойдет? — крепко затянувшись, он хитро сверкает глазами, в которых тут же загорается недобрый блеск. — Все, что душе угодно, — с готовностью согласно кивает мужчина, не вдумываясь, какие тараканы подтолкнули приятеля к такому выбору. Лишь бы не передумал. — Ну тогда будет хотя бы весело, — Мирон на выдохе выпускает из груди дым, перед глазами у него мгновенно возникает образ сумабродной училки.