Психопат

Хочется верить, что всё наладится, но пока даже думать об этом всерьез страшно. С Федоровым в мою жизни пришли гормональные таблетки, выписанные мне доктором в дорогой пафосной клинике; и каждый раз, когда я глотаю контрацептивы, тихо надеюсь, что они мне не понадобятся. Пока так и есть. Тем не менее, стоит признать, что все возвращается в прежнее русло. Алеше все же пришлось принять мои условия, и его жизнь свелась к простой схеме — школа-дом, что, безусловно, не может не радовать мое материнское сердце. Безумно хочется верить, что все будет просто «нормально», мне и «хорошо» уже не обязательно. В воздухе кружатся мелкие хлопья первого за эту зиму снега, отчего настроение становится лучше, и маленькая надежда непременно поселяется в моей душе, как это случается каждый раз. Без веры в чудо вряд ли можно прожить сносную жизнь. Переступаю порог школы, кивком головы приветствуя нашу уборщицу Таисию Марковну, ворчащую на детей за бесконечные влажные следы на полу и отсутствие сменной обуви. Мою размеренность мгновенно развеивает хаос, происходящий в учительской: коллеги, в это время обычно полусонно колотящие в кружках дешевый растворимый кофе под пустой треп, всегда плавно перетекающий в бесконечные жалобы на жизнь, сейчас, в восемь утра, бегают, словно заведенные, время от времени шипя друг на друга в каких-то спорах. — Римма! Ну где ты бродишь? — забывая обо всех нормах вежливости и упуская необходимость здороваться, не скрывая возмущения, меня окликает подруга и по совместительству коллега — преподаватель алгебры и геометрии Анна Борисовна Машкова. — У нас тут пипец, с утра пораньше жесть! У тебя все готово? Все журналы в поряде? Без малейшей задумчивости киваю — с этим у меня никогда не было проблем, мне проще взять бумаги домой или задержаться на работе, оставлять что-то недоделанным для меня неприемлемо. За годы дружбы и работы с Аней так и не смогла привыкнуть к ее манере общения. При этом у Анны прекрасно выходит строить диалог с подростками, и ученики ее очень любят, а может, дело в безразличном отношении к тому, насколько дети усваивают ее предмет? Девушка с легкой душой рисует всем хоть какой-то балл, лишь бы не сидеть с ними потом на пересдачах и дополнительных занятиях. Наверное, мне стоит поучиться у нее этому. — Вот и умница, — растягивая напомаженные губы в короткой хитрой улыбке, говорит девушка, протягивая мне кипу бумаг во главе со своим классным журналом. — Может, тогда поможешь мне? Тут вообще мелочи: перенести оценки в электронные дневники и термометрию класса заполнить. А я пойду приготовлюсь, — ее умению строить глазки, жалостливости которых позавидовал бы сам кот из Шрэка, остается только удивляться, и я устало качаю головой, но все же принимаю макулатуру. Задорно цокая каблучками, Анна буквально вылетает из учительской. И я заранее знаю, что торопится она в уборную, где ближайшие полчаса будет поправлять и без того идеальный макияж, время от времени крутясь перед зеркалом, будет рассматривать себя в полный рост. — Ань, подожди, — догоняю девушку, прижимая к груди бумаги, — а кто приедет-то? Опять из гороно? Вроде же недавно совсем были… — Мина-а-ева, — в свойственной ей манере с возмущением протягивает мою фамилию, — в этот раз масштабы куда круче зализанных толстячков с гороно, к нам в школу приедет действительно крутой дядька, — Анна мечтательно облизнула красные губы, после чего опомнилась и вынула из сумки маленькое зеркальце, и, старательно поправляя помаду, продолжила, — да и не дядька он еще вовсе. Молодой, при бабках, поговаривают, с мэром в ладах. Наша директрисса рвет и мечет — надеется, что Федоров деньги на новые компьютеры выделит. Столбенею, едва не запутавшись в собственных ногах. Мне же послышалось? — Кто? — переспрашиваю несмело и тихо надеюсь, что меня подвел собственный слух. — Римма, ну вот если бы следила за жизнью города, знала бы, — серьезным наставническим тоном, с видом эксперта, говорит девушка. — И в нашем городе есть очень богатые люди. Так вот, наш сегодняшний меценат Мирон Янович Федоров — один из них. Ладно, побежала я, а тебе заранее спасибо. — Аня кивнула на бумаги, которые я уже просто инстинктивно прижимаю к груди, успев напрочь о них забыть. Так, Римма, нужно взять себя в руки. Это уже походит на помешательство. В конце концов, вполне возможно, что наша сегодняшняя черная лошадка просто однофамилец. Да мало ли сколько в городе Федоровых? Больно я ему нужна, если за эту неделю он даже не объявился? И эта мысль вовсе не задевает самолюбие, а скорее наоборот, успокаивает, дает хоть зыбкую, но надежду. *** Мирон шагает за Ольгой Ивановной, полной женщиной бальзаковского возраста со странным вычурным макияжем и несуразными большими бусами на пышной груди — директор этой небольшой общеобразовательной школы. Он нехотя отрывает глаза от экрана телефона, когда об этом, кажется, в сотый раз шипят поочередно и фотограф, и оператор местного телевидения — плоды стараний молодого чиновника и друга, которого после этой подставы рука сама тянется придушить и обозвать «бывшим» другом. Убирает гаджет в карман, отвлекаясь от единственного скудного развлечения — строчить проклятия Глебу. Оглядывается, имитируя интерес к происходящему. Школа, как школа. Потертые неприятного зеленого цвета стены, контрастирующие с батареями, окрашенными белой, местами облупившейся краской. На весь длинный, кажущийся просто бесконечным коридор всего две тускло светящиеся лампы с многовековой пылью на люстрах, вкупе с непрекращающимся пустословием директриссы, просто прогоняющей заранее заученный текст, то и дело поправляющей свою причёску, залитую горой лака для волос, — все это заставляет мужчину с каждой минутой всё больше и больше жалеть, что вообще согласился на весь этот цирк. Мирон время от времени кивает, делая вид, что внимательно слушает женщину, разглагольствующую о призовых местах, которые школа занимала в никому не нужных соревнованиях, пока совершенно случайно скучающим взглядом не натыкается на, судя по всему, столовую. Наверное, тот же гениальный дизайнер, что счел идеальным вариантом окрасить все стены учреждения в мерзотно-зеленый, поработал и над столовой. Небольшое помещение, огороженное битой временем прозрачной пластиковой стеной в разводах, за которой едва уместился десяток столов и маленькая витрина с непрезентабельного вида выпечкой. Римму он заметил сразу даже несмотря на то, что она сидела спиной к нему за жалобно поскрипывающим от любого движения столом. Сегодня её волосы собраны в аккуратную косу и кажутся еще длиннее, чем при их первой встрече. Училка без особого энтузиазма ковыряет вилкой в салате из вялой капусты, кивает и сдержанно улыбается мужчине, молодому брюнету в очках, сидящему с ней за одним столом. Тот что-то с воодушевлением рассказывает девушке, активно жестикулируя руками. Воспоминание о том, как щедро одарила девушку природа, свежеет в памяти. Жемчужина на этом беспросветном дне. На стройных ножках сегодня целомудренно длинная юбка, тем не менее обтягивающая округлые бедра, и туфли на небольшом каблучке с дурацким бантиком. В каждом её движении — женственность и осторожность, когда она аккуратно поправяет волосы, после нервно тонкими пальчиками комкает бумажную салфетку. И без того наделенная идеальной осанкой, Римма стрелой выпрямляется, чувствуя на себе взгляд, но обернуться смелости в себе так и не находит. Встает из-за стола, за ней следом подрывается с места молодой человек, не сводя восторженного взгляда со своей очаровательной коллеги, он что-то спрашивает с умоляющим видом, осторожно, словно девушка сейчас растает, придерживает ее за локоток, но та что-то коротко отвечает и, судя по мгновенно погрустневшему виду мужчины, совсем не то, что он ожидал услышать, и даря лишь снисходительную улыбку, Римма торопится прочь, вряд ли задумываясь о мужчине, влюбленность в глазах которого не в силах скрыть даже диоптрии очков. Девушка оборачивается, встречаясь взглядом с Мироном, застывает, улыбка на лице быстро тает, сменяясь на нервно поджатые губы, оглядывается по сторонам, словно в поиске защиты, и, видимо, не найдя стратегии лучше, на секунду прикрывает глаза, тихо выдыхает, словно собираясь с силами, а после спешно дефилирует между операторами, филигранно делая вид, будто Федоров ей совершенно не знаком. Мужчина провожает взглядом правильную фигуру женщины, которая черт знает что забыла в обветшалой жалкой школе, когда могла бы устроить свою жизнь совершенно иначе, а не горбатиться на ипотеку, которую ей платить еще больше двадцати лет. — Отсняли, — довольно машет рукой операторам полноватый бородатый мужчина, режиссирующий грядущий ролик для сводки местных новостей. — На установку новых компов можешь не приходить, — на этот раз обращается к Федорову, на прощание пожимая ему руку. Команда телевизионщиков принимается спешно собирать оборудование, в то время как Ольга Ивановна изливается благодарностями за новую технику в компьютерный зал, но Мирон по собственной негласной традиции не вникает в речи женщины. — Мы будем рады видеть вас на открытом уроке у любого из наших чудесных педагогов, если пожелаете, — женщина предлагает исключительно из вежливости и не сдерживает удивленного взгляда, когда мужчина согласно кивает и вальяжно шагает к небольшому стенду на стене с расписанием уроков. — Хочу на историю к восьмому «а», — быстро сориентировавшись и найдя в расписании знакомую фамилию, в предвкушении заявляет Мирон, не сдерживая недоброй усмешки. *** Как же я ошибалась, когда думала, что сегодняшний день будет приятным! Мел в моих руках крошится, когда я с маниакальным усердием вывожу на доске тему урока. Просто не понимаю, какого черта? Зачем весь этот цирк? Федоров все эти дни был тише воды, ниже травы, чтобы сейчас довести меня до ручки? Что ж, план удался! Звонок звенит будто нарочно настолько долго, неприятный звон начинает стучать в висках. Или это нервное? В любом случае, нужно взять себя в руки. С натянутой улыбкой смотрю как дети, осторожно переглядываясь между собой, усаживаются по местам, заранее подготовленные к гостю, который пунктуальнее, наверное, самого дьявола. Выглядит так же идеально и как перед объективом камер. Мирону невероятно идет деловой стиль. Белоснежная рубашка, застегнутая на все пуговицы, однотонный черный галстук на шее, такого же черного цвета пиджак и идеально отутюженные брюки. Если бы не наша прошлая встреча, я бы непременно приняла мужчину за политика. Усаживается за последнюю парту, раскрепощенно расставляет ноги и выходит за границы своего стола, отчего я еще сильнее раздражаюсь, каждый раз за это делаю замечания ученикам, но сейчас прикусываю язык. Он все-таки не ребенок. Да, взрослый мужчина, чьими поступками руководит не наигравшийся в детстве мальчишка, но я не в праве его воспитывать. Наверное, так бывает, когда человек вырастает из золотых пеленок сразу во вседозволенность. Если его это хоть немного забавит, пусть сидит. В этот раз он на моем поле. Где-где, а у школьной доски ощущаю себя комфортно и в своей компетентности у меня сомнений нет. Я никогда не боялась открытых уроков, скрывать мне нечего, и если Федорову так интересно, пожалуйста. Упираясь взглядом в одну единственную точку впереди себя, я по привычке расхаживая между рядами, монотонно выдаю информацию ученикам и даже на время забываю о мужчине, чей тяжелый взгляд сопровождает каждое мое движение. Смотрит на меня так, что невольно возникает желание помыться в кипятке с килограммовым куском мыла раз так в сотый за этот несчастный урок. Он и не скрывает, какие грязные мысли живут в его голове, и я вновь одергиваю юбку. Видя этот жест, мерзавец ухмыляется, чуть запрокидывая голову, обнажая острый кадык и небольшую татуировку на шее. Телефон на моем столе весело пиликнул, совсем не под стать моему настроению. Экран засветился, и на дисплее отобразилось сообщение от неизвестного номера, но кто отправитель сомнений не возникает. «Если бы в моей школе работали такие училки, я бы никогда не прогуливал». Сдаюсь, с треском проигрывая федоровскому напору, и даю детям совершенно не планируемый ранее тест, чтобы просто уткнуться в учебник, наивно надеясь, что за ним можно будет спрятаться от собственного представителя ада на Земле. — Можно и мне двойной листочек? — совершенно непринужденно, с милейшей улыбкой спрашивает мужчина, а мне от этой улыбки хочется его, как минимум, придушить. Но лишь отражаю мужскую наигранность, нехотя высовывая нос из баррикады учебника, несу ему лист, на всякий случай прихватив бланк вопросов и одиноко стоявший в стакане карандаш. — Пожалуйста, Мирон Янович, — с улыбкой, со стороны наверняка похожей на маниакальную, протягиваю мужчине канцелярию, едва удерживаясь чтобы не ткнуть того некстати остро наточенным карандашом. Возвращаюсь на свое место, вновь утыкаясь в книгу, но какая-то возня на задних партах опять не дает сконцентрироваться на чтении, и я по инерции откладываю учебник, готовясь сделать замечание, как вижу, что это Федоров — тычет татуированным пальцем на правильный ответ Семену, соседу по парте, который был редкостным двоечником. — Семен, пожалуйста, пересядь за любую свободную парту, — сдержанно прошу ученика, и, когда тот нехотя сгребает вещи с парты, удовлетворенно киваю и возвращаюсь к параграфу, который будем проходить на следующем занятии. — Семен, сядь обратно, — неизменно приказной тон Федорова я узнаю из тысячи. И возмущению моему нет предела, но я замираю со вдохом в груди, когда вижу виноватый взгляд юноши, который возвращается на место рядом с мужчиной и тупит взгляд в неизменно пустой лист. Мирон с вызовом смотрит мне в глаза, а я неожиданно оправдываю себя. Это не я слабачка, а у него тяжелейшая энергетика. Иначе как объяснить, что он так легко положил на лопатки мой накопленный годами в глазах учеников авторитет? Семен сейчас ослушался меня в пользу мужчины, которого вообще видит в первый и последний раз в жизни! Хотя не могу сказать, что меня не задела эта ситуация, но спасибо Федорову хотя бы на том, что подсказки мальчику с его стороны прекратились. Наконец-то в классе возникла тишина, на которую я готова сейчас молиться, нарушаемая лишь шорохом карандаша об бумагу, которым принялся активно орудовать Мирон. Минут через десять главное испытание этого дня для меня было завершено — прозвенел спасительный звонок, после которого, соблюдя все формальности, поблагодарила мужчину за внимание, пригласив его в удобное ему время когда-нибудь вновь посетить нас, на что тот лишь коротко кивнул, и, даже не попрощавшись в ответ, удалился; видя довольное раскрасневшееся лицо Ольги Ивановны, большую часть урока подглядывавшую в приоткрытую дверь, я с ощущением выполненного долга отпустила учеников. Собрав листы со всех парт кроме одной единственной, нехотя подхожу к месту, где еще пару минут назад сидел мужчина, и замираю от увиденного: на небрежно валявшемся на парте листе нарисовано идеальное женское лицо, и я не сразу узнаю в нем себя! И не едкая карикатура, чего вполне можно было ожидать от Мирона с его дурным характером, а идеальный по своему исполнению портрет, где каждая линия выделена с особой филигранностью, черты лица, пропорции, все соблюдено просто профессионально. Это настолько красиво, что никак не вяжется с образом Федорова. Никогда бы не поверила, что этот деспотичный мужчина умеет рисовать, причем так чутко чувствуя малейшие детали. *** С огромным грузом усталости и полным непониманием происходящего вокруг меня, я просто радуюсь тому, что этот день скоро закончится, как когда-нибудь закончится все в этом мире. Для чего этот показательный визит Федорова? Черт его знает. Единственная мысль, к которой я пришла за этот день, в который он порядком потрепал мои нервы, пока пыталась понять мотивы этого сумабродного мужчины, ища подвоха и ожидая «удара в спину», так это то, что при всем желании контролировать ситуацию с Федоровым, предугадывать его действия, быть на шаг впереди у меня никак не получится. Последнюю неделю моя голова забита совсем не теми мыслями, хотя единственное, что меня должно волновать — совсем скоро новый платеж за ипотеку, у Алёши в журнале опять тройка по английскому, пока карандашом, нужно уговорить его пересдать, впереди институт, а я так и не насобирала нужной суммы для поступления. А Мирон… для меня он — не более, чем избалованный мальчишка, бесящийся с жиру. Хочет секса — буду спать с ним столько, сколько понадобится для безопасности моего сына, но играть в дурацкие игры мне не прельщает. Вытираю доску, меланхолично погружаясь в свои проблемы, но странный холодок по спине и стойкое ощущение, что за мной кто-то наблюдает, мгновенно возвращает в реальность. Кладу влажную тряпку на подставку у доски, медленно, боясь увидеть того, кто острым взглядом вот-вот прожжет в моей спине дыру, оборачиваюсь. Хочется громко взвыть от разочарования! Почему стоит мне только несмело выдохнуть и успокоиться, этот человек вновь оказывается рядом? Стоит, оперевшись плечом о дверной косяк. Все в том же идеальном костюме, только теперь нет пиджака, а на идеально выглаженной утром рубашке появились первые мятые следы. — Я думала, вы уехали, — натягиваю на лицо улыбку, стараясь держать дистанцию и делать вид, что совсем не удивлена, что тот до сих пор не свалил. Обнадёживает и в то же время пугает одно: в школе ещё остались педагоги и немногочисленные ученики-старшеклассники, оставшиеся на дополнительные занятия перед экзаменами. Как мне объяснить всем, что он делает здесь после уроков, да ещё и так поздно? Только глупых слухов не хватало… — У тебя закончились уроки, я вернулся, чтобы отвезти твою шикарную задницу домой, — лениво поясняет мужчина, видимо, уставший делать вид, что мы не знакомы. Держа руки в карманах, наблюдает за моей возней, когда я несколько раз перекладываю несчастную тряпку с места на место. Какая забота! Как я все эти годы жила без нее? Ах, да, прекрасно. — Спасибо, не стоит, — не спуская с лица улыбки, стараюсь как можно мягче отшить Федорова, зная, что он не приемлет отказов. — У меня ещё тетрадей гора… Но вместо того, чтобы подарить мне такое желанное уединение, Мирон берет из книжного шкафа одно из научных изданий и усаживается за ту же парту, где сидел ещё несколько часов назад, вальяжно запрокидывая длинные ноги на соседнюю парту, бросает уверенное «подожду» и. утыкается взглядом в учебник. Сейчас я благодарна судьбе, что взяла лишнюю документацию коллеги на себя, и у меня появляется возможность потянуть время. В голову неожиданно ударяет реплика, сгоряча брошенная сыном, она спонтанно превращается в наверняка сомнительную идею. Да, я не маленькая девочка и прекрасно понимаю, что от меня нужно мужчине, но зачем-то оттягиваю неизбежное. Делаю ставку на свое занудство, о котором говорил даже Леша. Надеюсь, что надоем ему как можно быстрее. Нет в моей жизни времени бегать на цыпочках перед избалованным мажором. Уделяя каждой тетради непростительно много времени, кропотливо, по несколько раз пробегая глазами по каждой работе. Однако вижу, что стопка заканчивается, как бы я не тянула время. — Все, училка, едем, — с готовностью подрывается Федоров, потирая затекшую шею; кивком головы указывает на дверь. Судорожно оглядываюсь по сторонам, на ходу соображая, как потянуть время. Хоть и понимаю, как глупо это выглядит, да и вряд ли принесет желаемый результат, но я продолжаю эту игру. Федоров, ты просто не представляешь, насколько я скучная! — Мне еще нужно кабинет к новому году украшать, — едва сдерживая победную улыбку, невинно хлопаю глазами, кивая на пачку белоснежной бумаги на моем столе. — Сейчас буду снежинки вырезать, это дело небыстрое. Мужчина чуть щурится, внимательно всматриваясь, словно сканируя, в мое лицо, а после на губах взыграла быстрая хитрая ухмылка, и тот словно приняв мои правила, вновь плюхнулся на свое прежнее место. Ситуация до смешного абсурдна, я вырезаю и близко ненужные мне снежинки из бумаги, на время так увлекшись, что удается даже уйти в свои мысли, забыв о том, что в нескольких метрах от меня человек, от которого ничего хорошего ожидать нельзя. *** Концентрирую все внимание на сложенном в несколько слоев листе бумаги и до жути тупых ножницах, но четко ощущаю внимательный взгляд на своих руках. — Блядство, — зло шипит Мирон, когда вслед за мной расправляет лист, но вместо ровной узорчатой снежинки, получается месиво из бумаги. — Все, училка, кончай этот цирк! Собирайся, я просто отвезу тебя домой. Терпение его сходит на нет, и я не решаюсь перечить, молча признавая, что мои стратегические способности несоизмеримы с взбалмошностью мужчины. Если я продолжу, он точно меня прибьет. Но, стоит отметить, терпеливость Фёдорова: время уже позднее, в школе никого, за исключением охранника, уже не осталось. Раздражение Мирона не уходит, даже когда я согласно киваю, принимаясь собираться домой. — Да заебал! — но на этот раз объектом негодования становлюсь не я, а, как ни странно, галстук. Мужчина зло тянет несчастный узел из натуральной ткани на татуированной шее. — Порвешь же! Не отдавая отчёта своим действиям, тянусь к мужчине в надежде спасти дорогущую ткань, чтобы развязать совсем простой узел, но в руках появляется неожиданный тремор, когда я вдыхаю терпкий аромат федоровского одеколона, смешанного с табаком, запах которого мужчина тщетно пытался перебить перечной мятной жвачкой. Жмурюсь, стараясь взять себя в руки, и всё пытаюсь развязать трясущимися пальцами чертов галстук. Когда он оказывается в моих руках, я все же открываю глаза, в безрассудной надежде, что мужчина испарится. Но нет, он здесь. Поднимает взгляд мгновенно потемневших глаз, что становится не по себе. Он не трогает меня руками, но его взгляд откровеннее самых изощрённых касаний. Я знаю, что сейчас произойдет и отчётливо осознаю, что Мирона ничего не удерживает от желаемого. Сейчас он меня возьмёт, а я не имею права отказать. Моей психике снова придется собирать себя по кусочкам, да и телу придется несладко. От этого дурацкий туман, застреливший разум в считанные секунды развеивается. Отдаю себе отчёт в том, что это случится вновь, шумно сглатываю, готовясь к неизбежному, напоминая себе, что это все ради сына, но Федоров резко меняется в лице, сдвигая широкие брови к переносице, словно погружаясь в глубокие размышления о чем-то, но в секунду его взгляд приобретает свойственный безразличный вид. — Шевелись, училка, — да, привычный мне Мирон вернулся, уворачиваясь от меня, оставляет в недоумении хлопать глазами со злосчастным галстуком в руках, а сам быстро выходит из кабинета. Мы спускаемся по ступеням в полной темноте, в чем заслуга нашего охранника, экономно выключившего свет во всем помещении. Мужчина тянет ручку главной двери и резко оборачивается ко мне с вопросительно приподнятой бровью, когда дверь не подчиняется. — Дверь закрыта, — констатирую шепотом в пустоту. — Браво, блять, что ещё интересного расскажешь? — раздраженно шипит Мирон, зачем-то тщетно дёргая дверь ещё несколько раз. — Охранник! Он ещё должен быть на месте, — осматриваюсь вокруг, пытаюсь собрать себя в кучу и не сдерживаю обреченного стона, когда взгляд падает на большие электронные часы на стене в конце коридора: рабочее время стражника нашего рассадника знаний уже как час истекло. — Ничего, я позвоню ему, извинюсь, он нас вызволит. Кого я успокаиваю: себя или Федорова? Вынимаю из сумки мобильник и готова биться от обиды головой о стену — экран мобильного неизменно темный, даже когда я истерично протяжно жму на кнопку блокировки. — У меня телефон разрядился, — выдавливаю из себя глупую улыбку без всякой надежды на то, что Мирон оставит меня в живых.