Психопат

На улице светает, люди мчатся на работу, суетятся, а для меня время застыло с момента, как Мирон почти принудительно заставил меня сидеть в заточении этих давящих стен, наотрез отказавшись брать меня с собой. Сердце болезненно сжимается, когда вижу, как под окнами паркуется давно знакомое авто. Выходя, Фёдоров поднимает взгляд на окно, и я зачем-то, словно пойманная с поличным, отскакиваю, но успеваю увидеть его короткую усмешку — заметил. Кажется, будто он поднимается целую вечность. Жду его в прихожей, нервно переминаясь с ноги на ногу. Когда за дверью послышались уверенные шаги, нездоровый приступ тахикардии вновь повторился. Поворот ключа в замочной скважине. Да, мужчина мне не доверяет настолько, что оставил меня, как душевнобольную, взаперти. — Я надеялся, что хоть кто-то из нас сегодня сможет поспать, — устало опираясь плечом о дверной косяк, говорит Мирон, смотря на меня с каким-то странным снисхождением. На кожаной куртке блестят мелкие капли: на улице противная морось. От него веет утренней городской свежестью и едва уловимым запахом сигарет, щекочущим легкие. — Что ты узнал? — заглядываю в его скупое на эмоции лицо, как преданная собачка, всю ночь скулившая по нерадивому хозяину. Ужасное чувство. — Это же какая-то ошибка, да? Всё, что угодно, но наркотики… У меня в голове не укладывается… А внутри — ледяной страх слышать, что никакой ошибки нет… Что я за мать такая, если у меня за спиной употреблял подросток, а я этого даже не замечала? Он окидывает меня долгим взглядом, жадно заостряя внимание на моих ногах, отчего я неловко мнусь на месте, и Мирон это замечает, одёргивает себя, возвращает взгляд к лицу. — Блять, это даже звучит как какой-то тупой анекдот, — Фёдоров коротко ухмыляется, наконец-то отрываясь дверного косяка. — Лучше один раз увидеть. Собирайся, поехали. В окно бьются горошины дождя, дворники усиленно трут лобовое стекло, мы едем в гнетущей тишине. Ловлю своё отражение в боковом зеркале — вид мой оставляет желать лучшего: под глазами устрашающие круги; губы искусаны до мелких ран за эту кошмарную ночь, проведённую около окна. Мы сворачиваем в один из самых неблагополучных районов нашего городишки, и мне становится искренне жаль несчастную машину мужчины, созданную для идеальных дорог, а не выбоин и колдобин. И сдержать удивлённого взгляда я не могу, но Мирон, как на зло, не торопится давать комментариев. — Пожалуйста, давай договоримся на берегу: что бы ни было с моим сыном, каких бы бед он ни наворотил, я в силах справиться с ними сама, — несмело говорю мысль, которую обязана высказать. Да, я боюсь позволять Мирону проникать так глубоко в мою жизнь, решать мои проблемы. Фёдоров рано или поздно наиграется, а синдром приобретённой беспомощности мне ни к чему. Не в парадигме моей жизни. Он изнурительно молчит, лишь взглядом своим едким коротко полоснул. Я бы с удовольствием к его лицу включила бы субтитры, чтобы хоть немного понимать, что творится в его голове. — Живот не болит? — неожиданно спрашивает Мирон, постукивая татуированными пальцами по коже руля. И я робею, не понимая вопроса, но отрицательно качаю головой. — …Ну, значит, яйца ещё не прорезываются. Ничего не отвечаю. Бессмысленный это диалог. Потому что мне нечего дать ему взамен, и я ни на секунду не забываю, что когда-то Мирон и сам окончательно придёт к этому выводу — и тогда настанет время платить по счетам. Вскоре мужчина покидает салон, к которому я будто приросла в немом шоке, не в силах даже сдвинуться с места. — Добро пожаловать на нашу экскурсию, я ваш сегодняшний гид по бомжатням, — деланно кланяется, когда осторожно ступаю на битый асфальт. — Настоятельно рекомендую держаться рядом, принцесса. Спасибо за такое подробное объяснение происходящего здесь дурдома! Но рекомендации Фёдорова всё же следую — спешно шагаю за ним. Смело толкает скрипучую дверь двухэтажного здания, состояние которого максимально приближено к аварийному. Спёртый воздух бьёт в нос, он с примесью каких-то то ли масел, то ли ароматических свечей — ощущение, словно кто-то пытался тщетно перебить этот мерзкий запах, но добился обратного эффекта. Много дверей, на некоторых, как в отеле, выцветшие таблички с надписью «не беспокоить». На первом этаже замечаю открытое помещение: небольшой бассейн, за ним — длинный стол и массивный кожаный диван. Я шумно сглатываю, когда пугающая догадка бьёт под дых. Едва успеваю за Мироном: тот уверенно поднимается по ступеням, обтянутым грязным ковром, и, кажется, его вообще мало волнует, что я сейчас схожу с ума от непонимания происходящего. Страшная догадка подтверждается, когда за одной из дверей слух улавливает развязные женские стоны и тошнотворный звук шлепков тела о тело. Ужас и омерзение парализуют тело, тошнота подкрадывается к горлу, и идти я уже просто не могу. Мирон через пару шагов оборачивается, одаряя меня вопросительным взглядом, но этот взгляд смягчается, когда он видит моё состояние. — Ты что, решил сдать меня в бордель? — шепчу пересохшими губами единственную кажущуюся логичной догадку. Фёдоров удивлённо поднимает брови, одаривая меня взглядом, словно я произнесла сущую глупость, хотя сейчас я сама не могу быть уверенной в обратном. — Перегрелась? — подходит ко мне, прикасаясь ладонью ко лбу. — Римма, я слишком жадный, чтобы с кем-то делиться хоть чем-то своим, поэтому вообще мимо. Но всё же равнодушный к моим тревогам мужчина вдруг оттаивает и сбавляет напор. Берёт меня за руку, ведя этажом вверх. Преодолевая ступень за ступенью, я чувствую, как его пальцы мягко гладят мою ладонь, и мне даже становится чуточку спокойнее. На втором этаже нас встречает молодая, пёстро накрашенная девушка за импровизированной стойкой аля-ресепшен. Она судорожно кивает, вдогонку бросая: «Да-да, вам туда», — хотя Фёдоров меньше всего походит на потерявшегося. Брезгливо толкает ногой дверь, и мы проходим в узенькую комнатушку. Почти всё свободное пространство занято массивной кроватью с застиранным постельным бельём. Из мебели — крохотная тумбочка без одной ножки, небольшой журнальный столик и три шатких стула. На огромной кровати сидит, закинув ногу на ногу, до болезненности худая брюнетка. Это что? Наглядное пособие от Фёдорова, как, по его мнению, я буду выглядеть, если не начну больше есть? — Э, уважаемые, на тройничок я не соглашалась, — возмущённо разводит тонкими руками с огромными ужасающими синяками в районе вен. Эти гематомы наталкивают на страшные мысли… Она не просто проститутка. Она глубоко зависимая проститутка. За спиной возникает уже знакомая мне дамочка — администратор этой богадельни, женщина с макияжем индейца. Она шипит девушке угрозы, которые клянется обязательно исполнить, если Мирон останется хоть чем-то недовольным. Последний же смиряет «мамочку» тяжёлым взглядом, отчего та мгновенно ретируется. — Сядь, — мужчина коротко кивает девушке на стул, и та лениво плетётся в указанном направлении. На вид куртизанке примерно столько же, сколько и мне. Каштановые волосы с сечёными кончиками едва касаются оголённых плеч. На ней несуразный жёлтый сарафан на тонких бретелях, больше походящий на майку. Тощими пальцами прикасается к губам, имитируя курение, и Мирон бросает на журнальный столик рядом с ней начатую пачку сигарет. Она трясущимися руками подносит ко рту сигарету, в отточенном движении прикуривает и с удовлетворением закатывает глаза. — Знакомься, это Алла, возлюбленная твоего сына, — Фёдоров усаживается на стул, развернув его спинкой к себе, и кивает на девушку, одаривая её презрительным взглядом. Я готова была услышать что угодно, кроме этого. От абсурдности его слов хочется оглянуться в поисках камеры, куда полагается смеяться и передавать приветы, но я едва могу пошевелиться. В висках начинает тяжело пульсировать приступом мигрени, потому что я вижу — Мирон не шутит: в его глазах нет присущего мальчишеского блеска, он говорит до чёртиков серьёзно. — Что, Римма Станиславовна, не узнали? — в наигранном удивлении тонкие бровки взлетают вверх. — Простите, я сегодня не по форме одета. Эта саркастическая манера речи, этот девчачий тонкий голосок… Они кажутся мне смутно знакомыми. Память судорожно перелистывает фрагменты из жизни — от одного к другому. — Ты её знаешь? — теперь пришла очередь удивляться Фёдорову. И память всё же выталкивает со дна воспоминание об Алле Фадеевой, выпустившейся из нашей школы два года назад. Бунтарка из неблагополучной семьи: отец беспросветно пьёт и вымещает злость на жене. Она всегда сидела на задней парте, демонстративно приходила в школу в рваных джинсах, пила с ребятами из старших классов за школой слабоалкогольные напитки и встречалась с таким же отбитым мальчишкой — двоечником и задирой. — Алла — одна из моих учениц, — неожиданно осипшим голосом произношу, и слово «бывших» застревает комом в горле. Всматриваюсь в её лицо — и сердце болезненно сжимается. Сквозь неестественную желтизну кожи, огромные мешки под глазами, синюшные вены и торчащие тусклые волосы, я всё же узнаю в ней ту девчонку, которую помню ещё по школе: срывавшую уроки и проверяющую на крепкость нервы всего педагогического состава. Она за эти два года настолько ушла на дно, что я бы никогда не дала ей девятнадцати лет! Совсем ещё девчушка — а выглядит лет на тридцать. Как? Как та своенравная задорная бунтарка могла превратиться в… Боже, мне даже трудно об этом думать! Да, я всегда понимала, что ежегодно мы выпускаем во взрослую жизнь сотни парней и девчонок. Все они разные — такова природа, и от этого не сбежать: кто-то станет алкоголиком, домашним тираном, будет жить от зарплаты до зарплаты, возможно, сядет в тюрьму — и этот список можно продолжать до бесконечности. Но когда ты выпускаешь этих людей во взрослый мир, втайне надеешься, что конкретно этим повезёт, каждый найдёт своё место в жизни. И это не обязательно про успешную карьеру — просто крестишь их взглядом, мысленно молясь, чтобы каждый из них был счастливым человеком. И видеть недавнюю школьницу в роли дамы лёгкого поведения… Мне физически дурно. Я хочу выбежать отсюда, а ещё лучше — проснуться и понять, что это просто дурной сон. — Рассказывай всё: от начала и до конца, — властно приказывает Мирон. И сейчас я даже благодарна его ультимативной и властной манере поведения — иначе не знаю, как долго бы я ещё мучилась в попытке подобрать слова. Душный воздух пропитан запахом, как я теперь догадываюсь, афродизиаков, он царапает горло и усиливает головную боль. С трудом фокусирую взгляд на лице Аллы — когда-то очень привлекательном, а теперь измождённом и потухшем. — Да нечего рассказывать! — недовольно бурчит она, и этот тон пробуждает флешбеки: перед глазами — она же, только живая, наотрез отказывающаяся выходить к доске. — Мы с ним даже не спали ни разу! И я невольно облегчённо выдыхаю, а после осекаюсь. Но, судя по мгновенной усмешке Мирона, моя реакция не осталась незамеченной. Нет, с того момента, как я узнала в этой куртизанке свою бывшую выпускницу, больше не могу видеть в ней грязь. Она — мой ребёнок, такой же, как и все те, кому я веду уроки. И мой святой долг — помогать им, если это возможно. Больше передо мной нет развязной шлюхи — только Алла Фадеева, несчастная запутавшаяся девчонка, когда-то обожавшая ягодные жвачки и рисовавшая замысловатые узоры на полях тетрадей. — У малолеток есть прикол: на совершеннолетие дарить «тёлку», ну, чтоб, типа, девственности лишить малька, — с горькой усмешкой просвещает меня Алла, делясь мрачной истиной дна жизни. — Так вот, один из таких вызовов, среди приколистов — ваш сын. Концентрация шоковых новостей слишком велика для начала дня. Я и представить себе не могла, что мой Алексей может делать такие поступки! Выходит, когда я отпускала его «рубиться в компьютеры» с друзьями, те занимались совсем не детскими играми… Мысль, преследующая меня последние месяцы, в очередной раз больно бьёт по сознанию, как впервые: я совершенно не знаю своего сына. — А когда я приехала, он взбесился: к имениннику меня не пустил, начал допытываться, как так вышло, — девчонка невесело улыбнулась, — а как вышло? Да как почти у каждой здесь: влюбилась по уши в урода, он меня и подсадил на дерьмо, а потом не нужна ему стала. А идти-то мне некуда. Маман в больнице померла, а батя в запой ушёл бесконечный, хату пропил. Классика жанра. Классика, значит, — невесело усмехаюсь. Не такой классике я учила эту девчонку, задерживая после уроков в попытках вложить в строптивый ум хоть крупицу здравого смысла. Мне безумно горько видеть такую молодую девочку, которой сейчас самое время впервые влюбиться, постигать жизнь, как прекрасное явление, а не смиряться с жизнью в борделе. — А мне жизни нормальной хотелось… И не смотрите вы на меня так, Римма Станиславовна. На вас, вон, тоже шмотки больше не из «Смешных цен», — смотрит на меня с вызовом, а мне хочется съёжиться в калачик от этого взгляда, потому что бьёт острячка ровно в цель. Дорогая одежда, купленная Федоровым, в секунду стала обжигать кожу. Мужчина так спасительно напомнил о своем присутствии многозначительным кашлем, смерив девчонку злым взглядом, отчего та крепко вздрогнула, будто по истощенному телу ударил разряд тока. — …Так вот, Леха принялся рассказывать басни про «люблю и хату куплю», — девушка костлявыми пальцами изображает в воздухе кавычки. — Говорит, любит меня, плевать на прошлое, что отсюда меня достанет и начнёт всё с чистого листа. Он же весь — ваша копия, Римма Станиславовна. Обострённое чувство справедливости, видимо, с молоком матери передалось. А ведь я готовила себя морально к тому, что мой мальчик растёт и, совершенно естественно, влюбится. Никогда не могла представить себя в роли сварливой свекрови, недовольно качающей головой при выборе невестки. Я, кажется, могла спокойно воспринять любую: стервозную особу или забитую с головы до ног татуировками рокершу, а может, гламурную светскую львицу. Но проститутку… Нет, даже в самых смелых фантазиях о возможном выборе сына таких мыслей не было. — Он ведь за мной давно таскается, — не без тени горделивости в прокуренном голосе говорит Алла, поправляя на тощем плече бретельки сарафана. — Ещё по школе в любви клялся, встречаться предлагал, но я тогда с Димоном мутила. Он, как узнал, Лехе навалял по пятое число… Мне становится сложно дышать — сердце будто переместилось в горло и теперь барабанит там с бешеной скоростью, отдавая болезненной пульсацией в висках. Кажется, я помню этот день. Сын вернулся из школы сильно позже обычного. Под глазом красовался огромный синяк, на скуле — свежая ссадина. Когда подошла к нему, он резко оттолкнул, в своей комнате закрылся, бросив через плечо гневное: «Не лезь не в своё дело!» Алексей никогда не был белым и пушистым. Мне частенько приходилось краснеть в кабинете директора: он отчаянно лезет в драки, остро высказывает своё мнение, не задумываясь о возможных последствиях. И в тот день я решила, что это очередная потасовка, и ему просто нужно время, чтобы остыть. А у меня голова шла кругом: предстоящий платёж по ипотеке, сломанный холодильник — денег не хватало ни на ремонт, ни тем более на новый. Даже на сапоги не было — эти уже протекали, и я наскоро отремонтировала подошву суперклеем, чтобы хоть как‑то доходить до работы. Помню, как оставила на столе ужин и аптечку, бросила ему: «Обработай ссадины», — и убежала на репетиторство, потому что каждая копейка на счету. А если бы я была внимательнее? Если бы в момент, когда моему ребёнку разбили сердце, я находилась рядом, возможно, сейчас бы здесь не сидела. От этой мысли внутренности в тугой узел сводит. Мать хуже меня ещё попробуй поищи. — А тут опять встретились — и старая шарманка. Я ему же прямо объяснила: пока под каким-нибудь мудачьем не сдохну, отсюда не выпустят, — меня бросает в дрожь, словно при лихорадке. Как можно так буднично говорить о смерти? Как может вчерашний ребёнок смотреть ей в лицо с таким безразличием. — …Он сказал, что придумает что-то, заберёт меня. На безжизненном лице лучиком надежды проявилась короткая улыбка, и в ней — капелька нежности, но быстро угасает, словно она настолько истощена, что даже малейшие эмоции ей непосильны. — Лёша ходил к сутенёру, я его, правда, отговаривала… — голос Аллы, сиплый и надломный, отдаётся эхом у меня в ушах. — Но не послушал. Старший наш ему цену заломил, круглую сумму потребовал, чтобы выкупить меня, и отдельно — плату за каждый день простоя, чтобы меня ни под кого не подкладывали. Естественно, его просто разводили, но Лёша каждый день приходил, реально деньги приносил. Дурак. Так вот зачем на самом деле мой сын телефоны воровал — он нёс деньги сюда, чтобы защитить ту, в которую так безнадёжно влюблён. Первая, самая сильная любовь — и такая обречённая. Я сжимаю до боли краешек стула, потупляю взгляд на свои побелевшие от напряжения пальцы, с трудом проталкиваю воздух маленькими порциями в сдавленные болью лёгкие. Жизнь — такая жестокая штука, никого не щадит. Эта несчастная девчушка Алла, всю жизнь страдающая от нарциссичного отца-алкоголика… Разве она не заслужила нормальной жизни? А мой Лёша? Почему именно она стала той, кто запал ему в сердце? Мне так хочется прижать её к себе, пообещать, что больше никогда ей не придётся торговать собой, что зависимость пройдёт сама по себе, как насморк. Но кто я такая, чтобы так нагло врать этой измученной душе? Мой собственный сын… Как же я ненавижу себя… Ужасная мать… Он не пришёл ко мне в самый сложный для него момент! Конечно, вечно нервозная, в постоянном поиске средств, чтобы вылезти из финансовой ямы, была занята чем угодно, но не действительно важным. И пока я выговаривала ему за двойку в журнале, за позднее возвращение домой, он остался один на один с болью разочарования и несправедливости. Ведь сама никогда не влюблялась. Сломанная. Вечно холодная, обходящая стороной любого мужчину, не распознала в мальчишечьих глазах страсти. А может, будь я мудрее, что-то бы изменила… — Потом кормушка прекратилась. Я не знаю, где он брал деньги, но, видимо, пути ему перерезали. Зато я знаю, и оттого, как сошёлся пазл, мне ещё досаднее. Я бы могла хотя бы косвенно облегчить ситуацию, не довести до того, что мой ребёнок с ножевым ранением лежит в больнице. — Денег у него больше не было, — продолжает Алла. — Так он нашего барона за углом подкараулил и хорошенько помял. Ну а дальше вы знаете. Он своих «штрихов» отправил разобраться. Мы ушли. Попрощаться с Аллой я не смогла. Просто встала и на ватных ногах вышла прочь из этого ада. С жадностью глотаю свежий воздух, но все ещё продолжаю ощущать едкий запах борделя. Мне буквально физически плохо от увиденного и услышанного. Меня качает из стороны в сторону, приходится придерживаться за стенку, чтобы не свалиться с ног, но вскоре эта необходимость проходит — будто из ниоткуда появившийся Мирон подхватывает меня под локоть. Он задержался, разговаривая с низкорослым толстяком, судя по всему, хозяином этого кошмара. — Я могу помочь, Римма, — тихо, но уловимо для слуха говорит Федоров, и, видимо, я знатно надышалась аромамасел, ведь на секунду даже показалось, что в его голосе промелькнуло сострадание. Всё происходит в доли секунды, будто кто-то щелкает на рычажок в голове. Здравый смысл отходит на второй план, импульсивность и ощущение уязвленного уважения к себе берут вверх, и я резко выдергиваю руку, отчего его едва удерживаюсь на ногах. — Мне не нужна твоя помощь! — получается гораздо резче, чем хотелось бы, с несвойственным мне надрывом. — Я все решу сама!

***

Даже здесь, на входе, меня оглушают басы тяжёлой для моего слуха танцевальной музыки. Она словно бьёт прямо в мозг. — Вы сможете пройти только после того, как я вас досмотрю, — настойчиво вторит громила на входе, загородив мне проход. — Вдруг вы оружие, наркотики или ещё какую запрещёнку пронести хотите. А сам сальным взглядом по мне мечется — медленно, оценивающе, с откровенной наглостью. Этот взгляд, липкий и унизительный, вызывает реакцию, схожую с аллергической: к горлу подкатывает тошнота, по спине пробегает холодок отвращения, а в груди сжимается тугой комок. Какого чёрта мне всегда так «везёт»? До меня человек десять преспокойно вошло, а на мне прям система сломалась! Но я всё же подчиняюсь дурацким правилам и фыркаю недовольное: «Проверяйте!» — демонстративно поднимая руки вверх. И шкаф довольно скалит зубы, пробегаясь огромными грубыми руками по моему телу, хлопает ладонями по карманам пальто, как бы невзначай ведёт по изгибу талии к бёдрам, задерживаясь дольше положенного. — Пальтишко снимайте, мне кажется, вы там под ним что-то прячете, — его глазёнки развратно блестят, а у меня горло спазмом тошноты сводит. Отшагиваю, как ошпаренная. От возмущения едва не задыхаюсь. И кажется, во мне больше нет сил копить в себе гнев, но и заговорить я не успеваю. Мы оба вздрагиваем от знакомого хрипловатого голоса. — Ты ещё передёрни на неё, — голос Фёдорова — чистый концентрат животной ярости. В нем слышится такая угроза, что от него воздух будто сгущается. — Ты ничего не перепутал, а, Кинг-Конг с али-экспресса? И то, как амбал мгновенно превращается в беззащитного котёнка, опускающего взгляд и что-то неразборчиво бубнящего, невольно вызывает у меня саркастическую ухмылку. Недавнюю самоуверенность как рукой сняло. Мужчина делает шаг влево, освобождая проход, и тихо бормочет слова извинения, избегая смотреть нам в глаза. — Ты какого чёрта сюда пошла, не могла со служебного пройти? — В этот раз объектом его моральной порки становлюсь уже я. Напряжён. Каждая мышца на рельефном теле и чётко очерченном лице в тонусе. Либо это не его день, либо действительно вывело из себя поведение охранника. Фёдоров вообще часто бывает не в духе. Проще вспомнить, когда он был доволен. Хотя нет, не проще. Я вот такого даже не припоминаю. — А я разве числюсь у тебя в штате? — с вызовом спрашиваю, нагло смотря снизу вверх, хотя внутри все сжимается от тревоги, и понимаю, что хожу по лезвию ножа. — Я поговорить пришла. Напряжение между нами почти осязаемо. Смягчаюсь и выдавливаю из себя примирительную улыбку — неловкую, неестественную. Нет во мне присущей нормальным женщинам лёгкости и флирта, просить и жалобно дуть губки бантиком так и не научилась, а пришла я именно за этим — просить о помощи. Что хуже всего — ещё два дня назад я била себя в грудь, что справлюсь сама. — Идём, — коротко распоряжается он и ведёт меня мимо огромного зала с шумной тусовкой, в центре которого — пафосный диджей, крутящий богатым представителям «золотой молодёжи» попсовые треки. Мерцание неоновых огней, клубы дыма, раскачивающиеся в такт музыке фигуры — всё это проносится мимо, словно кадр из чужого, чуждого мне мира. Мы сворачиваем в служебный проход — узкий, тускло освещённый коридор с глухими дверями по бокам. Буквально через полминуты я вновь вхожу в этот кабинет — в место, куда, как мне казалось, даже под дулом пистолета добровольно больше не ступлю ногой. Он усаживается в кожаное офисное кресло, роняет подбородок на скрещённые татуированные пальцы, смотрит на меня с любопытством. Не торопит заговорить — просто ждёт, изучающе скользит взглядом по моему лицу. А я, как последняя идиотка, в последний момент столбенею. Несмело присаживаюсь напротив, в руках флешку кручу. Все заготовленные заранее фразы испаряются, и приходит горькое понимание: сейчас, наверное, Фёдоров пошлёт меня с моими просьбами к чёртовой бабушке. Во всём такой несдержанный и нетерпеливый, он никогда не торопит меня говорить. Даёт мне драгоценную фору — возможность собрать разметавшиеся мысли в кучку, выровнять дыхание и найти нужные слова. — Этот нарочито стереотипный образ училки вкупе с такой охренительной внешностью… — чуть щуря холодные лазурного цвета глаза, задумчиво говорит Мирон, не сводя с моего лица внимательного взгляда. — Римма, такими темпами у меня не останется персонала, придётся нанимать геев. Я не гомофоб, но не хотелось бы… Да, гораздо проще просто спрятать тебя от всего мира. Маниакально размышляет вслух, чем окончательно выбивает меня из колеи. Он же шутит, да? Как же тяжело сосуществовать с человеком, у которого на лице все время одно и то же выражение! Это, наверное, сарказм к моему извечному умению попадать в неприятности даже в ситуациях, когда это, кажется, невозможно. — О чём поговорить хотела? — спрашивает Мирон, и я безмерно благодарна за возвращение диалога в нужное русло. Я с энтузиазмом набираю в лёгкие воздух, но так некстати завибрировавший телефон на столе так и не дал мне излиться заранее многократно отрепетированной речью. Мужчина сквозь зубы тихо чертыхается, устало потирая татуированную шею, словно сомневаясь, принимать ли вызов, но в свойственной манере всё же удосуживает бедолагу на том конце провода коротким «хули надо?» Стараясь не прислушиваться к разговору, который мне не предназначен, я отхожу к окну. Сейчас, как принято говорить, «детское время», но зимой темнеет катастрофически рано — и потому кажется, будто ночь уже безраздельно властвует над городом. Вид из кабинета Мирона действительно невероятный: огни улиц, россыпь светящихся окон, силуэты зданий, растворяющиеся в сумраке. Всё это раскинулось панорамой, словно миниатюрная вселенная, созданная специально для созерцания. Встряхиваю головой, пытаясь прогнать ненужные мысли, и едва сдерживаюсь, чтобы не зашипеть от неожиданного дискомфорта: цепочка маленького серебряного кулона в форме сердца, подаренного мне на Восьмое марта сыном, запуталась в волосах. — Осторожно. Кажется, я слишком глубоко ушла в себя. Рассматривала страстно целующуюся прямо посреди улицы парочку и даже не заметила, как Мирон закончил разговор. Позволила себе недопустимую роскошь — расслабляться рядом с этим мужчиной. С любым мужчиной. Нет, не в этой жизни. Немею, остро ощущая его запредельную близость. Слышу размеренное дыхание — вдох, выдох, — и невольно завидую этой спокойной ритмичности: я, кажется, вовсе забыла, как дышать. Он приподнимает мои локоны и ловкими пальцами освобождает волосы от тонкой цепочки, запутавшейся в прядях. Жмурюсь, прикусываю губу, чувствуя, как Мирон глубоко вдыхает запах моих волос, не отпуская их из осторожной, но ощутимой хватки сильных рук. Совершенно неожиданно он легко касается моей шеи губами, оставляя влажный след, спускается вниз, и я невольно охаю, когда странное чувство, схожее с покалыванием мелкими иголочками по всему телу, переливается в совершенно новое, тянущее ощущение внизу живота. — Чувствительная, — искушающим тоном заключает мой персональный дьявол. Его голос звучит низко, бархатно. — Ты ведь невероятно отзывчивая девочка, и даже не догадываешься об этом. Отпускает мои волосы, и я даже успеваю сделать короткую попытку перевести дыхание, как он легко обхватывает шею рукой, поднимаясь выше, ведёт большим пальцем по скуле вверх, оттягивает нижнюю губу, освобождая её от риска быть прокушенной моими же зубами. — Но первое же «неправильное» движение — и ты зажимаешься, — как бы в подтверждение своих слов он одним движением резко разворачивает меня к себе, собственнически удерживая за талию, притягивает неприлично близко, а после нагло перемещает руку мне на грудь. Я жмурюсь, но не сопротивляюсь, прекрасно помню: права на отказ не имею. Хоть Мирон и не кичится приобретённой надо мной властью, даже наоборот — проявляет благородство, ожидая моего «да», которое никогда не последует, и тогда терпение кончится. А может, это тот самый момент? Отвожу взгляд в сторону, к стене, в уже отрепетированном навыке представляя себя где-то не здесь: на работе или гуляющей в парке, может, в своей одинокой квартирке, по которой ужасно соскучилась. Но как бы я ни пыталась абстрагироваться, внимательный взгляд серьёзных глаз вкупе с нахмуренными бровями не даёт мне погрузиться в альтернативную реальность. Мирон больше не касается меня, только смотрит вот так — пристально, изучающе, прожигая до внутренностей, и от этого тяжелее. Было бы куда проще, если бы он стал действовать грубо: срывать с меня одежду, принуждать, а после произошло бы необратимое. Мне было бы легче — пойти по знакомому сценарию, а этот серьёзный взгляд и отсутствие давления становятся даже большей пыткой, чем физическая близость. Дать ему желаемое, чтобы больше не ощущать себя должной, хоть на смену и придёт ненависть к себе, ощущение себя грязной и ничтожной. А может, он ждёт моей инициативы? Киваю собственным догадкам и тянусь дрожащими руками к пуговкам на своей блузке. — Не торопи неминуемое, училка, — шепчет, обжигая мою шею дыханием, накрывает своей рукой мою в призыве остановиться. — Я обязательно тебя выдеру и не раз, но условия те же: ты будешь меня об этом просить. Глаза Мирона демонически темнеют, заволочённые туманом похоти, но мужчина — кремень, и его умению держать слово стоит поучиться каждому: он действительно больше не касается меня. — Так и что ты хотела? — вторая попытка вернуть разговор в нужное русло звучит уже твёрже, почти официально. И я запоздало благодарно киваю, протягивая Фёдорову небольшую белую флешку — пальцы чуть дрожат, но я стараюсь держаться уверенно. — Открой, пожалуйста, там файл, — говорю с вымученным дружелюбием, протягивая вещицу мужчине, который недоверчиво смотрит на флешку в моих руках, будто сомневаясь в моей адекватности. Крутит меж забитых чёрными чернилами пальцев электронный накопитель, словно раздумывая, стоит ли это его внимания. — Открой, пожалуйста, — настойчиво вторю, кивая на ноутбук на его рабочем столе, заваленный какими-то вряд ли нужными вещами — судя по тому, что на них небрежно стоит стакан с недопитой янтарной жидкостью, соседствуя с пепельницей, ещё тогда привлекшей моё внимание. Мирон всё же идёт на уступки и, вместо того чтобы в свойственной манере высмеять и отмахнуться от моей назойливой компании, вставляет потёртый пластиковый накопитель в навороченный ноутбук. На негнущихся ногах усаживаюсь на прежнее место, ожидая вердикта Фёдорова. У меня замирает сердце: с каждым кликом мыши я нервничаю сильнее. А что, если мужчина откажется? У меня плана «Б» нет, хоть я и невероятно долго пыталась его разработать. И всё же он невероятно харизматичен — в каждом жесте, в каждом взгляде. Не прикладывая ни грамма стараний выглядеть лучше, чем есть, он никогда не подбирает нужных слов, не пытается кому-то понравиться. Он говорит так, как думает, и меньше всего его интересует чужое мнение. И мне даже немного завидно: я обычно и слова не могу из себя выдавить, не обдумав его пару раз. Да, это именно харизма. Природная — такая либо есть, либо нет, и сколько ни ходи на актёрские курсы или уроки ораторского мастерства — такой не добиться. Вот и совершенно обычная чёрная рубашка, на которой появилось пара заломов, на нём сидит безупречно. Даже эта небрежность ему к лицу. Рукава в привычном порядке закатаны по локоть, и я невольно раз за разом прохожусь взглядом по чернильной надписи на коже — «Do what thou wilt», — на запястье — золотые часы, наверняка невероятно дорогие, но без намёка на вычурность. «Поступай согласно своей воле». Именно так он и делает. Всегда. Даже если это противоречит мнению самых близких людей. Стоит взять только нашего мэра, который так кричал, что, думаю, слышал весь элитный жилой комплекс, — но сдвинуть эту скалу упёртости и своеволия по имени Мирон Фёдоров даже главе города не под силу. Мирона слышно не было: ему не нужно повышать голос, чтобы быть услышанным. Невольно задерживаю дыхание, наблюдая за ним. В его движениях — уверенность человека, который никогда не сомневается в своих решениях. В осанке — спокойная сила, в глазах — богатый жизненный опыт. Он не играет роль — он просто есть. И этого достаточно. — Ой, ты не один? И я едва не подпрыгиваю на стуле от неожиданности — услышать приятный мелодичный женский голосок. Эффектная брюнетка уверенно дефилирует на высоченных каблуках вглубь кабинета. Её лицо мне кажется смутно знакомым, словно я её видела уже где-то — по-моему, в рекламе косметики или нижнего белья… А может, и не её вовсе: уж очень типичная, правильная красота. Чёрные волосы в модном срезанном каре блестят, как с обложки; грациозное гибкое тело — это видно по плавной походке — девушка занимается танцами и весьма профессионально. Идеальные изгибы плотно обтянуты чёрным строгим платьем с откровенным вырезом на внушительном декольте. Карие миндалевидные глазки зло сверкнули, как бы невзначай бросая на меня недовольный оценивающий взгляд — словно взвешивая, стоит ли расценивать меня как соперницу. В том, что их объединяют близкие отношения, сомнений нет. Ничего удивительного: у таких мужчин, как Фёдоров, именно такой и должна быть любовница — сногсшибательной, без единого изъяна. Как правило, личико таких дам не обезображено интеллектом. Хотя эта на дуру совсем не похожа. Она подходит к столу, наклоняется к Мирону, будто непреднамеренно демонстрируя свою шикарную грудь, но мужчина совершенно на это не ведётся. Он бросает на яркую брюнетку недовольный вопросительный взгляд — и если бы им наградили меня, я бы уже бежала без оглядки. И девчонка, с вызовом глядя мне в глаза — как бы демонстрируя свои права на Мирона, — целует его так смазано и нелепо… в шею? И тут перед глазами невольно возникает сцена нашей первой близости: он тогда тоже демонстративно увернулся от поцелуя, но я была уверена, что он просто мною побрезговал… И я невольно усмехаюсь этому подобию ласки. Да уж, Фёдоров, в твоей голове живёт конкурирующее с моим количество тараканов. — А ты что, сам решил заняться подбором клининга? — невинно улыбаясь полными губами, ангельским тоном спрашивает девушка. — Не стоило, это входит в мои обязанности — я уже работала над этим. Поговорка «с кем поведёшься, от того и наберёшься» невероятно правдива. Не знала, что я способна на это, но одариваю эффектную брюнетку насмешливо-снисходительным взглядом — получается очень в стиле Фёдорова. Да, она объективно гораздо красивее меня: её внешность намного ярче, у неё шикарнейшая фигура, девушка вся очень ухоженная, невероятно миловидная, она — завораживающая картинка. Да, в конце концов, моложе меня и причём сильно. На вид ей лет двадцать пять. Я значительно ниже сортом относительно этой мечты фотографов и рекламных обложек, но есть то, что у меня не отнять, — мой опыт. Мою жизнь вряд ли можно назвать сладкой: приходилось преодолевать огромное количество трудностей, но они сформировали и закалили во мне личность. И на такие дешёвые манипуляции от этой дорогой куклы я не поведусь. Всерьёз принимать на свой счёт выходки этой соплячки уж точно не намерена. — Наверное, пойду, — прерываю собравшегося излиться, догадываюсь, не самыми цензурными словами, Мирона. — Думаю, мы сможем поговорить в другой раз. Не знаю, как оправдать этот порыв смелости. Наверное, гордость оказывается выше присущей мне трусости перед Фёдоровым, и я уверенно встаю, разглаживая на юбке невидимые складки. — Села! — приказной тон несдержанного мужчины мгновенно приземляет, и, не решаясь спорить, я возвращаюсь на прежнее место. Деспотичный до мозга костей, он в секунду, как спичка, вспыхивает, стоит кому-то вести себя не так, как он бы этого хотел. — Это чё за херня, Кристина? — он смотрит девчонке в глаза, а та готова возразить, но в последний момент сжимает пухлые накачанные губы в тонкую полоску. Это к лучшему: инстинкт самосохранения у куклы есть. — Вон пошла, я поговорю с тобой позже, и вряд ли тебе понравится. И этот тон вовсе не похож на угрозу — скорее, констатация факта, если бы не пульсирующие желваки на скулах. Кристина немедленно исполнила просьбу Мирона, демонстративно хлопнув дверью. А я, наученная наблюдать за каждой переменой его настроения, могу авторитетно заявить, что и эта выходка не пройдёт для неё бесследно. — У них сегодня массовый ретроградный Меркурий, — успокаиваясь, устало качает головой Мирон, открывая тот самый файл, ради которого я заставила себя приехать сюда. Он быстро пробегается по документу глазами, серьёзно хмурит брови. — А знаешь, мне её жалко, — зачем-то несмело говорю то, что, по большому счёту, не имеет ко мне отношения. Просто мысль, что жизнь сводит людей абсолютно неправильно, засела у меня в голове и находит подтверждение почти во всём. — Да тебе вообще всех жалко. Вот эту херню распечатать — и можно идти за подписью к психиатру, — совершенно не впечатлённый моими мыслями, он кивает острым подбородком на светящийся в лёгком полумраке экран ноутбука. — У неё качество жизни раз в сто лучше твоего. Она может позволить себе любой каприз, ей не нужно думать о завтрашнем дне. Мои губы против воли кривятся в усмешке от очередного подтверждения давно замеченного факта: мужчина измеряет счастье купюрами. Словно, чем толще кошелёк, тем больше права называть себя счастливым человеком. Только вот богатые тоже плачут. Мирону не нравится моя реакция: он терпеть не может несогласия, а уж когда его видение жизни хоть немного ставят под сомнение, и вовсе звереет. Но у меня особое положение. Не знаю, хорошо это или плохо, но по отношению ко мне мужчина сдержаннее, чем ко многим. Не сильно рада такому привилегированному положению: гораздо легче было бы спугнуть его словами про фригидность и жить в своём маленьком мире. Фёдоров отвлекается от чтения документа, а я одёргиваю себя — сама же себе палки в колёса ставлю. В такой привычной манере он приподнимает густые брови, едва заметным кивком призывает продолжить мысль. Кажется, я заучила всю его скупую мимику — от лёгкого прищура до удва уловимого движения губ. — Она ведь просто влюблённая дурочка, — зачем-то продолжаю лезть не в своё дело, осторожно выводя пальцем незамысловатые узоры на дубовой поверхности стола. — Но такая удобная, красивая картинка, всегда ждущая с преданными глазами, правда? И двигается так грациозно… Она одна из твоих стриптизерш, да? Но ты ведь слишком ревнивый, чтобы позволить кому-то смотреть на свою пассию, поэтому перевел на должность администратора? И вроде чем-то занята, и всегда под рукой. Удобно. Дай угадаю: ты, как и мне, запретил ей спать с другими мужчинами? Поднимаю глаза и встречаюсь с изумлённым взглядом, гармонирующим с чуть приподнятым уголком губ. Мужчина так привык к бесконечному повиновению и лебезящим перед ним «слугам», что сейчас смотрит на меня с лёгким интересом, как на диковинку, чуть склонив голову набок, думает о чём-то своём. — И если для тебя это просто прихоть раздутого эго, то для наивной дурочки — явный знак серьёзности ваших отношений, — в воздухе рисую кавычки, откидывая волосы за спину. — Когда-то ей станет мало просто денег, она захочет чего-то большего — так и закончится история… Она не первая такая и не последняя, я права? И, наверное, сегодняшнее число можно обозначить красным в календаре как персональный день моей смелости. Я не только пересилила себя и вернулась в это место, ассоциации с которым явно далеки от радужных, но и в этот момент нахожу в себе силы уверенно смотреть в глаза напротив, пронизывающие насквозь. Хочется провести параллель между мною и ею — не знаю, для кого: для себя или Мирона. Отгородиться от толпы дам в его пользовании, пусть это и выглядит как пресловутое «я не такая». Я никогда не сидела бы здесь, если бы не Лёша, а теперь и Алла. Мирон крутит меж татуированных пальцев шариковую ручку, продолжая в молчаливой пытке сверлить меня бесстрастно-голубыми глазами. О чём думает? Для меня он — закрытая книга. Та самая, что стоит на верхней полке под стеклом в музее: к ней нельзя прикоснуться, даже дышать рядом опасно. В ней наверняка спрятано множество историй, и многие из них вряд ли можно назвать светлыми. — Всегда знал, что слишком умные женщины — это зло, — спустя пару минут тишины тихо сказал Мирон, постукивая татуированными пальцами по подлокотнику офисного кресла. — А ты именно такая, поэтому тебя хочется одновременно и сделать своей, и свернуть шею. Моя внутренняя феминистка готова подскочить от возмущения, и в то же время я краснею и теряюсь. Вот почему этот своенравный мужчина может спокойно озвучивать свои мысли, не подбирая слов, а я вечно теряюсь? — Достаточно ли этого ума, чтобы помочь Алле? — сглатываю все возможные эмоции. Нужно мыслить рационально: если сейчас Фёдоров откажет, у меня больше нет шансов. — Помню, говорила, что справлюсь сама, но… Я думаю пойти в полицию, но этого мало… На флешке — готовая статья об Алле… У тебя ведь теперь немало народной любви, раскрученные социальные сети. Мне нужно привлечь к ней внимание, но не беспокойся — все контакты под постом будут моими, тебя тревожить никто не будет. Заплетаюсь в собственных мыслях, пальцами перебираю пуговицу на рукаве рубашки, чувствую, как влажнеют ладони, в коленях — мгновенная слабость: постоянная реакция на стресс. Боже, как же я ненавижу что-либо просить. И, кажется, Мирон смотрит в привычной манере — бесстрастно, его вряд ли хоть сколько-нибудь тревожат мои беспокойства. Но странное ощущение, будто в этом взгляде есть что-то иное, новое. Он смотрит на меня так внимательно, фиксируя каждый мой неуверенный жест: когда я несколько раз нервно перекидываю волосы с одного плеча на другое, кусаю губы, рассматривая белоснежный потолок, пока мой палач флегматично решает не одну судьбу. Мужчина коротким жестом поворачивает ноутбук экраном ко мне. В гнетущей тишине его сильные пальцы, испещрённые следами чернил, скользят по тачпаду. Я словно заворожённая наблюдаю, как он без колебаний удаляет файл — просто и беспощадно. От отчаяния в глазах начинает щипать, но остатки гордости приказывают позорно скрыть слёзы под ресницами, чтобы прямо здесь не разрыдаться от разочарования. — Идти в ментовку нет смысла. Ты при всем желании не вытянешь её из борделя, Римма — только он может так произносить моё имя: с рычанием, растягивая его на полных губах, словно играясь. — Это мелкая рыбка в сети глобальной торговли дерьмом, но у них есть крыша и достаточно ресурса, чтобы заткнуть хорошенький ротик училки с обострённым чувством справедливости. Реальность рубит ржавым топором по душе. У кого есть чёртовы деньги, те и правят балом. И разменная монетка чьей-то красивой жизни — моя ученица Алла. Одна из многих. — …А нытьё в соцсетях… Она сдохнет под кем-то от передоза быстрее, чем ты соберёшь хотя бы треть суммы для лечения, — он так спокойно убивает во мне последнюю блёклую надежду, совершенно непринуждённо, словно между делом, устало потирая шею. Ломает мою веру в этот мир, в то, что всё можно исправить, что добро обязательно побеждает зло. Сдавленно киваю, все силы концентрируя просто на том, чтобы дышать. Чего ты вообще ждала, Римма? Просто не знаю, что делать. Смириться, жить дальше, зная, что молодая девчонка умрёт вот так, совсем не увидев жизни — от наркотиков или половых заболеваний? Это даже не собачья смерть. Никто не заслуживает такой участи. А мой сын? Улыбаться и говорить: «Ничего страшного, сынок, найдёшь другую, «достойную», а про эту давай больше не вспоминать? Будет вторая, третья, десятая любовь, переживёшь…» — Девка уже три дня как в больнице. Прежде чем отдать в рехаб, нужно для начала промыть её, вылечить весь букет дерьма, прихваченный с борделя. В среду поедет на лечение в столицу. По телу проходит электрический разряд от запоздалого понимания его слов: Мирон забрал Аллу из этого ада ещё в тот день, когда мы поехали туда. Несмотря на то, что я напыщенно кричала, что сама со всем справлюсь. Но ему не нужно чьё-либо одобрение, его поступки — следствие его решений. Единственный в моей жизни, кто делает такие мужские поступки не из цели понравиться мне, услужить, а просто потому, что он так решил. — Правда? — переспрашиваю пересохшими губами. В висках пульсирует, а в теле — удивительная лёгкость: это не камень, снятый с плеч, это освобождённая от кандалов душа. В ответ он лишь усмехнулся, но так коротко и тепло, словно ему нравится моя реакция. А я в этот момент впервые чувствую себя счастливой. Мне больше ничего не нужно, только бы знать, что эта история не закончится трагедией. Не знаю, как оправдать этот порыв, но я бросаюсь к нему, что есть силы обнимая дрожащими пальцами крепкую шею, утыкаясь в неё лицом, вдыхая терпкий парфюм. — Спасибо… Спасибо тебе… Он на мгновение каменеет, а я невольно подмечаю: это тот редкий случай, когда Фёдоров теряется, удивлённый внезапностью моего порыва не меньше меня. А после осторожно кладёт сильные руки на мою талию, обнимая в ответ. — Она поедет вместе с твоим пацаном. Его возьмут в школу бизнеса на полугодовые курсы. Вернётся — спокойно поступит на бюджет в любой институт в городе без экзаменов, — делится давно принятым решением. И эти слова, звучащие как приговор, мгновенно выбивают почву из-под ног. Как в столицу? Его одного? Да он ни разу без меня дальше пары километров не уезжал. — Он же совсем ещё ребёнок, а это так далеко… — перечить Фёдорову — самый глупый вид мазохизма, но от одной мысли, что мой сын будет так далеко от меня, разрывается сердце. Он одаривает меня коротким взглядом и согласно кивает своим, совершенно неизвестным мне мыслям, делиться которыми явно не собирается. — Пацана нужно от юбки твоей оторвать, пока он к ней не прирос окончательно, — встаёт из-за стола, руки в карманах, смотрит на меня внимательно, не без толики вызова. Он был готов к моему сопротивлению. А я страх испытываю. Такой отчётливый и резкий: вот оно, одиночество, дышит мне в затылок. Да, я понимаю, что Лёша однажды покинет отчий дом в поисках своего пути, но так рано… Я останусь совершенно одна, в пустоте, никому не нужная, забитая в учебниках училка, о которой неминуемо будут вспоминать только по праздникам, а приезжать и того реже. — То есть, по-твоему, Лёша — маменькин сынок? — всплескиваю руками. Получается гораздо эмоциональнее: я в панике, и скрывать это сложно. Он живёт своей жизнью. Я узнаю совершенно случайно, что он ворует, что у него любовь, что круг общения вообще не тот, что я думала. И мне страшно даже подумать, чего я ещё не знаю о своём ребёнке. Если его не будет рядом — потеряю последнюю хрупкую ниточку. Лёша — всё, что у меня есть. Я все эти годы жила только ради него. Если бы не этот мальчуган, и меня уже давно бы не было. И сейчас у меня пытаются его забрать — от одной этой мысли настигает удушье. — Сепарация нужна не ему, Римма, — он говорит терпеливо, спокойно, будто с сумасшедшей. А я и сама понимаю, что близка к этому состоянию. — Парень вырос, ему больше не нужна наседка, следующая по пятам. Дай пацану свободу, иначе закончится всё херово для вас обоих. Зарываюсь пятернёй в волосы, стараясь отогнать подступающую истерику. Есть единственный шанс помочь Алле — и потерять его из-за своего эгоизма я не могу. — А если бы твой сын был на месте Лёши, ты бы тоже так легко оторвал его от матери? — спрашиваю осипшим голосом, не в силах справляться с пронизывающим страхом разлуки. Я принимаю очередное глупое решение — кусать руку, протягивающую реальную помощь. Воздуха в просторном кабинете становится катастрофически мало, да и само пространство, кажется, сужается, когда Фёдоров оказывается запредельно близко — настолько, что мне приходится упереться спиной в холодную стену. — Да, если бы речь шла о моём сыне, я бы поступил так же. Не нравится моё решение — ищи свои, — обрывисто, со сталью в голосе шипит у моего уха. — Ещё вопросы? Опирается ладонью о стену, находясь в считанных миллиметрах от моего лица. Я, смотря снизу вверх, замечаю лёгкую небритость, совсем мелкие морщинки в уголках глаз, а в них — много боли, спрятанной за выученным безразличием. — У всего есть цена, — коротко сглатываю третий по важности вопрос. Его решения никогда не подлежат корректировке, этому человеку неизвестно слово «компромисс». И я знаю, что всё будет, как он решил. Единственное, что сейчас вызывает недоумение — зачем? Какое ему дело до моего Алёшки? Да и, кажется, в тот день, как и сейчас, он мало проникся историей Аллы. — Ты права, моя умная училка. Я не благотворительная организация, и, по большому счёту, мне нет дела до этой малолетней подстилки. Но я хочу тебя, — голос ровный, почти бесстрастный. Он говорит обо мне как о товаре на запылившейся полке, зачем-то убирая выбившийся локон мне за ухо. — …Хочу, чтобы ты осталась со мной. Ты похожа на кошку, с тобой уютно. Хочу, чтобы ты всегда была под рукой — или не под рукой. Будешь тешить моё раздутое эго, пока мне это не надоест. Узнаю привычного мне Мирона Фёдорова: перенимающего мои фразы, прямо говорящего о своих желаниях — вот так просто, чуть склонив голову набок, обнажая выступающие вены у небольшой татуировки. Надеюсь, что этот мужчина с горячим нравом быстро поймёт, что любовница из меня — как из него балерина, — и запросит долг деньгами. Готова на любые долги, но не ломать свою психику. Я ненормальная, больная; женщиной меня можно назвать только по физическим признакам, но в вопросах постели я всегда буду куском мяса, не способным на эмоции. Они приходят после акта: боль, ощущение мерзости от самой себя, чувство собственной никчёмности. Но ничего, кроме как согласно кивнуть, мне не остаётся. — Вот и умница. Пацан со своей девкой выезжают послезавтра. У тебя есть время с ним поговорить.

***

Какого чёрта он приехал? При всём желании он бы и сам не ответил. Жизнь вроде вернулась в прежнее русло. Училка каждый день спит в его кровати — и это самое охренительное окончание последних дней. Просто слышать спокойное мягкое дыхание, ощущать тепло хрупкого тела, наполнять лёгкие запахом её волос и просто засыпать рядом. Она действует как лучшее снотворное. С ней на плече всё дерьмо уходит на задний план. В остальное же время она торчит в школе, как будто невзначай стараясь уходить как можно позже. Держится отстранённо, забиваясь в угол, как дикая кошка. И, к её радости, он почти не появляется дома. Приезжает — она уже спит; а когда просыпается он — от неё остаётся только восхитительный завтрак и шлейф аромата духов в прихожей. Время вечернее, солнце садится. Фонари, жалобно треща, блёкло включаются один за другим. Крепко затягиваясь терпкой сигаретой, он стоит, оперевшись корпусом о машину, неизменно холодным взглядом оглядывает выходящую ребятню — не отрывающую взгляда от экранов смартфонов, с нескрываемым облегчением покидающую школу. В груди неприятно заклокотало, а злость сталью в теле заставила каждую мышцу напрячься. Она. Легко спускается вниз по раздолбанным ступеням, придерживая юбку целомудренной длины, обтягивающую шикарные бёдра. Каждый раз заставляет невольно удивляться: какая же она невысокая, хрупкая, лёгкая, как птичка. Сумку, в которой, наверняка, вагон тетрадей, на плече поправляет, не сводя взгляда с того самого очкарика, который был рядом с ней ещё тогда, когда он согласился участвовать в цирке для местного телевидения. Яркая и такая живая, Римма внимательно слушает коллегу, неторопливо шагая рядом с ботаником, который трётся непозволительно близко — настолько, что хочется его довольную рожу об асфальт стереть. Горячей, едкой желчью по венам разливается ревность, когда девушка заливисто смеётся, чуть запрокидывая голову назад, отчего светлые волосы — такие блестящие, шёлк которых он до сих пор помнит на своих пальцах, — соскользнули на плечи, оголяя тонкую длинную шейку, на которой болтается неизменный кулон-сердечко. Какого чёрта она вообще смеётся с ним? Собственнические повадки тянут схватить хрупкую ручку в этом поношенном пальтишке и затащить в машину, а после навсегда запереть в своей квартире, чтобы вот такие ублюдки при виде его училки не пускали слюни. Конечно, у ботаника нет шансов с его недотрогой-училкой. Надежд у очкарика никаких быть не может, но это не отменяет того факта, что он буквально трахает её взглядом сквозь толстенные диоптрии. И будто чувствуя на себе его тяжёлый взгляд, девушка мгновенно с тревогой поднимает глаза и крупно вздрагивает, как от удара молнией, — от былой улыбки ни следа. Понятливая училка тут же сливает своего воздыхателя. Тот не скрывает разочарования, но всё же, поджав губы, грустно пинает камень носком классических туфель, семенит к старенькой машине, которая даже заводится не с первого раза. Ничего, ему не впервой сталкиваться с отказом такой желанной, но неприступной коллеги. И лишь когда настырный ухажёр выезжает со школьной парковки, воровато оборачиваясь, словно в страхе быть замеченной рядом с ним, она несмело подходит. Мужчина отбрасывает окурок в сторону, проходится взглядом по стройной фигуре в длинном сером пальто с большими круглыми пуговицами. Она неловко переминается с ноги на ногу, кутаясь в пушистый шарф. — Вас же в пединституте обучали оказывать первую помощь? — такое неловкое для неё и свойственное для него молчание прерывает Мирон. — Конечно, — отзывчивая Римма с готовностью кивает. — Господи! Кого ты уже покалечил? — озирается вокруг, словно в поисках нуждающегося в помощи. — Никого. Пока, — прячет напряжённые кулаки в карманы штанов. — За хахаля твоего беспокоюсь: вдруг слюнями захлебнётся, а откачать некому. Его изящная училка облегчённо вздыхает, а после одним движением откидывает за спину длинную косу. — Женя просто мой коллега. Он преподаёт информатику. Мы работаем вместе уже кучу лет, наши отношения исключительно рабочие, — она мягко улыбается, словно он сказал сущую глупость и речь идёт о бесполом существе. Значит, бедолага уже не первый год мечтает об очаровательной училке, так легко водящей его за нос, держа влюблённого информатика в кругу «приятелей», даже на секунду не рассматривая его как мужчину. — Вернёмся к уже извечному вопросу: почему стоит тебя хоть ненадолго оставить одну, вокруг тебя вечно трутся какие-то мужики? Она с возмущением распахивает и без того огромные глаза. Забавная. Не хватает только ножкой обиженно топнуть. — Я не сделала ничего плохого! Прекрасно помню и держу договорённость: ни с кем у меня ничего нет. А Евгений просто коллега, и он меня очень выручает. Просто так. Люди иногда помогают друг другу без корысти. Естественно, у неё никого нет. Это было для неё самой простой частью их нездоровых отношений: забитая училка и до него никого к себе не подпускала. — И чем же тебе удружил этот помощничек? — выплёвывает с нескрываемым презрением, а на скулах заиграли желваки. Смотрит с удивлением этими округлыми зелёными глазами на него, в упор не понимая причин его злости, которая тут же сходит на нет, когда он видит, как блондинка, съёжившись, греет дыханием покрасневшие от мороза тонкие пальчики. — Мне выпала честь представлять нашу школу на загородном форуме «Движение вперёд», — забавным тоном пародирует наигранно деловитую речь Ольги Васильевны, директора школы. — Там будет после мероприятия небольшая пресс-конференция с мэром. Я задам ему вопрос от лица нашей школы. Евгений предложил подвезти, потому что до места проведения этого форума мне ехать с тремя пересадками часов пять — и это только в одну сторону. Мужчина невольно усмехается — очень в стиле Глеба. Самые отдалённые, почти глухие места для любых мероприятий массовее двадцати человек. — Со мной поедешь, — строго чеканит каждое слово. Девушка, собиравшаяся возразить, замирает с вдохом в груди, но всё же согласно кивает, сдаваясь. От одной мысли, что ботаник будет ликовать, в своих мечтах трахая его училку во всех возможных позах, кровь закипает.

***

Оглушительно орёт какая-то деланно позитивная музыка о дружбе. На сцену выбегают тонкие, высокие, как струны, подростки-танцоры в странных костюмах, растягивая и без того бесконечное мероприятие. Из интересного здесь — только его училка. В дурацком голубом шёлковом галстуке, как и на всех участниках, вокруг тонкой шеи — болтающийся на груди бейдж с именем, фамилией и номером школы, в которой она работает. И даже в этом несуразном галстуке, надетом поверх идеально отутюженной белой рубашки с воланами, и в привычной по-монашески длинной чёрной юбке она продолжает казаться сексуальнее, чем любая из самых дорогих моделей в его окружении. Ему ничего не стоит зажать её в углу даже здесь, на заднем дворе коттеджа, к примеру, и разорвать десяток крохотных пуговичек на этой чёртовой блузке. Но идея услышать её «да» стала просто маниакальной. Тупо плывя по течению столько лет, сейчас с азартом чего-то хотеть… Он впервые за это время чувствует, что ещё не окончательно сдох. Наверное, поэтому позволяет девушке тянуть время. Рядом с ней хочется жить. До мозга костей педагог, она одна из немногих, кто с интересом смотрит на представление, мягко хлопает в ладоши, на губах — ласковая улыбка. Чтобы мозг окончательно не взорвался от обилия этих дурацких песен и пафосных речей, разрывающих огромные музыкальные колонки по обе стороны сцены; а напряжение в паху спало, он выходит на задний двор и тихо чертыхается, сталкиваясь с табличкой «Не курить». И класть бы он хотел на эти правила, но здесь то и дело снуют дети. Плётся дальше, за периметр элитного коттеджа, в сторону небольшой лесополосы, примыкающей к участку. Идеальное место. Он чиркает зажигалкой у зажатой меж губ сигареты и делает такую желанную затяжку, выпуская плотный дым в холодный воздух. У единственной машины, припаркованной подальше от лишних глаз, — непонятное копошение. Мирон вначале даже внимания не обратил: мало ли, может, какая белка шуршит. Но когда под хорошо знакомым тонированным опелем без номеров мелькает человеческий силуэт в плотной чёрной кофте, он инстинктивно шагает вперёд. — Э! Ты что делаешь? — у бампера машины сидит невысокий парнишка. Бросив на Мирона испуганный взгляд, неизвестный пулей рванул вглубь лесополосы. Играть в догонялки — последнее, чем бы хотел заниматься Фёдоров. Да и вряд ли удалось бы словить юркого парнишку. Он осторожно подходит к идеально отполированному автомобилю, присаживается на корточки, заглядывает под днище и тихо чертыхается: неприятное подозрение подтверждается — под буфером поблёскивает масса спутанных тонюсеньких проводов. Не скупясь на отборную брань, мужчина отходит на безопасное расстояние, на ходу набирая номер, всегда находящийся в быстром поиске. Конечно, выключен. Ну и где его сраная охрана, которой у него как мух? Но решение приходит само. Собственной персоной выходит из тяжёлых железных ворот, нервно потирая бороду, торопливо, в вечной спешке, шагает широким шагом в сторону авто, на ходу прощупывая карманы, очевидно, в поисках ключей. — Стой! — Мирон преграждает политику путь, несильно толкая того в грудь. — Разговор есть. Мужчина сердито хмурит угольно-чёрные брови на уставшем лице, устало матерится и пытается обойти настырного друга. — Вот не до тебя сейчас, Фёдоров, — отмахивается, мысленно решая новые проблемы, которым, кажется, ни конца ни края. — Мои часы приёма ты знаешь. Поглощённый новыми вопросами, он заметно нервничает, в ответ отталкивает Мирона, не в силах сейчас слушать кого-то. Цель одна — как можно скорее свалить отсюда. — Да стой же, придурок! Мирон хватает друга за грудки, отталкивая мужчину назад, отчего тот отлетает на добрые пару метров и приземляется прямо на мокрый асфальт. Темпераментный мэр доходит до максимальной отметки ярости, теряя остатки самообладания и последний шанс на хотя бы подобие диалога. Резко подскакивает, вымещая упорно сдерживаемый адреналин на друге, шипит гневное: «Совсем ёбнулся?», трясущимся от гнева кулаком замахивается. Но Фёдоров ловко уворачивается. Вырывает у не ожидавшего Глеба из руки ключи от машины. Обычно рассудительный и сдержанный политик не в силах критически мыслить, поглощённый приливом ярости, рычит проклятья, ударяет вновь — и в этот раз удачно, — точно в живот. Мирон шипит сквозь зубы, сгибаясь пополам. Озлобленный, всё ещё не восстановивший ни то что мысли, даже дыхание, мэр пытается выхватить злосчастные ключи из хватки татуированных пальцев. Но безуспешно. Даже сейчас, сплёвывая на асфальт сгусток крови, Фёдоров упорно удерживает брелок. Что-то неразборчиво пробурчав, Мирон берёт реванш: изворачивается и наваливается сверху. Подобно приятелю, теряет голову, совершенно забывая, что первоначальной целью был диалог. Несколько раз ударяет политика по лицу. Но даже принимая на себя удары, мужчина пытается в внезапном порыве какого-то юношеского максимализма вернуть своё — выдернуть злосчастные ключи. Запотевшие пальцы скользят по маленькой кнопочке на брелоке — дорогой автомобиль издаёт короткий звуковой сигнал разблокировки, но мужчины не замечают. Однако драка всё же прекращается уже через доли секунды, когда резкий взрыв оглушает обоих, инстинктивно заставляя прикрыть головы руками. Громко настолько, что на следующие пару минут звуки вокруг, кажется, вовсе исчезают. Элитный автомобиль трещит, разрываясь, охваченный языками пламени, наполняет воздух горечью и химическим запахом горелой резины и топлива. Мужчины переглядываются, кажется, забыв, что ещё считанные минуты назад чуть не искалечили друг друга. Оглушённые: в висках пульсирует, а сердце барабанит с бешеной скоростью. Мирон приподнимается, сплёвывая на асфальт пыль вперемешку с пеплом, отряхивается, жмурясь, в попытке справиться с головокружением. — Я ж тебя предупредить, оленя, хотел, — первым приходит в себя Фёдоров, кивком указывая на выгорающую машину, не подлежащую спасению. — Не обязательно для этого было мне челюсть ломать, — Глеб пустым взглядом, не моргая, смотрит на остаток когда-то шикарного автомобиля, кивает, а после шипит от боли, запоздало собираясь ещё что-то добавить. Как раз в этот момент из ворот коттеджа выбегает перепуганный, бледный, как стена, начальник его охраны со своим помощником. Коренастый мужчина с оружием в кобуре сжимает в руке рацию, критически оглядывается вокруг, даёт отмашку помощнику. Тот несмело подходит к тлеющей машине и тихо констатирует, что взрывчатка сработала не в полную силу — нужна детонация. Вдали уже слышен свист сирены пожарной машины. — Глеб Григорьевич, — не решаясь поднять глаз, тихо начинает ответственный за безопасность политика. Глеб собирает волю в кулак, предвзнемогая головную боль, шипит подчинённому: «Помоги встать». Работник услужливо кивает и незамедлительно протягивает руку, помогая начальнику подняться на ноги. Тот едва удерживается на своих двух, покачивается, но довольно быстро собирает себя в кучу. Ярость в карих глазах сильнее физического недомогания. Мужчина, в отточенном мастерстве собирая силу в кулак, ударяет давно работающего на него начальника безопасности точно в солнечное сплетение. Ровно такой же удар, какой ещё пару минут назад словил его лучший друг, сейчас заставляет подчинённого отступить и согнуться от боли. — Уволен, — тихо констатирует он бедолаге на ухо. Глеб Григорьевич коротким кивком даёт приказ появившейся словно из ниоткуда куче своих сотрудников помочь Фёдорову подняться. Но тот отмахивается от услужливых прихвостней мэра. — Нужно свалить. Через пару минут набегут журналисты, — наученный горьким опытом, говорит политик, взглядом указывая в сторону входа в коттедж. Мирон ничего не отвечает, но послушно идёт рядом с товарищем, с которым сегодня в копилку общих историй, где они были на волосок от смерти, добавилась ещё одна. Глеб примирительно протягивает мужчине пачку сигарет, и тот, совершенно игнорируя наличие собственных в кармане, берёт одну. Вид обоих оставляет желать лучшего: с кровоподтёками на лице, грязные, с головы до ног в пыли, они неторопливо ковыляют в укромное место, подальше от лишних глаз. Таких в быту чиновника катастрофически мало. — Спасибо, — хрипло выдавливает из себя такие сложные, но действительно искренние слова благодарности Глеб. — Получается, кто ещё чью задницу прикрывает, чинуша? — в свойственной манере хмыкает Фёдоров. Но, на удивление, Глеб не сыплет ответным сарказмом или грубостью. Мужчина устало плюхается на изящную лавочку из тёмного дуба с выгравированной эмблемой элитного коттеджа. — Спасибо, правда, — сдаваясь и стягивая броню, нарост из циничности и жёсткости, политик превращается в хорошо знакомого Мирону Глеба. — Я в лицей к Софии торопился. В унитаз петарду бросила. Отчислять хотят. Вот тебе и три дочери, думал, бед с ними не будет. Мирон тушит сигарету о дорогое лакированное дерево — она мгновенно становится поперёк горла. Если бы его сын был жив, он бы тоже вот так злился на такие проделки чада? Или, видя в нём отражение своего характера, прощал проступки? Наверное, это как с выражением о том, что сытый голодного не поймет. Наверное, он бы не рвал на себе волосы, как Римма, когда слышит, что сын отказывается поступать после школы в институт; или как Глеб, воспринимающий шалости дочерей, как личную трагедию. Он бы дал своему сыну волю идти своим путём, делать и разгребать собственные ошибки, что угодно, лишь бы он просто был… Качает головой, словно пытаясь отогнать непрошенные мысли, и, чтобы не привлекать ненужного внимания и немого сожаления приятеля, в ответ просто пожимает плечами. — А ты с этой бабой всё носишься, — переводит тему брюнет, даже пересиливая себя и прилагая чертовские усилия, чтобы повернуть голову — то ли оглушило его недурно, то ли Мирон хорошо приложил. — Она ведь не шлюха, да? Шалавы не ходят на форумы с вопросами о системе образования. И та, что совершенно не впечатлила Глеба Григорьевича при первой встрече, сейчас становится объектом массы вопросов. Фёдоров находится с женщинами в исключительных товарно-рыночных отношениях, и видеть рядом с ним не путану кажется чем-то сродни нашествию пришельцев. Но скрытный по своей природе Мирон не торопится делиться подробностями личной жизни, меланхолично молчит, каменным взглядом сверля накрытый в зимний сезон фонтан. — Где ты её вообще выцепил? — не унимается политик, болезненно шипя и потирая саднящую челюсть. — Это ж как сосать надо, чтоб заставить тебя сторожевым псом по пятам ходить? Уголок рта Фёдорова коснулась короткая усмешка. Никак она не сосёт. Да и секс с ней — самый посредственный из всех возможных. Но ощущение того, что его училка — просто неоткрытая книга, дарит огромный азарт. А быть терпеливым он умеет, когда цель оправдывает средства. — Что ты вообще в ней нашёл? Баба как баба. Две руки, две ноги… Ничего необычного, — меняет манипулятивную тактику политик, от которого, конечно, не скрылось привилегированное отношение приятеля к молодой учительнице. — У тебя в стриптизёршах бабы получше найдутся. Мирон щурится, словно оценивая уровень манипуляции, и смешливо поднимает брови, наконец отводя глаза от несчастного фонтана. — Не замечал у Эллен третьей руки, — ловко пресекает попытку психологического воздействия Фёдоров, не скрывая саркастического смешка. — Ты в евнухи решил ко мне заделаться, а, чинуша? Так мне пока не нужны.

***

— Когда вернёмся домой, я обязательно обработаю это безобразие! — обещаю мужчине, на лицо которого даже просто посмотреть больно. Сердце не на месте — что-то случилось, но Фёдоров, как обычно, не торопится делиться со мной происходящим. Когда я спросила его об ужасном взрыве, от которого у нас едва не выбило окна, мужчина выразительно поднял брови в наигранном удивлении: «Не знаю, ничего не слышал!» Но сомнений в том, что в произошедшем принимал участие его величество Никому-Ничего-Не-Скажу, нет. Помимо «боевого раскраса», на мужчине сменилась одежда: теперь на жилистом теле болтается рубашка на пару размеров больше, точь-в-точь такая же, как была на Глебе Григорьевиче, что невольно наталкивает на мысль, что это одна из его запасных. На джинсах появились несколько потёртостей, а перепачканное грязью и пылью пальто небрежно брошено на заднее сиденье дорогого кожаного салона. Дорогая из меня медсестра выходит, а ещё кухарка, домработница… Но за те деньги, что мужчина вложил в меня, можно нанять десяток прислуги на каждый квадратный метр. И мысль, что то, чего он ждёт от меня, рано или поздно придётся ему дать, медленно убивает. Мы плавно едем по бесконечной однообразной трассе, которой, кажется, нет ни конца ни края. Каждый думает о своём. Мирон тихонько постукивает пальцами по рулю в такт энергичному рэпу из магнитолы. Поджимает губы, следит за дорогой внимательно, с прищуром пугающих глаз, и я невольно засматриваюсь. Эта неклассическая красота не может не притягивать, и где-то в глубине души я даже понимаю несчастную, по уши влюблённую Кристину. Жадно рассматриваю резкие, угловатые черты лица, ловя себя на мысли, что вообще ничего не знаю об этом человеке. Кроме пары сухих фактов, которые случайным образом всплывали на поверхность. Фёдоров никогда не говорит о себе. А вопросов у меня миллион. Но разве «подстилке» подобается задавать лишние вопросы? Ей полагается только ноги раздвигать в нужный момент, но я даже на это не способна. За окном плавно вечереет, мы въезжаем в черту нашего серого унылого города. Как бы в подтверждение мысли о том, насколько угнетающе это место, в окна начинает бить мелкий дождь — и это в середине декабря. Здесь вообще редко бывает снег. Особенно мрачен город зимой и весной — в бесконечных огромных лужах и куче грязи. Без каких-либо выдающихся достижений архитектуры или развитой инфраструктуры, здесь одно из самых шикарных мест — как раз его клуб. На манер столицы: с шикарным ремонтом, лучшими диджеями, приезжающими сюда из разных уголков страны, — прайс соответствует. Почти все мои знакомые мечтательно отзываются об этом совершенно не трогающем моей души месте. — Почему именно этот город? — вопрос, терзавший мысли всю дорогу, вырывается из губ вне контроля. — Ладно, друг твой — у него политическая карьера, она ступенчата, естественно, в столицу сразу не податься. Но ты… Запинаюсь, сглатываю, боясь сказать лишнего. Касаюсь пальцами холодного стекла, с обратной стороны покрытого миллионами мелких капель. — …Обычно люди с твоим ресурсом выбирают большие города. Моим маленьким негласным хобби всегда было предугадывать реакцию собеседника на сказанное. Наверное, это издержки строгого, временами жёсткого воспитания. Но с Фёдоровым моя проницательность не работает. Ещё ни разу я не попала в точку. Он абсолютно непредсказуем: может, как спичка, вспыхнуть, рассердиться, так и свести всё в шутку — щедро награждённый природой уникально острым чувством юмора. Мужчина впервые за пару часов в дороге одаряет меня взглядом прозорливых глаз. Но за внешним спокойствием будто зреет ураган: губы его изгибаются в асимметричной улыбке, которая заставляет меня впиться резко озябшими пальцами в тёплом салоне в дорогую обивку. — Тебе действительно это интересно? — вопрос не риторический: об этом свидетельствует изогнутая в свойственной манере бровь. Несмело киваю, прикусываю губу, а по спине пробегает холодок недоброго предвкушения. Но в то же время в груди зажигается огонёк любопытства. — Тогда поехали, тут недалеко. Не решаюсь больше открывать рот, стараюсь сконцентрироваться на размытом пейзаже за окном. Мы сворачиваем с намеченного пути, о чём торопится уведомить навигатор в новороченной машине, хотя мужчина едет так уверенно, словно даже с закрытыми глазами сможет найти дорогу в совершенно неизвестном мне направлении. Буквально через десяток минут я шумно сглатываю удушливый ком в горле: Фёдоров паркуется у городского кладбища.