Психопат

Римма испугана: её огромные глаза распахнуты от ужаса, отшагивает от его сумасшедшего приятеля на пару метров назад и инстинктивно потирает саднящее запястье. Ярость мгновенно разливается у него по венам — видеть страх в зеленых глазах, то, как она съёживается, словно ожидая удара, вызывает в нем желание убивать. Ещё никогда Мирон не испытывал такой жгучей злости, граничащей с ненавистью, к единственному другу. Сумасшедшее желание защитить, показать, что ей нечего больше бояться, что ни одна тварь впредь не рискнет и взгляда неправильного бросить ей вслед. Даже если речь идёт об одном из самых близких ему людей. И нет, он никогда не был сентиментальным, не входил в круг мужчин, которые теряют рассудок и впадают в паническую атаку при виде женских слёз. Скорее наоборот, ему всегда были параллельны манипулятивные бабские истерики, но сейчас это совсем другое чувство… Совершенно беззащитная Римма против всего этого чокнутого мира. Мира, где любой его «пёс» может уверенно оставить на её аккуратном лице свою уродскую отметину, а ей хватает широты души не выдавать подонка; в мире, где любой избалованный мажор может насильно затолкать в тачку, раз уж не ведётся на его второсортный флирт; в мире, где совсем ещё сосунки, такие же, как те, что ещё вчера сидели на её уроках, могут зажать её где-то в подворотне. Хорошо знакомое ему чувство: в груди начинает бить адреналин, в висках пульсирует, а руки неподконтрольно сжимаются в кулаки. Сейчас случится приступ. Буквально одна секунда, когда сознание ещё не перешло в стадию безумства, но уже не подконтрольно телу. Глеб примирительно, с долей шутливости и в то же время опаски, поднимает руки вверх, ведь ему хорошо знакомо это состояние Федорова, который может в секунду превратиться в зверя, в больного психопата, но вот только он впервые оказался в поле действия этой агрессии. — Я никакая не клофелинщица! — её привычно нежный и спокойный голосок сейчас дрожит от испуга и обиды. Переводит взгляд с объекта нового надвигающего приступа на обладательницу тихого тембра, от которой совершенно не скрылось его изменённое состояние рассудка, она делает еще шаг назад словно в поисках безопасности, упираясь в стену, обнимает себя за плечи, виновато тупит взгляд, кажется, ругая себя, что вообще рискнула подать голос. Его злость она приняла на свой счёт. И от этого становится ещё дерьмовее, но, вопреки всей статистике собственных срывов, он сдерживается. От напряжения и невыброшенного наружу адреналина сводит челюсти, но он не позволяет себе наброситься на Глеба. Идея услышать хруст бородатой челюсти все ещё звучит соблазнительно, но это ещё сильнее ужаснёт Римму, именно это заставляет его впервые в жизни подавить собственное голодное животное, вожделеющее крови. — Жди меня в спальне, беглянка, — прилагает чертовские усилия, но говорит относительно ровным тоном. Она в смятении, и с удовольствием бы сбежала, но совершенно в другом направлении, об этом свидетельствует грустный взгляд, который она бросает на дверь. — Но я… Мне надо… — от стресса путается в собственных мыслях, нервно отбрасывает длинные волосы на спину и расстроено поджимает губы, словно злясь на себя за трусость перечить ему. Но нет, это не трусость, скорее инстинкт самосохранения. — Я говорю — ты делаешь, Римма, — тон его не терпит возражений. И здравомыслие берет верх: она быстро прошмыгивает в указанном коротким кивком направлении, оставляя за собой лишь такой уже знакомый мужчине шлейф парфюма. Так же неразговорчив Мирон и с другом, прописать которому пару раз по наглому холёному лицу так и зудят кулаки. Плетётся на кухню, потому что за стенкой Римма, которая и так достаточно напугана, не хватало ей ещё услышать лишнего. — В своем офисе там совсем перегрелся? Ты какого хуя творишь? Мирон опирается корпусом о столешницу, скрестив руки на груди, волком смотрит на друга, который, кажется не торопится оправдываться. — Ты только что сдержался, — изумлённо констатирует Глеб, пропуская мимо ушей реплику приятеля, и устало валится на стул. — Хоть понимаешь, что ты только что самостоятельно справился с приступом, старик? Давний друг, видевший Мирона любым, не раз вытягивавший его, совершенно невменяемого, из разных, порой абсолютно необоснованных и легко обходимых стычек, — сейчас его удивлению не было предела. И он искренне рад за давно существующего с клеймом психа приятеля, которого с каждым годом все глубже и глубже затягивало на дно. И этот случай даже не лучик света в данной ситуации, а просто огромный прогресс. — Тему не меняй, ты, кусок говна, напугал мою гостью, — мужчина уже пришел в себя окончательно, но злость почему-то, как это бывает обычно, никуда не ушла. Руки в карманах сжаты в кулаки, на скулах пульсируют желваки, хоть Федоров и мыслит относительно трезво, он сейчас подобен пороховой бочке — никогда не предугадаешь, как скоро рванёт. — Переживёт, — просто пожимает широкими плечами брюнет, не придавая и грамма значимости очередной пассии Федорова. — Как идут дела? — переводит тему, как ему кажется, в нужное русло. Обстановка напряжённая. Словно по лезвию ножа, одно неправильное слово — и новый приступ агрессии. — Извиняйся, — коротко и безапелляционно. Перед глазами все ещё его училка. Испуганная и совершенно беззащитная, она не кричала, не звала его, не сработал самый примитивный рефлекс — попросить о защите. Настолько привыкла расхлёбывать всё сама? — Что? — удивлённо поднимает густые угольно-чёрные брови молодой амбициозный политик, не привыкший признавать себя неправым без сдавливающих горло обстоятельств. — Ещё я перед твоими шалавами не извинялся. Теперь закипать начинает и Глеб, нервно постукивающий пальцами по поверхности стола. Разговор не клеится. — Или ты принимаешь мои правила, или тебе нечего делать в моем доме, — Федоров спокойно пожимает плечами, словно сейчас не намекает человеку, с которым столько пережито за спиной, что он здесь лишний. Спасибо накопленному за годы в политике опыту сдерживать свои эмоции и соглашаться на компромиссы, когда дело касается важных дел. — Ладно, — всё-таки Глебу ещё есть чему учиться в актерском мастерстве, потому что недовольный тон сдержать он не смог, как и ехидный оскал. — Я сюда не шлюшек твоих обсуждать приехал, повторяю: как идут дела? — чеканит каждое слово с нажимом. Федоров хлопает себя по карманам широких домашних штанов в поисках пачки сигарет и тихо чертыхается, когда их не обнаруживает. — В следующий четверг под видом компрессоров для местного производства растаможим огнестрел и перевезём через границу. Свою долю получишь сразу, как всё пройдёт. Глеб без лишних слов понимая друга, по совместительству компаньона в не самых своих чистых делах, протягивает открытую пачку сигарет. — По документам? — серьезно спрашивает, задумчиво потирая густую щетину. — Там все чисто, мой юрист контролирует ситуацию, — с наслаждением крепко вдыхая заветный дым, отвечает Мирон. — Мне пришлёшь копии, — деловито говорит Глеб Григорьевич, привыкший к доскональному контролю всего, особенно того, что может при неправильном раскладе навредить его безопасности. Фёдоров молча кивает, отряхивая сигаретный пепел в небольшую пепельницу. — Людей Артемьева недавно завалили, товар отжали, представляешь? — говорит словно между делом Глеб, с прищуром наблюдая за реакцией друга, которой, кстати, нет. — Не знаешь ли, кто мог пойти на такое дерьмо, рыпнуться на Артемьева? Мирон просто пожимает плечами, словно ему это неинтересно и его совершенно никак не касается. — Я же знаю, что это твоих рук дело, обезьяна носатая! — вскипает мгновенно, ударяя ладонью по поверхности стола. — Ну так если знаешь, хули тогда спрашиваешь? — в той же манере сквозь зубы отвечает Фёдоров. Смотрят друг на друга с вызовом, оба напряжены как струны, кажется, одно неловкое движение — и спусковой механизм активируется с непреодолимыми последствиями. — Ты нахера это сделал? Жить надоело? — искренне не понимая мотивов Мирона, не сдерживая крика, спрашивает Глеб. У него начинается невроз от понимания масштабов надвигающихся проблем, и самый большой раздражающий фактор — спокойствие Федорова, натворившего дел. — Я предупреждал его шестёрку, что так будет, если они ещё раз на мою территорию наркотой барыжить ринутся, — с нескрываемым презрением чеканит мужчина, даже на секунду не раскаиваясь в происходящем. — Да, блять, в ночных клубах всегда будут пытаться толкать наркоту! Не церковь открыл, блять! Ты хоть понимаешь, что творишь? Я заебался прикрывать твою задницу! Дерьмо своё когда творишь, меня же за собой тянешь, — зло выплевывает брюнет, нервы которого уже на пределе. — У меня семья, Мирон, дети, мне ещё есть, что терять, в отличии от тебя! Что из него вырвалось лишнее мужчина понимает мгновенно, когда лицо Фёдорова на считанные секунды искажается болью, но тут же принимает привычную броню безэмоциональности. Глеб поджимает губы, жалея о сказанном, но гордость ни за что за позволит это признать, да и Мирону вряд ли станет от этого лучше. — Не помню, чтобы я когда-то просил тебя прикрывать мне задницу. — Руки в карманах напряжены, кажется ещё одно слово — и драки не миновать. — Какого хера тебе от меня нужно? Деньги за совместные дела ты получаешь, как договаривались, остальное тебе не касается. Вали под юбкой у Эли спрячься, раз такое ссыкло, а от меня отъебись! — Да пошел ты нахер! — Темпераментный политик мгновенно вскакивает, стул под ним громко ударяется о паркет. Хлопок дверей настолько оглушительный, что совершенно неудивительно, если она окажется выбитой с петель, но это последнее, что интересует хозяина квартиры. Ссорились они редко, но всегда метко, иногда доходя даже до обоюдно поломанных носов, и так, наверное, даже проще. Выпустить пар, и после этого сесть за стол переговоров, а из случившейся ситуации только набраться поводов для новых подколок. А сейчас остаётся лишь дерьмовое ощущение, что едва ли не единственный человек, которому было не насрать на него, ушёл. Что же ты за урод такой, Фёдоров? Небольшая стеклянная солонка на столе становится козлом отпущения, мужчина одним резким движением бросает предмет в стену и тот с жалобным звоном разбивается. Судорожно принимается рыскать по шкафчикам — почти в каждом углу его квартиры лежит заветный тюбик с препаратами, выписанными ему психиатрами для контроля того дерьма, которым он наполнен настолько, что сдерживать его в себе не может. Но от поиска столь необходимого ему лекарства отвлекает тихое «Ай!». Оборачивается, глядя на ту, о чьем существовании с ним под одной крышей уже успел забыть. Сидит над осколками, зачем-то прикасается пораненным пальцем к губам. На тонком пальчике — полоска ярко-красной крови. И Мирон мгновенно забывает о том, что злость ещё секунду назад пульсировала в венах вперемешку с кровью. — Ну и какого хера? — спрашивает устало, мгновенно оказываясь рядом, присаживается на корточки около девушки, бесцеремонно хватая её за руку, критично рассматривает совсем несерьёзный порез. — Я хотела осколки собрать, но веника не нашлось, — виновато поясняет, несмело стараясь освободить руку из кольца хватки татуированных пальцев. Наверное, она для Фёдорова всегда будет казаться какой-то инопланетянкой со своей чрезмерной бережливостью, педантичной аккуратностью, обострённым чувством справедливости и вечной жалостью ко всем вокруг, даже самым недостойным. — Ничего страшного, — выдавливает вымученную, но такую красивую, извечно ласковую улыбку. — Твой друг… Мне жаль, что так вышло… Мужчина качает головой и уходит на несколько секунд, возвращается с небольшой пластиковой коробкой, на крышке которой изображен красный крест. — Все нормально, — спокойно заверяет Мирон, берет её за руку и без зазрения совести щедро льет на палец девушки перекись водорода, отчего Римма мгновенно болезненно шипит и машинально пытается вырваться, но мужчина удерживает тонкую кисть. — Терпи теперь, ещё бы в розетку пальцы сунула, — устало качает головой, но все же, как Римма пару дней назад, дует на совсем пустяковую ранку. Она по-детски боязливо зажмуривается, чтобы не видеть ссадины. — А по поводу этого аборигена… У него иногда случается… Может в офисе своем перегрелся, ну или протеин просроченный попался, — говорит мужчина, с сосредоточенным видом клея на порез пластырь. — Этот орангутан только выглядит устрашающе, по факту оно существо безобидное. Римма хохочет, не переставая удивляться умению Мирона сводить в шутку любую неприятность, и он невольно коротко зеркалит её улыбку. — Мне кажется, он хороший человек. — Наверное, ей стоило бы присмотреться к адвокатской практике, такой талант оправдывать чужие ублюдские поступки пропадает. — Он действительно испугался за тебя, думал, что случилось что-то серьёзное. — Такое бывает, когда тебя каждый месяц пытаются убить, — серьёзно кивает, оценивающе осматривая плотно заклеенный лейкопластырем порез. — Куда так торопилась, а, училка? — Мне нужно в больницу к сыну, Мирон, — говорит серьёзно, оглядываясь в поисках настенных часов, которых, конечно, не находит. Плюс один в копилку фактов о необжитости этой квартиры. — Не хотела уходить по-английски, но ты очень крепко спал… Я даже успела в магазин сбегать, оладушки испекла, — почему-то оправдывается, ощущая себя неловко. — Не знаю чем ты завтракаешь обычно, судя по твоему холодильнику — засохшим куском сыра. Мирон мимолетно улыбается, но Римма успевает отметить небольшие едва заметные ямочки на его щеках, которые пропадают так же быстро, как и появились. — Я совершенно всеяден, — честно признаётся Мирон, на мгновение даже немея — ему никогда не готовили женщины. Пару раз пыталась Наташа, но они оба пришли к выводу, что занятие это неудачное. — Значит так, сейчас мы завтракаем и едем в больницу, идёт? Римма поджимает губы и отрицательно качает головой. — Там же полиция, показания давать нужно… — робко отказывается девушка, осторожно, будто общаясь со психом, нервно теребит пластырь на пальчике. — Я и так уже опоздала к назначенному времени. — Хочешь, я прямо сейчас позвоню этим псам и назначу им время? — с вызовом спрашивает мужчина, и Римма прекрасно осознаёт, что он не блефует, поэтому в ответ лишь устало качает головой и принимается сервировать завтрак.

***

— Не было никаких парней, никто на меня не нападал, — нагло врёт Алёшка, уткнувшись взглядом в точку на стене напротив, а мне хочется взвыть от абсурдности! — Шёл по улице, упал — проснулся здесь. Ничего не помню больше. Местный участковый устало вздыхает, постукивая шариковой ручкой по планшету с закреплёнными на нем бумагами. — Упал и прямо на нож? — с наигранным удивлением спрашивает страж порядка, которому весьма надоела возня с моим упёртым сыном. Я бросаю короткий взгляд на Мирона, сидящего в дальнем углу палаты, без всяких эмоций наблюдающего за представлением, устроенным моим нерадивым чадом. — Сам в шоке, — прекрасно понимая, какой бред несёт, Алёша нагло смотрит в глаза то мне, то участковому. — Вероятность упасть на нож мала, но никогда не равна нулю. Устало вздыхаю и откидываюсь на спинку стула. Тру виски, надеясь, что это хоть немного убавит приступ мигрени. — Получается, на вас никто не нападал и я должен сейчас твою маму привлечь за дачу заведомо ложных показаний? — идёт на новую манипуляцию полицейский. Сын лишь едко ухмыляется, враждебно скрещивает на груди руки и наконец награждает взглядом Мирона, которого, кажется, все это время прежде не замечал. — Тут для тебя работка намечается, надо мать отмазать от ментов, — говорит так просто, словно перед ним сидит не участковый, а цирковой клоун. И моему возмущению нет предела, когда я вижу, как Федоров, вальяжно раскинувшийся на стуле, без особого интереса всё это время наблюдавший за происходящим дурдомом, сейчас с трудом подавляет смешок! Да, он не обязан мне совершенно ничем, но я втайне надеялась, что тот поможет мне разговорить моего несносного подростка, чтобы он дал показания и мы все же нашли головорезов при помощи закона. И тут до меня доходит: как же глупо было просить мужчину присутствовать при допросе! Что мог подумать мой сын? Что пока он лежал в больнице с ранением, я развлекалась с Мироном? Боже, ну где моё педагогическое образование было в этот момент?! Ведь это же подросток… — Солнышко, — ласково обращаюсь к сыну, меняя тактику, — хочешь, Мирон выйдет, или выйдем мы оба, и ты всё расскажешь наедине полицейскому? — Может, вы все просто дружно свалите? — не сдается упертый сын. — Мне нечего рассказывать. Ещё некоторое время мы с участковым бьёмся в закрытую калитку, а эти двое наблюдают за нашими стараниями, как за умалишенными. Вскоре полицейский даёт мне бумаги о том, что от свидетельства мы отказываемся, а также не имеем никаких претензий, и я нехотя подписываю их. Если мне казалось, что закончись допрос, которого я так боялась — и станет легче, безбожно ошибалась. Самый сложный момент настал сейчас. Мы с сыном наедине. Я набираю в лёгкие больше воздуха, словно планирую долго говорить, но у меня и слова из себя выдавить не выходит. — Понимаю, как это могло выглядеть, но у меня ничего нет с Мироном, — нарушаю привычную больнице тишину. — Я чуть с ума не сошла, сынок. Обратилась к нему за помощью, не больше… Да, оправдываюсь перед собственным ребенком, но мысль о том, что Лёша отказался свидетельствовать полиции из-за ревности, решив, что я всё это время, пока ему было так плохо, тусовалась с мужчиной, меня убивает. — Ма, ты чё? — в свойственной манере спрашивает Алеша. — Даже если ты замутила с Фёдоровым, я не против. Ты же все эти шестнадцать лет была одна, ты заслуживаешь быть счастлива. Его взгляд… Это не взгляд ребенка, он смотрит на меня очень взросло и осознанно. Когда? Когда мой мальчуган превратился в такого взрослого парня? Тихо шипит от боли в боку, но придвигается ближе и обнимает меня за плечи, а я судорожно пытаюсь поправить позади него подушку и напоминаю, что ему нельзя делать резких движений. — Мам, мне уже не десять лет, я все понимаю. Не буду сбегать из дома или резать вены из-за того, что у тебя появился мужик, не беспокойся. Мы как будто меняемся местами, и я ощущаю себя школьницей, пойманной с поличным. — У меня ничего нет с Мироном! — настырно вторю и чувствую, как краснею перед собственным ребенком. — Ты в этом меня или себя убеждаешь? — не сдерживая смешка, спрашивает сын, в очередной раз за короткое время заставая меня врасплох. — Помнишь, ты мне недавно лекции про пестики и тычинки читала? Главное, не забудь свои советы. Сын прыскает от смеха, припоминая мне мой педагогический провал, когда я, долго собираясь с мыслями, репетируя и подбирая слова, обратилась к нему с разговором, с которым опоздала на добрые пару лет. — Алексей! Ты что себе позволяешь?! — взвизгиваю от возмущения и невольно толкаю сына локтем в бок, отчего от мгновенно шипит от боли, а я вскрикиваю, понимая, что сотворила. Укладываю Алёшку на подушку, судорожно гладя лицо и как мантру повторяя просьбу простить меня. Сын мужественно терпит боль и заверяет, что всё нормально. — Как-то все по-дурацки последнее время. Я ужасно соскучилась по тебе, — честно признаюсь сыну, поправляя на плечах халат и пересаживаясь на стул у кровати. — Борис Сергеевич говорит, что тебя выпишут уже на следующей неделе, и мы обязательно проведем время вместе. Сын хитро прищуривается, разглядывая лампу над белым больничным потолком. — Приготовишь лазанью, и мы будем весь день смотреть Пиратов Карибского моря? — мечтательно спрашивает сын, а я просто киваю. Всё, что угодно, только будь здоров, счастье моё. У меня ведь кроме тебя ничего нет, ещё одного такого раза моё материнское сердце не вынесет. Мы говорим совсем немного, жесткое ограничение по времени, будь оно не ладно. В основном жалуется мне сын: на больничную пресную еду, жёсткий режим, ранний отбой и строгих медсестёр. Целую сына, а он отмахивается напоминая, что уже не ребенок. Только разве это забудешь? Доступное мне время для посещения, увы, подходит к концу, и я вынуждена оставить Алексея. — Ма! — уже у порога окликает меня мой юный бунтарь. — Это чё, у меня теперь от физры освобождение будет? Запоздало оценивает сомнительные преимущества своего нелегкого положения с надеждой ожидая моего ответа. — Ну конечно, — согласно киваю, мысленно ругая себя, что не объяснила сыну процесс его дальнейшей реабилитации. — Когда придёт время, тебе снимут швы и только через пару недель после этого ты будешь заниматься вместе с одноклассниками. Алешка скрещивает пальцы в каком-то замудренном молодежном жесте, который, как я понимаю, обозначает радость. Не сдерживаю улыбки, хотя нужно бы отругать, остудить пыл, сказав, что вместо физической нагрузки он возьмёт больше умственной, но сейчас мы оба слишком уставшие, чтобы читать и слушать морали. Перенесу этот разговор на более благоприятный момент. Отправляю сыну воздушный поцелуй и все же пересиливаю себя, заставляя уйти. Медсестра уже трижды недовольно напоминала мне, что больному нужен покой и отдых. — Ма! Ты же завтра приедешь? — спрашивает, когда я оборачиваюсь. — Ну конечно, родной, — невольно умиляюсь. Нет, все же мой сын ещё ребенок. — Ма! — Я невольно закатываю глаза, держась рукой за дверную ручку, но опять не успеваю покинуть стены палаты. — Привезёшь завтра чипсы? — строит грустные глазки мой несносный юноша. Устало качаю головой, но все же соглашаюсь. — Ма! Только с крабом!

***

Мирона нахожу во дворе больницы, он курит, задумчиво глядя куда-то перед собой. И я невольно замираю, воровато жадно рассматривая острые черты лица: эти очерченные высокие скулы, острый точеный профиль, глаза, обрамлённые густыми светлыми ресницами… Есть в ней что-то притягательное, что-то, что заставляет даже меня, отшельницу, издали разглядывать его. Таких мужчин не встретишь на рекламных билбордах с обнаженным, натёртым маслом торсом, томно смотрящего в камеру и выдавливающего себе на ладони добрую треть флакона шампуня. И не потому что его естественная сила не привлекает внимание, а потому что его уверенность в себе не зависит от мнения окружающих, ему не нужно чужого одобрения, не польстят томные вздохи поклонниц у его фотографий, их с лихвой хватает в реальной жизни. Потирает шею, ненароком приспуская воротник пальто, обнажает небольшую, одну из многих татуировок на его теле. Федоров резко, будто звериным чутьем ощутив взгляд на себе, оборачивается, пробегаясь глазами по моей фигуре, отчего мне становится привычно дискомфортно, а после одаривает вопросительным взглядом. — Спасибо за всё. — под коротким «всё» уже можно сформировать огромный список. — Если бы не ты, я бы за эти сутки, наверное, просто сошла с ума, а ведь ещё недавно мне казалось, что я достаточно сильная, чтобы справиться с любой ситуацией… Спасибо тебе большое, правда. Мне нужно заехать в детский дом, тут буквально пара остановок… А потом вернусь к себе домой. Не хочу больше быть обузой. Я действительно очень благодарна тебе и в любой момент готова вернуть все потраченные на нас деньги. Ну вот, молодец, Римма, ты почти справилась и сумбурным текстом вывалила речь, отрепетированную в длинном больничном коридоре. Мне почему-то тоскливо, что для мужчины я стану разочарованием. Не выйдет из меня путёвой любовницы: с разбитой Фёдоровым солонкой у нас поразительно много общего — сколько не склеивай, радости уже не принесет. Только сломана я гораздо раньше и ремонту совершенно не подлежу. Мирон в привычной ему манере приподнимает широкие брови, демонстрируя удивление. — Конечно, понимаю, что пацан твой не сахар, но чтобы принимать настолько кардинальные меры, — на губах саркастическая усмешка, он совершенно пропускает мимо ушей мою главную мысль. Потому что его мнение для него приоритетнее любого другого. Да, вот он привычный, неизменный Мирон Федоров. В качестве протеста едким колкостям демонстративно закатываю глаза. — Я помогаю пятому детскому дому, — поясняю, нервно прикусывая губу, испытываю дискомфорт — чем меньше мы знаем друг о друге, тем проще оставаться на разных полюсах. Дистанция, Римма, предельная дистанция от этого преемника сатаны на Земле. — Занимаюсь с детьми, негласно веду кружок. Рук не хватает, а ведь этим маленьким людям так нужно внимание, — сдерживать улыбку, вспоминая таких разных, но одинаково прекрасных детей, невозможно. Ужасно соскучилась по привычной мне спокойной жизни. — Сегодня финальная репетиция перед концертом, они будут ждать меня. Я не могу их подвести. Делает последнюю глубокую затяжку, с прищуром холодных глаз рассматривая меня, и остаётся лишь догадываться, какие мысли сидят в этой голове. — И как часто ты гоняешь по самому опасному району в этом городе? — совершенно неожиданно для меня спрашивает Мирон, кажется, абсолютно не впечатлённый моим рассказом о сиротах. Да, детский дом расположен прямо в самом маргинальном районе, где обделённых судьбой детей окружают хрущёвки, плотно населенные наркоманами, алкоголиками и прочими сомнительными лицами. Но если это повод отвернуться от детей, которым так нужно тепло — увольте. — Почти каждый день, — пожимаю плечами, неловко переминаясь с ноги на ногу, выдавливаю из себя глупую улыбку, стараясь сгладить ситуацию. — Не нужно гиперболизировать, вполне нормальный район. Продолжает истязание своим пытливым взглядом, пробирающим до костей, и я невольно ежусь, почему-то не решаясь даже сдвинуться с места. — Садись в машину, мать Тереза, — отбрасывает окурок, привычно вынося вердикт, в очередной раз не оставляет мне выбора.

***

Наверное, впервые у потёртых скрипучих ворот детского дома номер пять паркуется такая дорогая машина, отчего даже ленивый, извечно дремлющий охранник высовывается из подсобки, глазея с любопытством. — Когда там твоя самодеятельность заканчивается? — спрашивает безучастно Мирон, и у меня возникает ощущение, будто он старается не смотреть на битое жизнью здание детского дома. — Я заберу тебя. И только рискни сделать по-своему, альтруистка хренова. Накажу. Мысль, совершенно спонтанная и необдуманная, от этого, наверное, она кажется ещё более правильной, не даёт покоя. — А ты очень сильно занят? — спрашиваю несмело, мысленно готовая к тому, что Фёдоров прямо здесь меня прибьет. — Может, пойдешь со мной? Буквально час времени! Умоляюще складываю ладони у груди, но, кажется, это совершенно не оказывает впечатления на несгибаемого мужчину. — Ну уж нет, — категорично отказывается Мирон. — Как-нибудь без меня. Отвечает так резко, даже на секунду не задумываясь. А мне до боли в груди хочется показать Мирону свой мир. Мир, где есть место любви, эмпатии, бескорыстной заботе о ближнем. — Я очень прошу тебя, — не знаю, как оправдать этот порыв, но даже осторожно касаюсь такой контрастно теплой мужской руки относительно моих ледяных пальцев. — Эти дети просто космически одиноки. Час твоего времени… Он поможет хотя бы на каплю залатать эти дыры в душах. Ну пожалуйста!

***

Он никогда не позволял женщинам манипулировать собой, надутые губы уткой с наигранной грустью, протяжное «ну за-а-й» вызывали только раздражение. Легко спускал на шалав бабки, удовлетворяя блажь на любые материальные капризы, но так же просто и быстро прощался с дурёхами, безосновательно начинавшими думать, что между ними что-то большее, чем взаимовыгодный обмен, пресекал на корню любые попытки его контролировать, проникнуть в его жизнь дальше постели. Стоит ли сейчас считать, что он пошел на поводу у добродушной сострадательной училки? Хотя вряд ли это можно назвать манипуляцией… Он резко отказался, а в её глазищах — отражение грусти и, мать его, жалости. То, как Римма понимающе кивнула, неловко убирая за ушко крученый локон, вывело его из равновесия. Себя пусть пожалеет, благодеятельница херова! Это не он сидит в дерьме, считая, как свои три копейки разделить, чтоб кони не двинуть; это не у него ипотека ещё на двадцать лет! У него вообще всё круто: денег столько, что до конца жизни можно не думать о завтрашнем дне, только внутренний голос гадко шепчет, что радости от этого никакой, и замкнутая в своем мире училка в гораздо большей гармонии с собой, нежели он со своим мнимым благополучием. И тем не менее мужчина сидит здесь: в пахнущем затхлостью актовом зале на потрескавшемся кресле, наблюдая за возней Риммы с кучей детей. Они все совершенно разного возраста, но каждый смотрит на неё с нескрываемым обожанием. Маленькие чумазенькие люди с очень взрослыми глазами скачут по сцене, отыгрывая сказку про Чиполлино. Римма стоит прямо у сцены, её длиннющие светлые волосы, забавно пружинят у неё за спиной при движениях. Она что-то показывает детям, и Мирон не сразу понимает — движения странноватого танца, которые и без того дети знают прекрасно. Совсем миниатюрная, в приглушённом свете красивые изгибы ещё заметнее. Хрупкие плечи, на которых она тянет непосильно много, тонкая талия, кажется, он при желании, сможет легко полностью обхватить двумя ладонями, округлые женственные бедра. Природа была к ней очень щедра. И от этого её одиночество кажется диковинным. С её миловидным личиком и шикарным телом она бы могла без труда окружить свою жизнь сплошными брендами, модными показами и круглогодичным отдыхом где-то на Мальдивах, а пацана своего сдать в какой-нибудь престижный колледж в Англии, но вместо этого она возится с чужими, никому не нужными детьми. Очень разные, в несуразных костюмах, явно сшитых самостоятельно далеко не профессионалами, как говорят — «из говна и палок слеплено». У каждого в глазах неприкрытая обида на весь мир, но когда перед ними ангельская училка, даже их взгляды мягчеют. Что она хотела ему показать, приведя его в это богом забытое место? Может оравой этих брошенных детей планировалось растопить его сердце? В её голове он, наверное, тоже должен начать таскаться с ними, как мама утка с утятами, и каждому терпеливо вытирать сопливые носы? Ну тогда дико промахнулась. У него никогда не было особой любви к детям, они ему просто не интересны. Разве что когда у Глеба родилась первая дочь, он мог подержать её на руках, пока молодожёны тихо шипели друг на друга в бытовых склоках, но при первой же возможности сразу с облегчением отдавал чадо обратно в надёжные родительские руки. Своего же сына он даже не успел взять на руки, но никогда не забудет грустного личика с обиженно приоткрытым ротиком, словно вот-вот, и он заплачет в этом кощунственно крохотном гробике. Он долго смотрел на него, но малютка все не плакал и не плакал… Мягкая ледяная кожа, которая синела прямо на его глазах, Мирон никогда не забудет единственное мимолетное прикосновение к своему сыну, которому даже не успели выбрать имени. Ощущение несправедливости порождало злобу, сдерживать которую он с тех времён так и не научился, и ни толпы мозгоправов, ни куча таблеток — ничего её не может потушить. С того дня ему хотелось отправить на тот свет всех, а особенно себя, потому что он жив, какого-то хера дышит, а этот малыш в голубом чепчике с грустным выражением крошечного лица никогда не дышал без кучи мелких проводов у малюсенького личика. С тех пор он старается сторониться детей и это никогда не вызывало у него особых сложностей. И, наверное, такого урода, как он, ещё попробуй разыщи, но эти дети ему абсолютно безразличны. Конечно, жаль, что так сложились судьбы несчастных сирот, таких же, каких по миру миллионы. Но не больше, чем абстрактных собачек в приютах или умирающих от голода в Африке малышей. И все же он не жалеет, что сидит в этом комично маленьком и до жути неудобном кресле, если перед ним эта красивая птичка, не зажатая, не пытающаяся прятаться, потому что всецело занята чужими детьми, кажется, на время даже забывает что он рядом. Отбрасывает одним движением волосы за спину, осторожно выбегает прямо на забавное подобие сцены и мягко наклоняется, поправляя на маленькой черноволосой девчонке, играющей в сценке помидор, красный платочек. И если он что-то и вынес из этого визита, так это то, что он хочет её. До боли в мышцах, до крошева зубов. Любой. Даже сейчас, в этой дурацкой целомудренной водолазке с горлом и простых джинсах, от желания раздеть, вновь увидеть светлую, почти фарфоровую кожу, сводит скулы. На ней из украшений только крошечные сережки-гвоздики, а выглядит она гораздо дороже самых элитных сук. Он бы дал любые деньги за её согласие. Не фиктивное, когда она просто позволяет взять себя, отключая сознание и превращаясь в секс-куклу, а увидеть ее реальное желание. И это случится. Обязательно случится. Даже если для этого придется подождать. Он будет ждать, потому что игра стоит свеч. Да, она увлечение временное, пару раз её отымеет и пресытится, но сейчас он чувствует себя живым. Ему впервые за столько лет с сумасшедшим азартом чего-то действительно хочется. Наверное, поэтому он и позволяет оттягивать момент неизбежного, потому что, как только получит желаемое, жизнь вернётся в прежнее русло и мужчина продолжит жить по инерции — просто существовать. Вскоре дурацкое представление на сцене заканчивается, и юные актёры в отрепетированном движении кланяются. Римма с восторгом хлопает в ладоши своим подопечным и с воодушевленной улыбкой оборачивается к мужчине, кажется, впервые за всё это время вспоминая о его существовании. Он даже выдавливает из себя скупую улыбку в ответ и без особого энтузиазма поддерживает скупые аплодисменты. Воспитатель уводит детей, и Мирон невольно с облегчением выдыхает. Да, изначальная позиция избегать детей была правильной. Римма обменивается парой слов с вторым воспитателем об организации предстоящего праздника, но когда мужчина оказывается рядом, грубоватая женщина, больше похожая на конвоира, чем на педагога, откланивается. — Римма Станиславовна! — та самая малышка-помидор, только теперь на голове у ребенка не было платка, отчего растрепанные волосики торчали во все стороны. — А мы в среду будем красивые браслетики из бисера плести? То, как меняется девушка, когда рядом с ней оказываются дети — это что-то неимоверное. Она опускается на уровень восторженных детских глаз, смотрящих на неё с обожанием, мягко убирает за ушко пружинку тонких волосиков. — Обязательно, Настюша, вот завтра куплю много самого красивого бисера, а в среду сплетем и браслетик, и бусы, договорились? Ребенок согласно кивает, а после переводит взгляд на Мирона. — А ты принц нашей Риммы Станиславовны, да? — спрашивает малышка, детским вопросом выбивая почву у него из-под ног. — Она у нас самая красивая, — хвастливо говорит маленькая Настя. — Такая же красивая, как моя Барби. Как бы в подтверждение своих утверждений, кроха трясет в воздухе куклой с растрепанными волосами, грязным лицом и потасканным кислотно-розовым платьем. И Мирон впервые в жизни теряется, совершенно не понимая, что ответить маленькому человеку, и единственное, на что его хватает — просто согласно кивнуть, но малышке это оказывается вполне достаточно. — Настасья! — как гром среди ясного неба появляется воспитатель, недовольно шипит на воспитанницу и грубо хватает малышку за тоненькую ручонку. — Кому сказано — идём играть в первый корпус! Римма вздрагивает, инстинктивно касаясь руки горе-педагога, но быстро одёргивает себя. Видимо, её уже ни раз ругали, что лезет в процесс. Воспитатель, полная высокая женщина средних лет, поднимает взгляд на мужчину и шумно сглатывает, видя в его ответном взоре нескрываемый гнев. — Идём, малыш, — четко улавливая причины Федоровской злости, женщина смягчается и удаляется с ребенком. Римма поджимает губы и её живые глаза отзеркаливают его злость на грубость воспитателя, но к этой ярости плюсуется жалость к обездоленным детям. — Познакомься, Мирон, это Ирина Михайловна, директор детского дома, — первой увидев подкравшуюся сзади заведующую, этим, кажется, даже самим Богом брошенным заведением, девушка хватается за возможность разрядить обстановку. Женщина бальзаковских лет растягивает ярко-красные, выведенные за контур помадой губы в отрепетированную дежурную улыбку. — Здравствуйте, — с наигранным дружелюбием говорит лощеная дама, вся с головы до ног увешанная тяжёлыми золотыми украшениями. — Такие гости… Я польщена, Мирон Янович. Змея немного нервничает, перстень свой с огромным камнем на пальце крутит. Правильно, бойся, сука зажравшаяся. Дама знает его и не от Риммы, поэтому голубые глаза с многократными подтяжками блестят алчным огнем. Сучка же прикинула, сколько бабла вытрясет из него слезливыми историями о брошенных детках, финансируют которых из рук вон плохо. В глазах предвкушение новой сумки из тяжёлого люкса, а если даже особо повезет, то и тура куда-нибудь на Бали. — Римма, у Насти косички растрепались, переплети сходи, — не сводя взгляда с заведующей, говорит девушке. И его умная девочка схватывает налету. Быстро учится понимать намеки, коротко кивает и стремительно скрывается. — Что ж, Ирина Михайловна, все всрато у вас так? — зло шипит Мирон в момент распахнувшей от ужаса глаза директрисе. — Крыша течет, тараканы, мебель старая, игрушек у детей почти нет, вещи ношенные-переношенные, зато ты, мразь, ни в чем себе не отказываешь. Женщина тяжело дышит, открывает рот от возмущения, но не успевает излиться негодованием. — Это же твой мерс припаркован у чёрного входа? Разве на ставку в сорок тысяч можно позволить себе такое авто? Давай, спизди и скажи, что я не прав, — говорит с нажимом, грубо сжимает локоть женщины. — Мне ничего не стоит тебя не просто с продавленного жопой кресла скинуть, я ж тебя посажу к хуям собачьим, если ещё хоть копейку у детей украдешь, поняла меня? Ирину Михайловну крупно трясет, она на грани истерики, но старая сука даже в этом состоянии расчетлива, и оглядывается ему за спину в надежде, что вернулась жалостливая ко всем на свете Римма, которая, конечно же, тут же бросится грудью её защищать. — Машину сегодня же выставляешь на продажу. Даю неделю, чтобы на вырученные деньги залатали крышу. На новую мебель, шмотки и игрушки детям выделю, но если хоть копейка мимо пройдёт, рой себе могилу руками, — даёт четкие указания Мирон, время у него, действительно, ограничено. Сейчас вернётся его святоша, которой происходящее здесь мало понравится. Мужчина отпускает локоть любительницы чужих денег и не без усмешки наблюдает, как символично побрякивают на ее сморщенной руке безделушки. — И с сегодняшнего дня кружок, который ведёт Римма, финансируется детским домом, — да его бесит, что училка, живущая от зарплаты до зарплаты, покупает всякую ерунду сюда, а ещё сильнее бесит, что деньги его категорически брать отказывается, в то время как эта престарелая сука возит свой зад в люксовом авто. — Завтра приедет мой человек и в каждом углу твоего сарая установит камеры с прямой трансляцией, и не дай бог ещё раз увижу, что кто-то из твоих шавок детей обижает. Ясно выражаюсь или что-то разжевать подробнее? Женщина быстро кивает, и во взгляде её появляется облегчение, заставляющее Мирона обернуться, чтобы подтвердить свои догадки. Ну конечно. Училка. Глаза её счастливо блестят, но эмпатичная Римма сразу чувствует подвох — в её взгляде отражается лёгкая тревога и беспокойство. — А мы тут с Ириной Михайловной замечательно побеседовали, да, Ирина Михайловна? — с нажимом спрашивает Мирон, и женщина судорожно кивает, натягивая на ботоксное лицо выстраданную улыбку.

***

— Скажи, они прекрасны! Все такие разные, но каждый — маленький мир! — девушка, кажется, может бесконечно долго говорить о детях, которые растут, взрослеют и покидают это место у неё на глазах. Мирон задумчиво кивает. Ему нравится то, какая она счастливая в этот момент, что не пытается держать дистанцию, не прячется, не замыкается в себе. — Вот скажи, ты же не пожалел, что пошел со мной? Да, об этом он точно не пожалел. И пусть маленькие несчастные люди не произвели на него ожидаемого ею эффекта, зато порядок в этом филиале ада наведёт. Хоть какой-то толк от его бессмысленного существования. Они вообще по-разному на мир смотрят. Там, где Римма видит счастье и доброту, он — сплошное дерьмо и прогнившую систему. Как и сейчас. Она в экстазе от общения с детьми, а он хочет убивать от всей этой вонючей гнили. — Нет, не пожалел, — серьёзно отвечает мужчина и мгновенно подхватывает за талию подскольнувшуюся на первом зимнем льду девушку. Как дежавю: страх в её глазищах и нездоровая дрожь по телу, но мороз тут не при чем, как и страх упасть. И Мирон тихо чертыхается сквозь зубы, когда училка мгновенно зажимается, осторожно кладя свои ледяные руки поверх его, чтобы несмело оттолкнуть. — Спасибо тебе за помощь, — не спеша садиться в его машину, она отшагивает назад, упираясь бедрами в капот его авто. — Отвези меня, пожалуйста, домой. Ко мне домой. Он мгновенно закипает. Ну и какого хера? Неужели в своём сраном клоповнике ей комфортнее, чем у него? Но отпустить девушку не даёт собственное эгоистичное желание видеть её, такую уютную в домашней пижаме. И пусть он трезво понимает, что секса между ними не будет, перспектива просто уснуть с ней на плече кажется куда более заманчивой, чем трахать шлюх ночь напролёт. — Я, кажется, говорил, что возвращаться домой тебе опасно, склероз мучает? — и без того хреновое настроение мужчины мгновенно упало к нулевой отметке. И хуже всего, что приходится врать, чтобы удержать её ещё хоть ненадолго рядом. Навряд ли эти сопляки могут быть опасны, но и Римма — последнее, чем ему хочется рисковать. Этой игрушкой он ещё сам не насладился, чтобы отпускать. — Мне и так до твоей святости далеко, а когда голодный, ещё сильнее крышу рвёт, да и тебя скоро ветром сносить начнет. Поужинаем и ты вернёшься в мой дом. Можешь не бояться, я держу своё слово и тебя не трону, пока ты сама не будешь к этому готова, — опаляя контрастным декабрьскому холоду горячим дыханием шею девушки, он этим недовольным тоном все же заметно обнадёживает Римму. Она обиженно молчит всю дорогу, и хер с ним, пусть сидит обиженная, злая, какая угодно, но рядом. С ней его внутренние монстры ведут себя гораздо сдержаннее. *** За эти дни я далеко продвинулась в изучении местных ресторанов. С чистого нуля. Здесь не так пафосно, как в прошлом месте, где мы успели побывать после того, как нас чуть не пристрелили бандиты. Ещё один дорогой ресторан. Атмосфера показной роскоши, дорогая мебель, вычурный интерьер — всё как бы намекает, что я по статусу не соответствую ни этому месту, ни Фёдорову. Вкусно пахнет свежесваренным кофе, и со временем всё же невольно расслабляюсь в мягком уютном кресле подо мной, устало наблюдая как за огромными панорамными окнами смазанной линией одна за другой второпях проезжают машины. — И всё-таки я не понимаю, почему он так категорично отказался давать показания, — без аппетита ковыряя вилкой пасту, заказанную мне Мироном после отказа вообще что-либо есть, мой вопрос робко нарушает размеренный ритм сверхмодного ресторана. — Я, конечно, не кандидат педагогических наук, — после нескольких секунд тишины, когда я уже и не ждала ответа, откладывая приборы, с свойственной усмешкой начинает Мирон. Он все же читал моё личное дело и весьма внимательно, раз уж сейчас так легко апеллирует к выдержкам из него. Меня это пугает. — …Но, думаю, он прекрасно знает нападавших, поэтому и молчит, — уверенно говорит Федоров, делая глоток чёрного кофе. — Мусорнуться — это не по-пацански. Вот и весь мотив. — Глупости! — выходит гораздо резче, чем хотелось бы. — Я прекрасно знаю весь круг общения своего сына! — Это ты так думаешь, — спокойно пожимает плечами Мирон. И эта мысль, которой я даже допустить не могла, проникает под кожу. А что, если Фёдоров прав, и Алёшка действительно знаком с этими головорезами? Но только что может их связывать? — Как тебя вообще занесло в детский дом? — совершенно неожиданно спрашивает Мирон, выводя меня из потока собственных мыслей. — Обычно люди стараются обходить такие места за километр. — Впервые я туда пришла, когда хотела Лёшу отдать, он тогда ещё малюткой был, — не знаю, как оправдать этот порыв, смело смотрю в глаза мужчине, делясь откровением, которое знаю лишь я и заведующая детского дома. Жду от Фёдорова осуждения, привычных мне слов о том, какая же я шлюха, принесла в подоле и не справилась, но ожидаемой реакции нет. Мирон смотрит серьёзно, чуть нахмурившись, он терпеливо ждёт, когда я продолжу. — Но не смогла. Увидела этих детей. Во взглядах — вселенская обида у каждого, они совершенно не реагировали на меня, привыкшие, что на них приходят поглазеть, оценить, как игрушек, взвесить, кто достаточно вышел собой, чтобы иметь право на семью, — я до сих пор ненавижу себя за тот момент слабости. — Как представила, что в глазах моего ребенка будет то же отчаяние, что какие-то люди будут на него смотреть, как на зверушку в зоопарке и прикидывать, заслуживает ли он внимания, мне дурно стало. Да и все эти истории по криминальным передачам про торговлю детскими органами. Нет, я бы не пережила этого. Может дело в этом чае, по кружке с которым я вожу дрожащими пальцами, чёрт знает какие травы туда добавили, а может просто усталость всегда молчать о себе делает свою роль, но я смело делюсь пережитой болью с Федоровым, потому что не представляю собеседника надёжнее него. У меня нет даже малейшего страха, что об этом разговоре узнает кто-то посторонний. — Когда мы проходили практику для института, я ни на секунду не колебалась с выбором места. Так и осталась помогать, — борясь с отсутствием аппетита, отправляю в рот креветку и медленно пережевываю, в памяти прокручивая события многолетней давности. — Оно затягивает. Я даже хотела усыновить мальчишку. Мирон коротко усмехается, словно какие-то его догадки подтвердились. Смотрит на меня внимательно, изучающе, чуть наклонив голову набок. В приглушённом свете его глаза кажутся тёмными, как морское дно. — Дай угадаю: ты, наверное, была тем самым ребенком, таскающим домой миллион бродячих собак и кошек? — Не в том русле мыслишь, — этот вопрос почему-то поднимает внутри меня протест. — Это решение было очень взвешенным и обдуманным. Я тогда только относительно встала на ноги, Лёша в сад пошел, и прекрасно имела представление об ответственности и нагрузке, которую беру на себя. Запоздало замечаю, что в зале остаёмся мы одни. За окнами смеркается, вечер вступил в законное право. — …Я тогда только ипотеку взяла, по финансовой стороне мне было отказано, да и к мальчику стала присматриваться другая семья. Конечно, приоритет был отдан ей. Мне хотелось узнать о его дальнейшей судьбе, но Ирина Михайловна строго запретила даже спрашивать о нем. Сказала не сыпать ребёнку соль на рану, мы были очень привязаны друг к другу. Мужчина не задаёт уточняющих вопросов, лишь задумчиво смотрит куда-то перед собой. — Знаешь, он мне часто снится. Прошло столько лет, он уже взрослый юноша, а я до сих пор вижу его во снах десятилетним мальчишкой с каштановыми, всегда торчащими во все стороны волосами, — обнимаю себя за плечи, невольно стараясь укрыться от ощущения собственной ошибки и всепоглощающего чувства вины. — Вроде расклад самый правильный вышел, а мне всё ещё не по себе. Мирон смотрит внимательно, постукивая татуированными пальцами по белоснежной скатерти, он собирался задать вопрос, когда звонок мобильного прервал его. Наблюдаю, как мужчина тихо чертыхается, но все же поднимает трубку, награждая собеседника на том конце провода раздраженным «слушаю». Задумчиво сводит брови, анализируя полученную информацию, и шумно сглатывает, словно пытаясь переварить ком полученных нелегких вестей. Паника заполняет каждую клеточку тела. Я нетерпеливо ёрзаю за стуле, пытаясь вникнуть в их диалог, но ни черта не понимаю. Только одно — произошло что-то плохое. Не прощаясь с собеседником, сбрасывает вызов, отбрасывая телефон на стол, словно тот обжигает ему ладонь. — Что случилось, Мирон? — заглядываю в лицо мужчине, но тот не торопится встречаться со мною взглядом, лишь губы нервно поджимает, словно взвешивая, говорить ли мне. — Что-то с Алёшкой? Я же вижу, Мирон, не молчи, пожалуйста. Но Фёдоров всё продолжает изнурительную пытку молчанием. Долго смотрит в единственную точку напротив себя, а после трет веки, словно собираясь с мыслями. — У твоего пацана когда-нибудь были проблемы с наркотиками? — вопрос, выбивающий землю у меня из-под ног, от которого перед глазами темнеет, а в лёгких становится катастрофически мало воздуха.