Психопат

Мужчины пожали друг другу руки и в привычной манере перекинулись колкостями. Я видела их мельком, кивая наставлениям Настасьи Филипповны, но не заметить перемены настроения на лице Глеба было невозможно, когда Мирон протянул ему что‑то. Мне показалось, что это была какая‑то бумажка. Мэр сглотнул, взгляд стал тяжёлым, хмурым — от былого веселья не осталось и следа. Я помахала через окно дорогого автомобиля перекрестившей нас вслед Настасье Филипповне. Обстановка оставляла желать лучшего. Оба молчали, а в этом молчании — тяжесть, сдавливающая плечи даже мне. Водитель, строго облачённый в синий деловой костюм, осторожно ведёт машину, с каменным лицом следит за дорогой. Рядом — Мирон с той же серьёзностью, которая искрится в воздухе электрическими импульсами. — Ко мне поедем, тем для разговора накопилось много, — понуро бросает Глеб, даже не оборачиваясь в нашу сторону с переднего пассажирского сиденья. Фёдоров смотрит куда‑то перед собой отстранённым взглядом, поджав губы, запоздало кивает. И мне почему‑то ужасно всё происходящее не нравится. Как будто, пока мы были в хуторе, всё было как‑то проще, легче. И что такого они прочли на этом чёртовом листке? А может, и не было никакой бумажки, а у меня слишком бурная фантазия? Устало опустив голову на сильное мужское плечо, я вдруг почувствовала, как по телу разливается неожиданное тепло — едва ощутимый короткий поцелуй коснулся моей макушки. Подняв глаза, я замечаю в зеркале заднего вида взгляд мэра: брови удивлённо приподнялись, в уголках губ дрогнула короткая улыбка, но он промолчал. А я чувствую, как к щекам приливает краска, словно я в этом дорогом салоне голая сижу. В гнетущей тишине время будто замедлило ход, но это ощущение оказалось обманчивым: вскоре водитель аккуратно паркуется у высоких ворот огромного особняка. Автоматические ворота поднимаются, и мы въезжаем в такой же громадный двор — живое воплощение роскоши. Я не в силах сдержать восхищения с восторгом оглядываюсь вокруг. Широкие вымощенные брусчаткой дорожки, заботливо расчищенные от снега, ведут к огромному двухэтажному дому. По обе стороны дорожек — несколько узорчатых лавочек, рядом с которыми растут высокие ели, обмотанные мягким белым светом мигающих гирлянд. Внутри дом такой же роскошный, в полной мере демонстрирующий богатство хозяев. Осторожно шагаю вслед за мужчинами по мраморному полу, боясь ненароком что‑то задеть, потому что каждый предмет мебели здесь — целое состояние. — Лен! — негромко зовёт Глеб, но голос его в огромном помещении отдаёт эхом. — У нас гостья. Посидите, о своём, о бабском, почирикайте, мне нужно с Мироном поговорить. Кажется, его никто не услышал, но мужчины смело оставили меня в давящем одиночестве. Я, не прекращая удивлённо глазеть на вычурную обстановку вокруг себя, осторожно присела в большое кресло, обтянутое бархатом, рядом с низким столиком из цельного куска окаменелого дерева, на котором в вазе стоит букет лаванды, аромат её ласкает обоняние и хоть немного помогает расслабиться и отделаться от ощущения, будто я попала в средневековый замок. — Святая мужская наивность — верить в то, что все женщины могут подружиться по щелчку пальцев, стоит им только заговорить о сумочке из новой коллекции. Я инстинктивно подняла голову к источнику приятного мелодичного звука: скользя наманикюренными пальчиками по перилам, в зал спускалась невероятной красоты женщина. Короткие чёрные волосы едва касаются плеч; карими кошачьими глазами с прищуром, таким схожим с мимикой Глеба, по мне оценивающим взглядом проходится высокая брюнетка. От этого взгляда мне откровенно не по себе, хотя я думала, что некомфортнее, чем сидеть в этой пафосной вычурности в одиночестве, быть уже не может, — но я ошиблась. Может. — Можешь не беспокоиться, — выдавливаю из себя дружелюбную улыбку. — Я посижу, подожду Мирона одна. Какая же она высокая, фигуристая, статная! Словно сошедшая с обложки модного журнала, — на стройном теле длинный шёлковый халат; она одним движением откидывает за спину волосы, идеальные, блестящие. — Ещё чего! — разводит тонкими руками; золотой браслет на запястье звякнул в давящей тишине. — Фёдоров впервые на женщину не как на кусок мяса смотрит, а ты мне предлагаешь такой шанс упустить. Пойдём, знакомиться будем. Дефилирует уверенно, даже не оборачиваясь на меня, и я неуверенно всё же следую за ней. Очень тяжёлая у неё энергетика, ровно такая же гнетущая, как и у её мужа. Не зря говорят, что люди за долгое время жизни вместе становятся похожи. Эти даже внешне напоминают друг друга: одинаково тёмные волосы, глаза карие, с презрительным оценивающим взглядом. Я мысленно всеми словами ругаю Мирона, напрочь игнорирующего моё право голоса. И компания жены Глеба мне вовсе не по душе. Женщина проводит меня, как оказалось, на кухню — огромную, в светлых тонах, с кучей техники по последнему слову. — Меня, кстати, Эллен зовут, — бросает через плечо, принимаясь хозяйничать в холодильнике. — Можно просто Эля. — Римма, — тихо представляюсь в ответ, невольно подмечая, что даже имя у меня какое‑то слишком простое, не по статусу дому этой семьи. Ставит на стол пару фарфоровых тарелок с замысловатыми закусками, тянется за бокалами, с весёлым цоканьем опускает их, а после с хитрой улыбкой салютует запечатанной бутылкой вина. — Нет, нет! Я не пью, — уверенно отодвигаю бокал от себя. — Так и я на алкоголичку мало похожа, — она приподнимает аккуратно оформленные брови в наигранном возмущении. — И вообще, твой Фёдоров мне задолжал, отдувайся теперь за него. У нас с Глебом сегодня должен быть день вместе, а этот бедокур, как всегда, все мои планы коту под хвост пустил. — Прости, — шепчу неловко, почему‑то ощущая вину, и втайне надеюсь, что мы скоро отсюда уедем. — Глупости. Твоей вины уж точно в этом нет. А если честно, вообще ничьей вины нет в том, что Глеб бы чем угодно занимался, лишь бы быть подальше от меня. Девушка невесело улыбается, наполняя бокалы бордовым нектаром. И мне становится её жаль: за бронёй внешней холодности — обиженная женщина, в браке которой далеко не всё так радужно, как рисуют социальные сети. — А ты красивая, — резко меняет тему Эллен. — Понимаю, что нашёл в тебе Фёдоров. Волосы шикарные: тяжёлые, густые, длинные, и цвет такой благородный. Какой краской пользуешься? Я знаю этот трюк как никто другой: оставить тишину после болезненной темы — почти что дать немое согласие ворошить собственную душу. — Это мой родной цвет, — отвечаю, чувствуя себя неуютно. Она окидывает меня оценивающим взглядом, будто сомневаясь, верить ли. — Тяжело будет Мирону с тобой — такая молодая… Тебе лет двадцать пять? Отрицательно качаю головой, хотя комплимент от этой королевы не может не льстить. — Тридцать два. Я читала, что у вас есть дети, — теперь уже моя очередь сменить тему разговора, скорее чтобы перестать ощущать себя мухой под микроскопом критического женского любопытства. — О да, у нас их аж трое, — на выразительных губах промелькнула улыбка нежности. — Старшей, Дашке, восемнадцать, Софии — пятнадцать, и Алиске, нашей младшей, — шесть. В глобальной сети полно хвалебных статей о Глебе — какой он прекрасный семьянин, с прикреплёнными фотографиями с супругой. Но о детях — ни слова. — Если у Глеба не выйдет в политике, он может работать ювелиром, — пропускаю короткую улыбку, вдыхая запах дорогого вина. Нет, пить я, конечно, не буду. Эллен вдруг выразительно расхохоталась. Смех её колокольчиком прокатился по просторной кухне. — Фёдоров, когда узнал, что у нас будет третья дочь, сказал так же, — поясняет она, отправляя в рот виноградинку. — Ты, наверное, думаешь, что для дома с тремя детьми здесь слишком тихо? Я улыбаюсь в ответ и честно киваю. Эллен уже не кажется мне такой высокомерной, как вначале. — Даше мы квартиру снимаем в столице, она учится на первом курсе в университете, Соня — в лицее, а Алису свекровь на выходные забрала. Но, поверь, когда все трое дома, здесь настоящий хаос. Старшие привычно скандалят из‑за сумки или косметики, а младшая меняет местами пол с потолком. Но сегодня здесь такая непривычная тишина. От того с какой любовью Эллен говорит о дочерях на душе становится тепло. — …И у вас планировался романтический вечер, который мы так виртуозно испортили, — виновато заключаю я, подпирая ладонью подбородок. — Не переживай, Глеб нашёл бы миллион других отмазок, чтобы свалить, не подвернись вы под руку, — сиплый голос выражает разочарование вперемешку с усталостью; она одним движением опрокидывает в себя бокал. Я не сильна в отношениях, но мне безумно хочется обнять эти тонкие плечи, а ещё выцарапать глаза Глебу, который, видимо, потерял рассудок, если может обижать такую шикарную женщину. — Давно они дружат? — обсуждать отношения выше моих сил: у меня‑то своих нет, чем я могу помочь Эллен? — О‑о‑о, почти столько же, сколько мы с Глебом в браке, — брюнетка с энтузиазмом хватается за возможность уйти от неприятной темы. — Моя семья была категорически против Глеба. Они отвергали его так же сильно, как я его любила. А любила я безумно, до чёртиков — в моём мире больше никого не существовало. А они даже на свадьбу не пришли… Эля постукивает длинными ноготками по полированной поверхности стола, погружаясь в воспоминания. Её взгляд становится рассеянным, устремлённым куда‑то вдаль. — Но когда узнали о моей беременности, оттаяли — даже отдали нам бабушкину квартиру, потому что Глебу тогда ещё нужно было пару лет стоять в очереди на государственную. Он сирота… Мы на радостях взялись за ремонт. Глеб уехал вывозить строительный мусор на свалку за городом, а вернулся не один. Я невольно сглатываю и машинально подношу бокал к губам. По лицу Эллен понимаю: то, что она сейчас скажет, вряд ли будет приятной историей. — Вернулся он с парнем. Хотя правильнее сказать — с телом, — лицо её исказилось болью, я и сама крупно вздрогнула. — С телом, на котором живого места не было — сплошные кровоподтёки и ссадины. Голова пробита, несколько рёбер переломаны. Избили его до полусмерти. Эллен качает головой, словно отгоняя мысли, и лицо искажается, будто при мигрени. Девушка быстро наполнила бокал, но выпить так и не решилась. — Его вывезли умирать. Те, кто бросил его там, считали, что шанса у него нет. Но это же Фёдоров — с ним так просто не бывает. Если когда‑нибудь захочешь убить его, дождись, пока синеть не начнёт, — тон циничный совсем не совпадает с мягкой аристократичной внешностью. Наверное, за двадцать лет с таким человеком, как Глеб, без нароста из цинизма и брони из сарказма не выжить. — Я пришла в ужас, когда Глеб привёз это бессознательное тело в нашу квартиру, — Эля подняла бокал, сделала глоток, затем медленно поставила его на стол. — Я взывала к здравому смыслу и буквально умоляла мужа отвезти его в больницу. Боялась, что за ним придут бандиты или что Фёдоров, в конце концов, помрёт прямо у меня на диване! Но Глеб стоял на своём: его хотели убить, и те, кто вывез его умирать, непременно узнают о поступившем в больницу и вернутся, чтобы завершить начатое. Бокал в руке дрогнул — я поспешно поставила его на стол, чтобы не пролить. Слова Эллен повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. — Глеб его выхаживал, как мог. На дорогие лекарства и хорошие обезболивающие у нас ни денег, ни рецепта не было, поэтому Фёдорову приходилось переносить боль в чистом виде, — тихо произнесла девушка, рассматривая рубиновую жидкость в бокале. — Нужно отдать должное: он боец, и уже на вторые сутки пришёл в сознание. Тогда началось самое сложное: помощь из моих рук он наотрез отказывался принимать. Без посторонней помощи даже приподняться на подушке не мог, а гордости не терял. Так и ждал возвращения Глеба с работы, чтобы элементарно раны перебитовать, поесть и нужду справить. Её история эхом отдавалась в сознании, переворачивая моё представление как о Мироне, так и о Глебе. А ещё я в очередной раз ловлю себя на мысли, что совсем не знаю человека, на плече которого сплю почти каждую ночь. — На Глеба я до чёртиков злилась: беременную, он оставлял меня одну с незнакомым человеком, которого, неизвестно за что, пытались убить! — Она и сейчас этого не понимает — даже спустя годы раздражение читается в том, как она комкает длинными пальцами белоснежную салфетку. — Но это было какое‑то безусловное доверие… Это даже не дружба, какое-то нездоровое братство с первых дней. Слова ей даются тяжело — будто она тащит их из какой‑то тёмной глубины, куда годами старалась не заглядывать. Устало отбрасывает измученную салфетку. — В общем, Фёдоров вскоре даже ходить начал. Держась за стену, матерясь от боли, но ходить… А потом и вовсе восстановился, — Эллен сдула прядь волос с лица. — Фёдоров не местный и планировал вернуться в свой город. Я уж понадеялась, что эта ненормальная дружба на этом закончится. Но не тут‑то было. Я жадно внемлю каждому слову Эллен, потому что вряд ли когда‑то ещё у меня будет возможность узнать что‑то о прошлом Мирона. — Появилась Наташа, — поднесла к губам бокал, сделав короткий глоток, облизала губу. — Да, я знаю, потом случилась эта жуткая история с их ребёнком, — киваю, и голос мой превращается в шёпот. Эля удивлённо вытаращила глаза, а затем с фирменным прищуром ещё раз окинула меня взглядом. А у меня, кажется, начал вырабатываться иммунитет к этому взгляду — он больше не смущал. Или это было действие вина, которое я всё же выпила? — Даже так… Фёдоров рассказал тебе об этом… — ее голос — живое воплощение удивления, которое она даже не пытается скрывать. — Он не просто выделяет тебя из толпы своих шалав — ты для него близкий человек. Теперь пришла моя пора скептически хмыкнуть, но Эллен не обратила на это никакого внимания. — Да, она почти сразу забеременела, и он остался с ней в нашем городе, — она постукивает красными ноготками по накрахмаленной белоснежной скатерти. — Подробностей не знаю, но тот день помню как вчера… Эллен опять берёт салфетку и принимается её рвать на мелкие лоскутки — нервничает. — Знаешь, Римма, мне так стыдно за своё малодушие, но помню, как злилась: Глеб мою квартиру даже без согласования со мной на продажу выставил, чтобы собрать деньги на операцию. Помню, как стояли у юриста, заключали сделку купли‑продажи, а я была в шаге от истерики: нам жить негде, а у нас Дашка — малютка совсем, и идти нам тоже некуда… — Эллен неожиданно запнулась. Я молчала, боясь нарушить этот редкий момент откровения, и лишь осторожно накрыла её подрагивающую ледяную ладонь своей. Эля подняла взгляд и выстраданно улыбнулась. — Боже, какой же эгоистичной идиоткой я была… — сокрушённо говорит она, устало потирая переносицу. — Я это поняла, когда уже держала в руках ручку, чтобы бумаги подписать, и тут Фёдоров позвонил — отбой дал, сказал: деньги больше не нужны. Больше не для кого деньги собирать. Её глаза наполнились слезами, но девушка не дала им воли. Вместо этого она выпрямилась, расправила плечи. — Это был переломный момент. Знаешь, я считаю, что люди не меняются — обстоятельства могут лишь снять с них маски. Так и было с Фёдоровым. Она тянется к одному из шкафчиков и достаёт пачку сигарет. Бросая короткое: «Вообще я почти не курю», — вынимает тоненькую сигарету. — Кажется, осознав, что ему больше нечем рисковать, он как с цепи сорвался. Стал мутить дела непонятные и в них за собой Глеба тянуть… Лёгкий наклон головы, затяжка, медленный выдох дыма — он щекочет мне лёгкие, но я сдерживаю подступающий кашель. Дым струится неровно: она затягивается слишком часто, будто пытается заглушить что‑то внутри. Пальцы чуть дрожат, но она тут же сжимает их крепче, стараясь взять себя в руки. — Я не откровенничаю вообще ни с кем, но ты, Римма, располагаешь. Я понимаю, что в тебе нашёл Мирон, — она улыбается как‑то грустно. Мне хочется на воздух — чтобы всё услышанное переварить. Но вместо этого я пересиливаю себя: делаю ещё глоток терпкого дорогого вина. По телу прокатывается тёплая дрожь. — Я хочу, чтобы ты понимала: Фёдоров — жестокий, страшный человек, способный на ужасные поступки, и тебе придётся с этим смириться, Римма, — она поднимает на меня серьёзный взгляд. — У тебя нет выбора. От таких, как он, не уходят, собрав вещички и хлопнув дверью, — только если он сам отпустит. Только что тогда от тебя останется? Мне хочется фыркнуть и возразить. Я к нему ничего не испытываю, и эти нездоровые отношения не оставят во мне следа, но почему‑то не решаюсь и слова произнести. — Я не пыталась тебя напугать, просто предупреждаю: иногда лучше не лезть не в своё дело. Я в браке двадцать лет и до сих пор не знаю, чем наверняка зарабатывает мой муж, и, наверное, к лучшему, — стряхнула пепел в стеклянную пепельницу, кивнула вверх, указывая на второй этаж, где скрылись наши мужчины. — Там решаются совсем не детские вопросы. У меня никогда не было подруг. Я не люблю сплетни, со мной не поговорить о новом сезоне женского сериала или последнем показе мод, да и не до дружбы мне было. Но с Эллен как‑то проще. Мы молчим пару минут — короткая пауза, чтобы каждая собрала мысли воедино. А потом разговор клеится сам собой: общих тем у нас оказалось гораздо больше, чем может показаться с первого раза. Мы обсуждаем мужчин, детей, книги, и я даже не замечаю, как теряю счёт времени.

***

— Ну ты посмотри: Чип и Дейл решили к нам снизойти, — с несвойственной ей эмоциональностью разводит руками Эллен, когда видит на горизонте мужчин. — Двое из ларца! — подхватывает шутливую манеру Римма, и девушки звонко хохочут. Мужчины переглядываются, не сразу понимая причины приподнятого женского настроения. — Это что за дуэт великих юмористок? — Мирон вопросительно приподнимает бровь, замирает на пару секунд, не веря своим глазам, рассматривает хихикающую Римму. Она — его рассудительная, всегда такая собранная училка — пьяно хохочет, отпуская глупые шутки. — Сударыня, да вы в щепки! — он прищурился, наклоняясь над девушкой, убирая с лица непослушную прядь. Глазища зелёные блестят с задоринкой, щёки раскраснелись, длинные волосы рассыпались по плечам… Она, определённо, обворожительна даже в этом состоянии. — Тебе показалось! — она рассмеялась невпопад. Мирон переводит взгляд уже на вторую виновницу торжества: Эллен выглядит гораздо трезвее, но она определённо тоже далека от состояния «стеклышка». — Ты нахрена её набухала? — вопрос короткий, с недовольным кивком. — Сколько она выпила? — Да буквально два бокала! — раздражённо бурчит в ответ супруга Глеба, тянется за пачкой сигарет. Для совершенно непьющей Риммы эти два бокала стали огромной дозой. — Да, Лен, это вообще что за херня? — кажется, отошедший от шока, Глеб резким движением вырывает из рук жены сигареты, комкая несчастную пачку. — Я, когда сказал «почирикать о своём, о бабском», я не имел в виду ужраться в сопли! И какого хера ты опять куришь? Ты мне что обещала? — Ну вот такие вот мы, синички‑алкоголички! — со смешком отвечает брюнетка, с вызовом смотря в глаза супругу. — И ты мне тоже много что обещал! Мирон приподнимает за локоть Римму в немом призыве встать. Становиться свидетелем очередного раздора в семье друга ему хотелось меньше всего. — Поехали домой, пьянчуга, — он придерживает слабо стоящую на ногах блондинку. Он бросает другу, что вернёт машину, как только заберёт из автосервиса свою, и отмахивается, когда Глеб вновь предлагает дать своего водителя. Что нет ничего отвратительнее пьяной бабы, Мирон заучил ещё давно. Но сейчас оказывается, нет ничего очаровательнее пьяной женщины, к которой лежит душа. — Мирон Янович! — с задоринкой начинает училка, вырывая локоток из кольца его пальцев. — Вы, если напились, ведите себя достойно и прекратите за меня держаться! Я вас не доведу! И он не сдерживает смешка, качая головой, когда видит, как она пытается идти на этих каблучищах, на которых и трезвой с трудом ходит. Через буквально пару метров он ловко подхватывает споткнувшуюся девушку. От неё непозволительно приятно пахнет выпитым вином. Она обводит раскрасневшиеся губы острым язычком, а его фантазия уже рисует этот язычок совсем в другом месте. Её близость сводит с ума. Взгляд пьяный, с расширенными зрачками блестящих глаз, её дыхание, тёплое, прерывистое, он чувствует на себе, губы влажные, чуть приоткрытые, будто хочет что‑то сказать, но не решается. — Как же ты всё‑таки красив, гад, — говорит заторможено, не сводя с него пьяных глаз, ведёт по его скуле пальчиками с этими короткими ноготками в прозрачном лаке. — Передай выпитому «Шато Марго», что я польщён. Чтобы усадить блондинистую бестию в машину, вместо того чтобы наброситься на манящие губы, понадобились зверские усилия. Но стоит им лишь сесть в комфортабельный салон, она сама тянется, впиваясь в ворот его рубашки и притягивая к себе. Целует неумело, но напористо и уверенно, и его уносит. Поддерживая её затылок, глотает её пьяные вдохи, с сатанинским удовольствием впитывая с женских губ запах вина. И училка не робеет, более того — пальчиками, неловко ударяясь о пуговки, принимается судорожно расстёгивать его рубашку. — Ну уж нет, — он перехватывает её тонкие руки, фиксируя их над головой. — Пьяных баб я не трахаю. Римма выдыхает разочарованно, но даже под градусом гордость не теряет: вырвалась, вздёрнула подбородок, резким движением убирая волосы за спину. — Ну и ладно, — шипит недовольно. — Считай, что потерял единственный шанс добровольно трахнуть меня, пока пережитый ужас не жрёт меня изнутри. Вот она, та тонкая грань, с которой она каждый раз соскакивала. — Что жрёт, Римма? Говори! — он инстинктивно её за руку хватает, заставляя смотреть на себя. — Пока ты не начнёшь говорить, я не смогу тебе помочь. И она даже рот открывает, готовая ответить, когда он замечает почти бегущую к машине Эллен. Тихо чертыхается, но покидает салон. — Фёд… Мирон, — женщина прикусывает губу, ловя себя на мысли, что впервые за почти двадцать лет пытается заговорить с другом супруга. Не обменяться парой скупых фраз, а действительно говорить. — Что случилось? — спрашивает обеспокоенно Мирон, снимая с себя пальто и накидывая его на подрагивающие острые плечи Эллен, выбежавшей к нему в одном тонком халатике. Она гораздо трезвее училки, и, кажется, скандал с мужем её окончательно протрезвил. Смотрит на него серьёзно, обнимая себя за плечи. — Я сказать хотела, — прикусывает губу, подбирая слова, а после говорит, как думает: — Не потеряй её, Мирон. — Что такое? За собутыльницу свою переживаешь? — спрашивает с усмешкой, явно недооценивая серьёзность, вложенную Эллен в эти слова. — Дурак ты, Фёдоров, — она отвечает как‑то снисходительно. — В ваших отношениях есть то, чего никогда не будет у нас с Глебом — взаимность. Мне казалось, моей любви хватит на двоих, что ребенок родится, и Глеб остепенится. Не бывает так. Где нет взаимности — только пропасть. Но у вас иначе. Отпустишь её — две жизни сломаешь. Она ведь такая же дура, как и я, — ни с кем другим больше не будет. Ни одного к себе не подпустит. Он хмурит брови, словно не веря, что это говорит Эллен — та самая, что всю жизнь шарахалась от него, как от огня. — Я разберусь в своих отношениях сам, спасибо за советы, Эль, — холодно отвечает в попытке прекратить этот дико неудобный для обоих диалог. И, кажется, не послал он её к чёртовой матери со этими советами лишь из уважения к тому, что она жена его друга. — Вот скажи честно: он же до сих пор мне с каждой юбкой изменяет? Просто шифроваться научился, да? — вопрос, такой унижающий собственное достоинство, срывается с губ раньше, чем она успевает его обдумать. Раньше Эллен часто звонила Фёдорову, когда Глеб не являлся ночевать домой. И чудесным образом её блудный муж всегда, по словам Мирона, оказывался рядом — и так же всегда по разным обстоятельствам не мог подойти к трубке. Однажды она, чтобы развеять зерно сомнений, лежа рядом с мирно спящим на соседней подушке супругом, позвонила Мирону, задав привычный вопрос: «Глеб рядом?» — на что получила такой же привычный ответ, что, конечно, рядом, но отошёл на пару минут. А потом телефон супруга пиликнул гневным: «Жене своей позвони, дерьма кусок». Больше к Мирону она не обращалась. А сейчас спусковой механизм будто сорвался вместе с болезненным вопросом. Даже спустя столько лет предательство простить невозможно. — Я свечку не держал, — чеканит резко, будто отмахиваясь от неё этими словами. — Не мёрзни, Эллен, иди домой. Когда он возвращается на водительское сиденье, Римма уже умиротворённо спит, повернув голову набок. С усталым вздохом он пристегивает ремнем безопасности спящий блондинистый ураган. Набирает хорошо проверенный годами номер, который неизменно с первого гудка принимает вызов. — Не разбудил? — интересуется лишь для приличия, прижимая трубку к уху, другой рукой выкручивая руль, выезжает на дорогу. — Я тебе на почту скинул данные одного человечка. Я хочу знать о ней всё. И не сухие факты, а мельчайшие подробности: чем дышала, с кем дружила, кто вообще рядом был.

***

Глеб стоит, сунув руки в карманы, и глазам своим не верит, наблюдая в окно их спальни. Пальцы непроизвольно в кулаки сжимаются в желании уничтожить лучшего друга. В груди больно сдавливает, когда Лена птичкой подлетает к машине, где сидит Мирон. Запыхавшаяся, тяжело дыша, она что‑то говорит мгновенно вышедшему из машины Мирону. Донжуан хренов — сразу пальто своё снимает, накидывая его ей на плечи. И ему хочется пальто это с хрупких плеч сбросить, а человека, которого еще пару минут назад не просто другом — братом считал, уничтожить. Долго и методично убивать, если он и правда на Ленку его залезть осмелился. В машине одна сидит, в полуметре другая! А что? Удобно! Он ведь всегда был легко вхож в его дом, а Лена… Держалась отстранённо, чтобы не вызывать подозрений? Его верная, ни разу не замеченная за флиртом с другими, не давшая ни единого повода для ревности за двадцать лет… Вдруг это и правда так, и она ему рога с лучшим другом наставляет? Хотя они мало похожи на флиртующих голубков. Они даже смотрятся странно: его шикарная Эллен почти на голову выше Мирона, который, кстати, держится по отношению к его жене на целомудренной дистанции. А может, боится быть замеченным? Настолько глубоко уходит в свои мысли, что даже не замечает, как его же машина под управлением Мирона, срывается с места. — Ты чего? До сих пор злишься из‑за сигарет? Глеб вздрагивает от неожиданности, услышав тихий голосок жены за своей спиной. — И как давно этот урод носатый тебя трахает, Лена? — оборачивается к жене, хватает за руку, прижимая к себе. А она от неожиданности дар речи теряет. — Ты что, совсем с ума сошёл? —вырывает руку, и голос её, обиженный, срывается на крик. — По себе людей не судят, Глеб! Он пытается привести в порядок сбившееся дыхание, а лёгкие, как назло, сводит болью при мысли, что Лена могла с ним обойтись так же, как он и сам поступал бесчисленное количество раз. Имела ведь право после стольких его измен. — Это даже звучит смешно — я и Фёдоров, — Лена пропускает смешок на полных губах, забавно имитируя рвотный позыв. — Даже если Мирон останется последним мужчиной на Земле и от нас будет зависеть выживаемость планеты, человеческий род вымрет. И от этих слов на душе становится легче, и Мирона уже уничтожить не хочется, потому что не врёт она — он это чувствует. — Лен, ты только не уходи от меня, я же сдохну без тебя, — он сокрушённо опускается на колени перед женой, сидящей на кровати, и судорожно целует её руки — такие родные и нежные. У супруги от удивления брови ползут вверх. — Не переживай, даже если я решусь с тобой развестись, имущество делить не будем. Он поднимает на жену непонимающий взгляд, по очереди прижимаясь губами к каждому пальчику. — Какое, к чёрту, имущество? Лен, я люблю тебя. Если тебя потеряю, мне же жить больше незачем, — прижимает жену к себе, упирается носом в острые ключицы. — Не беспокойся, детей тебе тоже не оставлю, — с ухмылкой проговаривает следующую версию. — Лен, вот скажи: ты дура, а? Не дожидаясь ответа, он валит жену на постель, впиваясь в губы поцелуем, задирает шёлк халатика вверх.

***

Я суетливо ношусь по квартире в поисках телефона. Найдя его, критически оглядываю своё отражение в зеркале. Поправляю закрытое платье ниже колена, забрасываю на плечо сумку и уже намереваюсь выйти, как взгляд цепляется за оставленные на тумбочке в прихожей ключи. Мирон опять забыл ключи. Прекрасно! Я и так опаздываю! И как теперь уехать на работу, зная, что Мирон в случае чего даже в квартиру попасть не сможет? Он никогда не возвращался раньше меня, но вдруг?.. Спускаюсь, на ходу звоню Жене с просьбой присмотреть за моим восьмым «А», пока я не доеду. Да уж, Фёдоров, теперь благодаря тебе мне снова придётся отшивать назойливого коллегу, который обязательно будет пытаться выклянчить в качестве благодарности свидание. Добралась до клуба я довольно быстро — уже минут через пятнадцать, стуча невысокими каблуками, перескакиваю по две ступени за раз. Но у одной из приоткрытых дверей я замираю, слыша мелодичные женские голоса, один из которых мне кажется знакомым. — Ну и что здесь изменилось за время моего отсутствия? Кристина. Пассия Мирона. Голос её звучит бодро и весело. Нет, ну я же не упаду до такой низости, чтобы подслушивать чужие разговоры? Поправляю на плече сумку с тетрадями, после — короткий стук в кабинет Мирона. Когда ответа не следует, осторожно приоткрываю дверь. Мужчины здесь нет. Может, и к лучшему. Оставляю ключи на столе, бросая обеспокоенный взгляд на свои наручные часы. Чёрт, опоздаю почти на половину урока. — Говорю же: они целовались! Как сумасшедшие друг на друга набросились! — и я всё же позорно застываю у приоткрытой двери, прислушиваясь к разговору, который мне не предназначен. — Думала, он сожрёт её! Даже двери не закрыли, не до этого им было! Судя по всему, Кристина с подружкой сейчас обсуждают нас с Мироном? К лицу приливает краска, но вместо того, чтобы быть мудрее и уйти, я продолжаю по‑шпионски подслушивать. — Да не может такого быть! Я с Мироном уже два года и знаю, что он не переносит поцелуи в губы! — голос Кристины звучит с истеричным надрывом. — И вообще, клуша эта мне не соперница. Он её с какого вообще колхоза вывез? Я, может, на работе не появлялась, но с Мироном каждый день была. Да у нас секс ежедневный, он в последнее время как с цепи сорвался, приезжает, уже возбуждённый, берёт меня прямо в коридоре… Не в силах больше слушать эту пошлятину, вылетаю прочь отсюда, чувствуя, как краснеют уже не только щёки, но и шея. Я, кажется, вся горю от стыда, унижения и какой‑то непонятной слепой злости. Эта свиристелка силиконовая меня только что обозвала клушей? Но задело меня не это, если уж быть честной, а то, что Мирон с ней… И тут детали пазла становятся на место: он очень часто отлучался куда‑то на пару часов, потом приезжал и сразу шёл в душ. Непонятная злость и на него, и на неё, и на себя выводит из строя, я даже на время забываю, что безбожно опаздываю на работу.

***

Мирон тихо проклинает всё на свете — начиная с галстука на шее, ощущаемого как удавка, заканчивая Глебом, который втянул его в эту хрень. Но он всё же сидит, размашистым почерком вырисовывая на белоснежном листе какие‑то заметки. Сбрасывает очки — те глухо ударяются о стол. Дебаты бурлят где‑то впереди: громкие голоса, размашистые жесты, пафосные фразы — всё это скользит мимо его сознания. Мужчина всё же достаёт из кармана телефон, нетерпеливо открывая сообщение от Риммы: «Ну как проходят дебаты?» Он усмехается и быстро печатает: «Похороны и то веселее». Неотрывно смотрит на экран телефона. Напротив аватарки Риммы появляется значок пишущего карандаша. «А я проверила все тетради, подготовила контрольную для десятого «Б» и приготовила вкусный ужин. Одним словом, я — молодец». И весёлыми смайликами сыплет. «И ещё я устала ждать, когда ты приедешь, чтобы дочитать «Души чёрного народа», поэтому принимаюсь читать без тебя». В сообщении — лёгкий укол. Да, он теперь каждый вечер стабильно проводит дома, а вчера приехал только поздно ночью: проблемы с пожарной системой, возились изнурительно долго. Как наркомана, которого без дозы ломает, его теперь всегда тянет домой — туда, где Римма в своих забавных пижамах, где теперь всегда соблазнительно пахнет выпечкой, где его неизменно ждёт домашний ужин и их спокойный, мирный быт. Уже по негласной традиции каждый вечер они вместе читают. Римма лежит у него на плече, читая дольше, чем он, давая ему возможность вдыхать её потрясающий запах, пальцами перебирать непослушные волосы. Печатает короткое: «Не смей!» — и сам не замечает, что, как последний идиот, улыбается экрану мобильника. Телефон снова жужжит, но диалог он даже не сворачивал, поэтому мгновенно загружаются дерзкое «А вот и посмею» и прикреплённое к нему фото. На стройных коленях лежит развёрнутая книга. И он судорожно сглатывает, замечая, как краешек голубого сарафанчика в мелкий цветочек чуть задрался, обнажая выразительный изгиб женского бедра. Бесконечный процесс изнурительных дебатов прерывается на такой необходимый ему, почти спасательный пятнадцатиминутный перерыв — с которого непременно нужно вернуться всем. Кроме Мирона. Как домой приехал — сам не понял. Застал её заваривающей травяной чай на кухне. Волосы привычно держит на затылке заколка, на теле — этот чёртов сарафанчик, от которого, в частности, у него сорвало крышу. Воздух наполнился ароматом мяты и запахом её духов. Она как раз собиралась поднести чашку к губам, когда почувствовала на себе взгляд. Он стоит, прислонившись к дверному косяку, но поза выдаёт напряжение: руки сжаты в кулаки, взгляд — жадный, горящий, скользящий по её фигуре с откровенной жаждой. — Ой, ты действительно приехал, — улыбается невинно, с толикой нервозности. — Я без тебя прочла буквально две страницы! Этот её извиняющийся тон и тревожно бегающий взгляд… А он сделать с собой ничего не может. Идиотское решение было приехать домой сейчас — нужно было сначала к Кристине заехать. А теперь с простреливающим в паху возбуждением справляться в разы сложнее. — Ты голоден? Ужинать будешь? — инстинктивно отступает назад, впечатываясь спиной в металл холодильника, когда он делает шаг вперёд, оказываясь почти вплотную. Смотрит в зелёные глаза, шумно сглатывает, борясь с желанием опустить бретельку сарафана, обнажить фарфоровую кожу плеча. — Зверски голоден, Римма, — рычит ей в шею, где от нервов жилка запульсировала. Она не сопротивляется, но её едва заметное отрицательное движение головой действует отрезвляюще. Нет, он всё ещё до чёртиков хочет её, но не сделает этого. Ей нужно чувство безопасности рядом с ним — она никогда не отдастся ему по своей воле, пока не начнёт чувствовать себя контролирующей стороной. — Забыл совсем. У меня дела нерешённые есть, — прядь блондинистых волос за ухо убирает. — Вот решу, и поужинаем, и почитаем вместе, договор? Кивает согласно, не сводя с его лица испуганного взгляда.

***

Я не маленькая, и что за дела у него, прекрасно понимаю. И мне почему‑то хочется взвыть от понимания: вот он — накидывает на плечи куртку, чтобы уехать к другой женщине. И на себя, и на него злюсь. На себя больше, потому что ощущение, будто у меня из‑под носа моё отнимают, а я на это смотрю молча. А ещё — разочарование. Следующая эмоция, которую я испытываю каждый раз, когда за ним закрывается дверь, потому что теперь наверняка знаю, куда он уезжает. Кажется, если я снова дам ему уйти — задохнусь. От ревности, ощущения собственной никчёмности и какой‑то глухой жадности: дыхание, касания, близость, которая мне стала ужасно часто сниться, отдавая тяжестью внизу живота, — достанутся другой женщине. — А твои дела совсем не могут подождать? — спрашиваю тихо, но он слышит меня. Застывает, оборачивается, вопросительным взглядом меня одаривает. И вместе с пониманием, что назад пути нет, настигает следующая мысль: я не хочу отступать. Пусть я пожалею о содеянном после, чем буду жалеть о том, на что так и не решилась. Чуть склонила голову, нарочито медленно спустила одну бретельку сарафана с плеча. Мужчина замер. Взгляд скользнул по моему лицу, потом вниз — к обнажённому плечу. Он шумно выдохнул и усмехнулся: — К чёрту эти дела. Ждать инициативы от Мирона долго не пришлось: он тут же прижимает меня к стене и обрушивается сумасшедшим поцелуем на мои губы. Я как будто всё это время нашего немого перемирия только и делала, что ждала этого поцелуя, от которого возбуждением сводит тело. И я завожусь, как нимфоманка, с первого поцелуя, с первых настойчивых касаний. Судорожно глажу сильные плечи, шею, нагло зарываюсь руками под рубашку, веду ладонями по твёрдой жилистой груди. Голод. Сумасшедший, копившийся так долго голод. Совершенно первобытный, дикий. Меня трясёт от этой жадности его губ, сминающих мои с таким напором, что они начинают болеть. Но если прекратит целовать, я, кажется, умру. Трясёт от рук, судорожно блуждающих по моему телу. Горячие мужские руки стягивают вторую бретельку треклятого сарафана, вместе с ним дёргают вниз чашки бюстгальтера. Наглыми руками сжимает почти до болезненности грудь, большими пальцами растирает напряжённые соски, отчего у меня колени подгибаются. Я никогда бы не могла даже представить, что от желания можно плакать, но мои стоны больше похожи на всхлипы. Оторвался от моих губ — отчего я вновь всхлипнула, в этот раз разочарованно. Смотрит на меня исподлобья острым взглядом, дыша так же тяжело, как и я, а после резко подхватывает на руки. Что он принёс меня в спальню, я поняла, лишь когда опустил на постель, и, не давая опомниться, навис сверху. А я, вопреки своим убеждениям, вместо того, чтобы оттолкнуть, принимаюсь расстёгивать мелкие пуговички на его рубашке. Помогает мне, легко разделываясь с рубашкой, отбрасывает её куда‑то на пол. И теперь я жар его тела ощущаю уже кожей. С безумным восторгом скольжу взглядом по сильной груди, забитой татуировками. Легко разрывает хлопковую ткань сарафана — в секунду ставшего тряпкой. Бюстгальтер летит следом. Я под его телом, покрытым мелкой испариной, почти полностью голая. Из преграды — мои белые трусики, под которые мужчина скользит уверенными пальцами. Эти мучительные движения мне уже знакомы, но сейчас они чувствуются острее. И я под этими мастерскими ласками выгибаюсь в спине, запрокидывая голову. Задыхаюсь — мои стоны, наверное, слышны даже соседям, но сделать ничего с собой не могу. Умелые пальцы чуть раздвигают чувствительные складочки, осторожно надавливая туда, где и без того сумасшедшая пульсация. Мне кажется, я сейчас отключусь. Не может быть так хорошо — должно ведь быть больно и унизительно. — Трахну сейчас тебя, Римма, слышишь меня, трахну? — шипит мне на ухо, сдавливая свободной рукой мою шею, другой же продолжает дразнить там, где уже дико чувствительно, но такой долгожданной разрядки не даёт, дразнит. И я киваю, жадно глотая ртом воздух. — Но только когда ты меня об этом попросишь, — хриплым голосом диктует свои правила, надавливая на шею чуть сильнее. До меня запоздало доходит смысл его слов. И я готова зарыдать, когда его дьявольские пальцы прекращают стимуляцию. — Возьми меня, — шепчу, к собственному удивлению, не испытывая унижения. Гордости во мне больше нет — есть такое истеричное желание чего‑то большего, того, что ещё ни разу не испытывала, но понимаю: оно совсем близко. Прикасаясь ладонями к его плечам, притягиваю к себе ближе, прижимаясь промежностью к его паху, напряжение которого я чувствую даже сквозь джинсы. — Сука, — шипит он, торопливо стягивая джинсы с бёдер. И вот теперь мне становится страшно. Сейчас это случится. И мой рассудок готов разорваться: с одной стороны, я безумно этого хочу, а с другой —подступает паника. И будто чувствуя моё состояние, Мирон заполняет меня собой нерезко, короткими толчками. — Блять, как же тесно… Невыносимо тесно, — наклоняется, шепчет мне на ухо и замирает внутри меня. — Тсс, ты делаешь больно сама себе, расслабься. Он целует — уже не так, как целовал до этого. Ласково, мягко накрывает мои губы своими, и я… расслабляюсь. И мне, вопреки всем ожиданиям, действительно не больно. — Умница, Римма, — шепчет довольно с первым рваным толчком. Движения его становятся жёстче, требовательнее с каждым толчком. Вскоре он и вовсе теряет контроль и начинает двигаться в сумасшедшем темпе, а я чувствую, как внутри всё сжимается, отдаёт какой‑то сладкой ноющей болью вниз, и по ногам проходит странная судорога, которой я пугаюсь. Так и знала, что со мной что‑то не так! — Всё прекрасно, ты умница, Римма, — заверяет сквозь сбившееся дыхание Мирон, накрывая мою промежность пальцами. Ласкает резче, чем в предыдущие разы. — Сейчас будет хорошо. И он меня не обманул — это не «хорошо», это настоящий фейерверк. Меня срывает в какую‑то оглушительно адскую бездну. Ослепительно яркую бездну. Всё моё тело нездорово сотрясается, я ощущаю его в себе каждой своей клеточкой, закатывая глаза от экстаза. Он тихо матерится, и я чувствую, как внутри меня выстреливает горячая жидкость. Да, это именно тот момент, ради которого я всё это время пила таблетки.

***

Просыпаюсь, первым делом бросая взгляд на подушку рядом с собой — пусто. Босая шагаю на кухню, но и там никого не нахожу, как и в ванной. Невесело усмехаюсь своему отражению в зеркале. А чего ты ждала, Римма? Кофе в постель и поцелуев вместо завтрака? Это для тебя переломный момент случился, это ты внутреннего монстра задушила, а для него обыденность — трахнуть новую бабу. С этими мыслями, желчью оседающими в голове, начинаю чистить зубы. Но звонок в дверь отвлекает. Я несмело приоткрываю дверь, крепче кутаясь в халат. — Римма Станиславовна? — спрашивает молодой коренастый парень в дурацкой кепке. Киваю. — Доставка для вас. Распишитесь, — протягивает планшет с каким‑то бланком и ручку. Напротив галочки машинально ставлю подпись. — Цветы. Тут указано занести в квартиру, они тяжёлые. Я отступаю, а парень ставит на пол огромную корзину белоснежных роз. Курьер ещё что‑то говорит, но я его не слышу. Когда дверь захлопывается, присаживаюсь над гигантским букетом, осторожно проводя пальцами по нежным бутонам. Пьяно улыбаюсь, впервые испытывая такой восторг от цветов. И не потому, что букет жутко дорогой — я бы радовалась и одинокой ромашке, ведь это цветы от Мирона.