J I N X | V I

Джинкс резко проснулась от призрака пустоты. Ее сердце сжала ледяная рука – пространство под одеялом рядом было холодным и безлюдным. Паника ударила в виски, отчаянный стук в груди. Она не могла поверить: только вчера Вай клялась, что никуда не уйдет, а стоило снять с нее цепи – и кровать опустела. Предательство. Горькое, тошнотворное. Она вскочила, тяжело дыша. Ярость и отчаяние смешались в ядовитый коктейль. Ей хотелось крушить все, снести стены этого логова, лишь бы заглушить грохочущую внутри боль. Джинкс выбежала из комнаты, спотыкаясь о собственные ноги, и вдруг замерла, наткнувшись взглядом на силуэт в полумраке коридора. Прямо перед ней, прислонившись к стене, стояла Вай. Джинкс застыла, уставившись широко раскрытыми глазами. Облегчение нахлынуло такой мощной волной, что подкосились ноги. Она рванула к сестре и вцепилась в нее мертвой хваткой, обнимая так крепко, что кости затрещали, а дыхание перехватило. — Я думала, ты ушла… Я думала, зря я тебе поверила! — вырвался сдавленный всхлип, лицо уткнулось в теплую кожу плеча Ваи. — Тише, Паудер, всё хорошо. Я здесь, — голос Ваи был низким, успокаивающим. Её рука легла на синие волосы Джинкс, мягко поглаживая. — Не хотела тебя будить. Просто нужно было немного подышать. И… нашла пачку сигарет. Не хотела, чтобы ты проснулась от этого запаха в комнате. В пальцах Ваи тлела сигарета. Она сделала глубокую затяжку, дым, словно пелена, окутал её усталое, но нежное лицо. Джинкс, всё ещё дрожа от адреналина, отодрала взгляд от лица сестры и уставилась на пачку. Её губы поджались. — Это гадость. Брось это, — буркнула она, и в её тоне было больше страха, чем приказа. Уголок губ Ваи дрогнул в усмешке. Она сделала ещё одну затяжку, и прежде чем погасить сигарету, наклонилась к Джинкс. Их губы встретились — пылкие, требовательные со стороны Джинкс, устало-нежные со стороны Ваи. И Вай почувствовала это — невероятную сладость, мягкость губ сестры, испорченную горьким, едким привкусом табачного дыма. Это сочетание — такая хрупкая нежность и эта дурацкая, чужеродная горечь — вызвало у неё резкое, почти физическое отторжение. Ей не понравилось. Совсем. Этот вкус не имел права касаться Джинкс, даже так, опосредованно. Она резко, почти грубо, прижала сигарету к бетонной стене, гася её, а затем легким, решительным движением запястья отправила всю пачку в темный угол. Звякнула зажигалка. — Твоя правда. Больше не буду, — сказала она уже серьёзно, без тени усмешки, проводя большим пальцем по нижней губе Джинкс, словно стирая тот самый привкус. Облегчение, сладкое и всепоглощающее, затопило Джинкс. Она прижалась к Вай ещё сильнее, впитывая её тепло, её запах — теперь чистый, знакомый, без посторонней горькой ноты. — Вай… — Да, милая? — У меня появилась идея. Безумная, — прошептала Джинкс, её голос звучал сдавленно от волнения. — У тебя других и не бывает, — Вай продолжила её гладить, и в её словах не было насмешки, лишь привычная, нежность выделяемая только для Паудер. — Давай сделаем парные татуировки? С нашими именами, — Джинкс откинула голову, и в её глазах, влажных от недавних слёз, теперь плясали искры фанатичного восторга. — Чтобы все знали. Чтобы это было навсегда. Настоящее. Чтобы никто и никогда не усомнился, что мы — одно целое. Вай замерла, её пальцы на секунду застыли в синих прядях. Она смотрела в горящий взгляд сестры, видя в нём не просто желание, а отчаянную потребность в доказательстве, в нерушимом знаке. — Ого, — тихо выдохнула Вай. — Я не против. Но… что в этом такого безумного? Джинкс нервно облизнула губы, её пальцы впились в ткань футболки Ваи. — Мы не будем использовать чернила. — Стой, а как тогда? — бровь Ваи поползла вверх. Джинкс потянула её за руку назад, в комнату, и указала на груду медицинских принадлежностей в углу, припасённых ещё со вчерашнего вечера: стерильные бинты, антисептик и… хирургический скальпель, холодно блеснувший под тусклым светом. — Так вот для чего ты всё это тащила сюда! — в голосе Ваи прозвучало не осуждение, а скорее понимание. Вай снова замолчала, обдумывая. На её лице мелькали тени сомнения. Джинкс почувствовала, как сердце ёкнуло: зря сказала. Любой нормальный человек сбежал бы уже. — Куда будем их делать? — наконец спросила Вай, и в её тоне прозвучал неподдельный, мрачноватый интерес. — Стой… Ты… не против? — Джинкс не могла поверить. — Почему бы и нет? — Вай пожала плечами, и в её глазах вспыхнула та самая, знакомая Джинкс, опасная искра. — Будет справедливо. Все будут знать, кому я принадлежу. И кому — ты. Слёзы снова хлынули из глаз Джинкс, но теперь это были слёзы абсолютного, головокружительного счастья. — Я так тебя люблю! Вай притянула её, прижав к себе, и на этот раз поцелуй был глубоким, долгим, без единой горькой ноты — только соль слёз и сладость, чистая и опьяняющая. — И я тебя. И я. Через несколько минут они подготовили импровизированную «студию». Выбрали место — внутреннюю сторону бедра, ближе к паху. Логика была проста: меньше важных сосудов, больше мягких тканей. Хотя кожа у Джинкс была опасно тонкой, почти прозрачной. — Милая, — Вай взяла скальпель, и её лицо стало сосредоточенным, серьёзным. — Я честно хочу это сделать. Но ты уверена? Твоя кожа… Я не хочу причинить тебе настоящую боль. Не ту, что ты ищешь. — Всё хорошо, Вай, — Джинкс обняла её за шею, прижавшись лбом к её виску. — Я доверяю тебе. Только тебе. Ты сделаешь всё правильно. Глубокий вдох. Выдох. Игла шприца блеснула, вводя местный анестетик. Они ждали, пока холодное онемение не расползётся по бедру Джинкс, превращая плоть в неощутимый мрамор. Вай взяла скальпель. Её движения, обычно такие мощные и резкие, теперь были точными и выверенными, как у часовщика. Она посмотрела в глаза Джинкс — и вонзила лезвие. Неглубоко, на сантиметр-полтора, аккуратно выводя первую букву — угловатую, красивую «V». Джинкс следила за каждым движением, не чувствуя ничего, кроме давления и лёгкого тянущего ощущения. Пилотверское обезболивающее работало безупречно. Буква за буквой. V. I. Каждый надрез сопровождался щипком спирта, очищающего края раны, и аккуратным наложением стерильной повязки. Процесс был почти медитативным, ритуальным. — Всё, милая. Теперь твоя очередь, — Вай протянула скальпель ей, её собственное бедро уже было обработано анестетиком. Руки Джинкс дрожали, но не от страха, а от лихорадочного возбуждения. Она сосредоточилась, вглядываясь в кожу сестры. J. I. N. X. Каждая буква — это клятва, высеченная на плоти. Её движения были менее изящными, более резкими, но не менее старательными. Она чувствовала ответственность. После последней буквы она залила раны спиртом, забинтовала и отложила скальпель, её пальцы были в крови Ваи. — Всё, — прошептала Джинкс, глядя на свою работу, а затем на свою ногу. — Теперь ты моя. Отныне и навечно. Вай потянула её в объятия, избегая давить на свежие раны. — Только твоя. И ты — моя. Спустя пару часов онемение прошло, сменившись глухой, но терпимой болью. Они заглушили её таблетками, найдя утешение в близости друг друга. А через несколько дней, когда бинты были сняты, на их коже остались шрамы — не идеальные, немного неровные, но живые. Шрамы-клятвы. Нерушимые. Настоящие. Навеки врезанные не чернилами, а кровью и доверием в самую плоть.